Время поэтов

За расследование господин Фролов взялся с неожиданного конца. Вместо того чтобы по горячим следам допросить всех предполагаемых участников студенческой попойки, он попросту приказал запереть двери лицея изнутри. Эффективность, а вернее, полнейшее её отсутствие от данной методы преподаватели наблюдали уже утром за завтраком. Молчаливое возмущение учащихся к обеду сменилось роптанием, а к вечеру переросло в настоящий бунт. На стенах, в коридорах, комнатах отдыха и даже уборной появились прицепленные к стенам чем попало листки с эпиграммами. Преподавателей с утра ещё освистывали на лекциях, а уже к вечеру в их сторону полетела скомканная бумага. Господина Фролова происходящее нисколько не смущало. Напротив, казалось, что этот смешной детский бунт веселит его. Мужчина с интересом вчитывался в написанные разными почерками стихотворные строчки, а некоторые листки он собирал и уносил с собою. После обеда один из лакеев доложил Куницыну, что Степан Степанович сидит у себя в кабинете на диване с закрытыми глазами. Видимо, притомившись за ночь, он попросту заснул. Что тут скажешь? Граф Аракчеев устроил на должность кого-то из своих знакомцев, нисколько не позаботившись о том, как этот человек будет работать. Справится ли. Придется ли ко двору. За весь день, помимо отвратительной привычки закатывать глаза по любому поводу, а то и без оного, Фролов ничем себя не проявлял. Новый надзиратель спокойно прохаживался по коридорам и лишь изредка спрашивал, все ли дети на своих местах. Не отсутствует ли кто. Отсутствовали двое. Уже известный Фролову смутьян Малиновский, твердо решивший держаться до победного конца и склонявший к тому же и своих приятелей. Но его быстро обнаружили у себя в «келье». Обложенного листами бумаги и нервно строчившего обличительные эпиграммы на начальство. Вторым пропавшим студентом числился некто Броглио – француз семнадцати лет от роду, непонятно какими судьбами занесенный в Царское село. Учился он прескверно, язык знал плохо и прилежанием не отличался. Но и карбонарием не прослыл. В бунте участия не принимал по причине какой-то внезапно приключившейся хвори. Степан Степанович отправился проведать лазарет и пропал на добрых два часа. Так и не дождавшись его, Куницын и Будри решились на крайние меры. Начали действовать по-старинке. Выстроили лицеистов парами вдоль обеих стен в узком коридорчике, и всем объявили, что виновные в пьянстве и дебоше будут немедля отчислены. От внимания Будри не ускользнуло, что студенты Пущин и Малиновский переглянулись. И вроде бы даже обменялись какими-то знаками. А вот лицеист Пушкин, до этого стоявший совершенно спокойно, всем видом выражающий непричастность к ночному происшествию, посмотрел вдруг совершенно в другую сторону. Куницын тоже повернул голову, и встретился взглядом со студентом Дельвигом. Стеснительный полноватый юноша, он никогда не отличался озорным нравом. Учился блестяще и слыл паинькой. Да к тому же на него не доносили. Среди убегающих из беседки лицеистов его не было. - Что же, - сокрушенно вздохнул профессор Будри, - мне все ясно. Все могут идти. Кроме вас, господа Малиновский, Пушкин и Пущин. А так же вас, господин Дельвиг. Я в последний раз прошу вас назвать мне того, кто купил для вас выпивку. Ну? Юноша покраснел, затем краска стыда стремительно сменилась какой-то серой бледностью. В коридоре стало так тихо, что можно было расслышать шаги прислуги на лестнице. Ни один лицеист не двинулся с места. - Желаете публичного скандала, извольте, - угрожающе начал преподаватель французского, - я прикажу прогнать через строй каждого «дядьку» в лицее. Тот, кто снабдил вас этим пойлом, в конце концов, сознается! Но в этом случае я не поручусь, что делу не будет дан законный ход. Ведь бутылка рома не могла быть отдана бесплатно. Выходит, деньги на её покупку были попросту украдены из ящика у воспитателя. Если выяснится, что вором был кто-то из обслуги, его ждет тюрьма. А если кража совершена студентом, то… - Оставьте! – Саша резко выпрямился, и отступил на шаг от стены, - лицеист Дельвиг ни в чем не виноват. Он всего лишь ссудил меня деньгами. - И кого же вы послали в лавку? – тихо поинтересовался профессор Куницын. - Сам сходил, - тут же нашелся юноша. - Не подозревал, что вы такой изрядный скороход, - усмехнулся Куницын, - пять вёрст в одну сторону, да потом обратно. И все это за те несчастные полчаса, что вам для прогулки отведены! - Допустим, - перебил его Будри, - а где же лицеист Дельвиг взял деньги? Тут уже гордо выпрямился Антон Антонович, которого друзья иначе, как «Тося» уже давно не величали. - Это