Двенадцатое мая

      Они тут же направились к небольшой полянке между двух каких-то небольших деревьев, положив туда полотенца. И вот, Россия снимает черную футболку, Герман повторяет его действия, а Беларусь что-то неожиданно вспомнила. Она посмотрела за плечо, на парней, на свои руки и, видимо, согласилась со своими мыслями, раз кивнула и тяжко вздохнула.       — Простите меня, я даже и не подумала о том, чтоб взять покрывало и каких-нибудь вкусностей.       Она виновато опустила взгляд, ожидая того, что же ей сейчас скажут на это парни. Молчание. Он переглянулся с Россией и уловил то же, что и у него, недопонимание, после чего решил хоть как-то развеять это неловкое молчание, ведь было заметно, что и она, и русский явно не шибко хорошо себя чувствуют, будто и не живут в одном доме.       — В этом нет ничего плохого, — задал начало Гер, импровизируя последующие предложения, — мы можем и без этого обойтись, — теперь он слегка улыбнулся, дабы показать, что конфеты или печенья не самое важное в этом мини-приключении.       — Ну уж нет! Вы явно проголодаетесь за все те часы, что мы здесь проведем. Нельзя же морить себя голодом! — Она помолчала, но не долго. — Вот что: вы наслаждайтесь водичкой, а я пойду быстренько печенье испеку.       Она кинулась было к знакомым елям, через которые буквально две минуты назад они втроем пролезли, но тут же кинула напоследок:       — Россия, только попробуй с Германом что-то сделать! Я сама лично прослежу за тем, чтоб ты к моей выпечке не прикасался! А я знаю, что ты ее до безумия обожаешь! — Боже, из ангела, она вдруг превратилась в самого предвестника Сатаны! Герман готов поклясться, что не хотел бы получить подобный тон в свой адрес.       — Ладно, ладно, — Россия закатил глаза.       — Смотри у меня.       Теперь лишь трясущиеся елки говорили о том, что всего мгновение назад здесь пробегала белорусская красавица.       Он остался один. С ним. Ну почему она его оставила на растерзание этому коршуну? Хотя если так подумать, он чуть поуспокоился в отличие от пары часов назад. Теперь русский его хотябы ледово-огненным взглядом не буравил. На данный момент он просто стоял, наблюдая за шевелившейся от ели пролетавшего сюда ветерка, травкой. Герман же решил отойти и продолжить раздеваться, уж слишком его интересовало свечение наипрозрачнейшей воды, в которое хотелось погрузиться полностью, давая воде обмыть себя, пока тело само не начнет становиться жидким, как и она.       Стянув с себя СССРовские штаны, которые ему дали еще до перелета на территории Франции, он в одном нижнем белье прошел к воде. Первая нога. Вода теплая. Ее как будто что-то нагревало помимо солнца. Вторая. Прекрасно. Хотелось зайти хотябы по пояс, что в дальнейшем он и сделал, ступая аккуратно по скользким и, в какой-то степени, мягким камушкам, Герман дошел до середины. Вода была примерно до ребер. Она, лаская своими заботливыми волнами, приятно щекотала его живот и руки. Как же сильно хотелось упасть и погрузиться в мысли, но нет, этого делать явно не стоит. Если бы он был один, то это ладно, можно было бы хоть вечность лежать в этой нежной основе жизни, давая ей затекать в твои легкие, но не тогда, когда с ним этот камень.       Слышались всплески воды. «Он тоже зашел» — сразу понял Герман.       И вот, спустя несколько секунд, рядом с ним стоял русский, как и он в одних плавках. Сердце Германа забилось быстрее из-за какого-то страха, который хотел сожрать его без всякого сожаления. Правда было не понятно откуда он исходил. Россия вроде силу не применял, да и спокойный уж слишком. Странно все это. Что-то пугало, может дальнейшие действия, или то, что тот так просто к нему подошел, или то, что не оставил блуждать его одного в лесу, или даже просто само его присутствие.       — М? — Герман не отводил взгляда от противоположного конца берега, он просто задал и так понятный вопрос.       — Поговорить хотел.       — И о чем же? Если ты опять решил попытаться задеть меня, то прекращай, мне все равно. — Как же тяжело было это сказать. Герман еле сдерживался, чтоб не начать заикаться, хотя, по его мнению, это было довольно убедительно.       — И как там у вас жилось? — Россия стерпел такой тон, ибо понимал почему Герман не настроен на доброжелательное общение.       — Хм, если ты про жизнь с Рейхом, то давай расставим все точки над «ё». Я люблю своего учителя, каким бы он не был. Он растил меня, не навязывал мне свою идеологию, более того, я и не знал кем он являлся, не знал, что он вытворял такие ужасные вещи, не знал, что именно он начал войну, я так-то ничего о нем не знал. Но скажу с уверенностью, он прекрасно научил меня всему тому, что знал сам. Помог мне полюбить книги и труд. Конечно, я не раз получал за серьезные и не серьезные вещи, но никогда не считал, что это мне вредит. Скорее даже наоборот.       — Ты ведь в мировую школу не ходил?       — Да, ты прав, я учился на дому.       — Как же ты еще жив-то? — усмехнулся Россия.       — У меня были друзья, немного, но были, так что, я сильно не скучал.       — Что ж, это безусловно плюс.       Пауза пронзила и так не завязывающийся диалог, окончательно добив его. Германия не знал, что ответить русскому, а Россия тоже не до конца понимал, как бы начать хоть какой-то разговор. Так они и стояли, пока Герман не решил сделать поступок, о котором некоторое время назад мечтал, хотя был пунктик, который бы осуществлять ему не хотелось. Он не дурак, так просто умирать в мечтах и раздумьях о недавно случившемся не станет.       Упав назад Герман почувствовал, как его с головой накрыло теплой освещаемой лучами водой. Чувство великолепное, ты будто провалился в пустоты, где есть только ты и больше никого. Вода не пропускает звуков, не дает шанса открыть глаза, не позволяет чувствовать что-то помимо себя. Появляется чувство страха и наслаждения. Мозг понимает, что все под контролем, но вот инстинкт на выживание крайне не соглашался с нынешним положением. Но даже физическая слабость не могла перебороть моральную силу. Герман мог взвешивать решения и идти наперекор себе и кому-либо еще. Вот и сейчас, у инстинкта не было и шанса показать свое «я». Этого хотел сам Герман, так что не стоит вставать на пути.       Но, вдруг, ощущение эйфории резко сорвали.       — Ты в порядке? Боже, я думал ты отключился! Уже начал было паниковать, когда ты около тридцати секунд не вставал! — Россия метался глазами из стороны, редко давая себе возможность посмотреть на Германию.       — Да зачем ты это сделал?! Все было замечательно, но конечно, найдется такой безумец, который предпочтет все испортить! — Герман сам не понимал причины агрессии. Россия ведь хотел… спасти его? Но почему тогда ему так сильно хочется накричать на этого парня? Неужели не смог совладать с собой?       — Придурок! Я хотел помочь тебе! Уж прости, что не бросаю тонущих людей помирать! — Он рассерженный отправился прочь из воды, а Герман лишь посмотрел ему вслед, осознавая, как сильно провинился перед совсем не равнодушной страной.       «Я сам виноват. О чем я вообще думал, когда решил уйти в себя не наедине с собой? — чувство вины нарастало, не позволяя другим мыслям заполнять его голову, — но он ведь и вправду заволновался… все же он не такой плохой каким кажется или пытается казаться.».