гонорар от издателя, - от волнения юноша неловко стянул с носа очки, и принялся протирать стекла, - за мои стихи. Пока Пушкин и Малиновский горячо отстаивали право своего товарища получать деньги от издания собственных стихов и распоряжаться ими по своему разумению, воротился господин Фролов. Заметили его не сразу. Оказалось, что он уже давно стоял в отдалении и внимательно слушал. - А вы говорили, что лицеисты недоедают, - ворчливо посетовал он, обращаясь к Куницыну, - на первые заработанные деньги не колбасы да сыра купили. Сразу с козырей зашли! Ром нынче сколько стоит, рублИ четыре, небось? Вы, господа, лучше бы с водочки начинали. Она и подешевле, и у лакеев по соседству разжиться можно. В лавочку, небось, не набегаешься. - Так вы прикажете отпереть двери? – смущенно спросил Саша, - виновный найден. Наказывайте. - Всенепременнейше! – кивнул Степан Степанович, с интересом разглядывая юношу с непривычно смуглой кожей и курчавой шевелюрой, - как у вас тут наказывать принято? - Карцером, - недобро усмехнулся Будри. - Это вы приберегите на случАй, когда они цыган позвать изволят, - поморщился Фролов. - Во время вечерней молитвы на коленях стоять, - нахмурился преподаватель, - но хочу предупредить, что мера эта должного воздействия на этих троих не имеет. - Все одно пущай постоят, - перебил его надзиратель, - хуже не будет. А дверей вам не отопрут. Напротив, с завтрашнего дня всем лицеистам надлежит попарно везде ходить. И строго придерживаться нового установленного порядка. С утра почитаете, я прикажу в столовой вывесить. Отстояв всю молитву на коленях, никто из наказанных лицеистов ни слова протеста не произнес. Остальные студенты тоже примолкли. Ночью в коридорах было тихо. Лишь парковый сторож, проходя мимо, услыхал, как будто где-то высоко над головой окно скрипнуло. Да быстро успокоился. Ночь выдалась душной. Быть грозе. Не мудрено, что детям после учиненного разбирательства не спится. Подумал, и не стал проверять. Да так и не увидел, как из окна четвертого этажа вывалилась длинная и тонкая веревочная лесенка. Саша бежал по парку. Сперва таился. Старался не слишком громко топать по булыжнику. А как в подлеске очутился, враз про всякую осторожность позабыл. Мчался, не чуя ног. Не мог он сейчас у себя в комнате сидеть. Слово дал. Держать надобно. Была у него одна маленькая тайна, которую не решился поверить даже лучшему другу Ивану. Когда друзья шутили над его задумчивостью и мечтательностью, он ещё признавался, что влюблен. Но когда его расспрашивали, таился. Или смущенно называл на выбор то «Наташу», то «Катюшу». Предоставляя друзьям самим решить, какую из молодых девушек, прогуливающихся по дорожкам Царского села он имеет в виду. Но никогда и не под какими пытками он не признался бы, куда он ходит почти каждый день гулять. Кого бежит спасать сегодня ночью. Да и кому бы он мог рассказать, что полюбил женщину много себя старше? Над ним стали бы смеяться. Или, что ещё хуже, расспрашивать. А это была та дама, честь которой стоила много более, чем репутация какой-то там крепостной актрисы Наташки. Или даже честное имя Катюши Бакуниной, в которую влюблен каждый второй лицеист. У сломанной скамьи юноша чуть замешкался. Осмотрелся и прислушался. Он ещё не знал, что будет делать, когда увидит ЕЁ. И встретятся ли они вообще. Быть может, испугавшись, дама предпочла нынче ночью никуда не ходить. Кто угодно на её месте боялся бы появляться в этой части парка после вчерашнего происшествия. Но она дала слово. А слово этой женщины многого стоило. И тут он увидал меж деревьями чернеющий силуэт. Было темно, но даже сейчас Саша узнал бы ЕЁ издали. Главной его задачей сейчас было не приближаться. Пригнувшись, он как можно тише потрусил между кустами и деревьями, стараясь даже ненароком не выйти на освещенную луной парковую дорожку. И когда до встречи оставалось совсем немного, стало понятно, что он не опоздал. Дама была не одна. Она тихо беседовала с другой женщиной, лица которой в темноте невозможно было рассмотреть. Да и не нужно было. То, ради чего лицеист Пушкин покинул с таким риском для жизни свою «келью», он уже увидел. Он осторожно достал из-за пазухи пистолет, ощупал капсюль. Все было на месте. Хоть сию минуту стреляй. Но тут кто-то ухватил его за плечи и резко оттолкнул назад. Пистолет вылетел из руки, и найти его в темноте было уже невозможно. А обеих женщин отделила от него какая-то черная фигура. Стоявшая дама обернулась на шум. Её собеседницы уже на месте не было. - Ночной Дозор, - прошелестела темнота голосом господина Фролова, - мадам, извольте выйти из Сумрака.