Время поэтов

Очнувшись, он не сразу понял, где находится. Было прохладно и темно. Перед глазами застыло светлеющее предрассветное небо, а весь остальной мир и сам Саша вместе с ним чуть покачивались. Он набрал полную грудь воздуха, но кричать не стал, передумал. Почувствовал запах реки, пота и духов. Почему-то подумалось, что не только запахи, но и звуки много «острее» стали, чем обычно. Во всем теле была неприятная слабость, как после долгой болезни. Голова немного болела и кружилась. Спина затекла от долгого лежания на чем-то твердом. Он попробовал шевельнуться, и тут же задел рукой что-то жесткое и липкое, пахнущее до странного знакомо. Пришлось по-стариковски, кряхтя и морщась, перевернуться на бок. Небо исчезло. Вместо темно синего простора и немногих черно-розовых кучерявых облачков взгляд улавливал только черную стену. Саша попробовал сесть, за что был «награжден» сильнейшим головокружением и приступом тошноты. Ощупал голову. Картуза не было. – Да ты уж в парк без шапки пришел, – раздался над головой голос Степана Степановича, – сам-то встанешь? Саша повернулся и тут же всех увидал. Он сидел на корме длинной многовесельной лодки, какие бывают на каждом большом корабле. Юноша о них много читал и сотни раз представлял себя и своих друзей плывущими по неспокойному штормовому морю. Но в жизни ещё ни разу не плавал. Хотя даже со своим «книжным» опытом сразу понял, что на судне недостает гребцов. Лодка скользила по черной Невской воде между далеких берегов, местами одетых в гранит, местами поросших кривыми ивами, совершенно самостоятельно. Не было не только гребцов, но и самих весел. Это Саша выяснил, когда попытавшись встать, наткнулся рукой на пустую уключину. Рядом с ним на кормовой скамье сидел надзиратель Фролов. Рулевое весло на судне было, но мужчина им не пользовался. Лодка меж тем плыла довольно быстро. Как будто команда гребла изо всех сил. Справа проплыл шпиль Адмиралтейства, чуть поблескивающий в лучах ещё не видного глазу солнца. Уродливой громадой встали строительные леса над полуразрушенным храмом. Длинной вереницей выстроились многоэтажные дома вдоль набережной. Слева в темноте полыхали какие-то костры. То и дело попадались рыбацкие лодки, какие-то плавучие баржи, плоты. Но никто будто бы и не замечал стремительно несущуюся по волнам длинную корабельную шлюпку, полную пассажиров. На соседней скамье, из-под которой Саше пришлось долго выбираться, сидел понурившись «Граф». Он был ко всему безучастен. Задумчиво смотрел на темный берег. Но когда рядом плюхнулся его лицейский товарищ, нехотя подвинулся. Куда они плывут, юноша не знал. Но его это, похоже, мало интересовало. Правда, во время беседы он заметно оживился. И даже посмеялся над своим неуклюжим попутчиком. А также поведал, что перед тем, как сесть в эту самоплавающую лодку, они всей толпой ехали в огромном экипаже без кучера. Путешествие было недолгим, но его самого Фролов забрал из лазарета под утро. Его, и Фому. Оборотень шмыгнул носом совсем рядом в полутьме в знак согласия. Его Саша не стал тревожить расспросами. По его согнутой спине было видно, что «дядьке» не до разговоров. Дамы совершали это путешествие в молчании. Но чтобы добраться до Василисы Прекрасной, нужно было пройти до самого носа шлюпки. Сделать это незаметно было невозможно. «Граф» дал понять, что хочет побыть один, и Саша вновь пересел на корму к Степану Степановичу. – Ты чего скачешь? – недовольно буркнул он, – Выспался, так прояви сочувствие. Остальные глаз не сомкнули. – А куда мы едем? – не слушая его, спросил лицеист. – На Заячий остров. В казарму, – неохотно отозвался мужчина, - пока я по всему Царскому Селу оборотня ловил, пока товарища твоего из лазарета забирал, Тёмные своего директора потревожили. А он инквизицию разбудил. Не пустяшное дело-то выходит! – И что с нами теперь будет? – насторожился Саша, – предупреждаю, нас будут искать. В ответ Степан Степанович так тяжело вздохнул, что Саша тут же понял: никто их с «Графом» искать не будет. Даже если обоих тут же после суда в Неве утопят. Его всю ночь нет в «келье», и никто не хватился. С ними в лодке плывет царица, которую тоже никто не ищет. Если уж она позволяет везти себя непонятно куда, то ему, сыну мелкопоместного дворянина, рассчитывать не на что. Но в это время лодка резко взяла влево и почти тотчас же с шорохом выкатилась на песчаную отмель. Здесь их уже поджидали какие-то люди, стоящие в полной темноте на берегу. Они подхватили лодку и волоком выкатили прямо на сухое место. Осторожно помогли выбраться женщинам. Молча подождали, покуда мужчины сами переберутся через невысокий борт. Потом Фролов, ведьма и ещё кто-то из встречающих зажгли уже знакомый Саше холодный свет, и вся процессия двинулась вдоль высоченной гранитной стены. Мысли разной степени дурости тут же принялись донимать лицеиста Пушкина. Думал он о побеге вместе с «Графом» и Василисой Прекрасной. О том, как отобрать у конвоиров оружие. И даже о том, как самому половчее бросится в черную воду, чтобы уплыть. Но куда он поплывет и кого примется звать на помощь, придумать не успел. Дорога резко свернула несколько раз. Показались высокие каменные ворота. Потом прошли через широкий двор, ещё раз свернули, и оказались перед большой деревянной дверью. Один из конвоиров толкнул створку за которой оказалось большое полупустое помещение. Сашу толкали, тянули куда-то за руку. Ругались рядом полушепотом. Дважды обыскали. И лишь когда все присутствующие вдруг одновременно поклонились и ненадолго застыли, настал покой. Встречал их высокий красивый черноволосый мужчина средних лет. Не обращая внимания на лицеистов и ведьму, он галантно ухватил Василису Прекрасную за руку, и отвел в сторону. Предложил присесть и некоторое время участливо с нею беседовал. Другой мужчина, тоже очень красивый, но уже стареющий и почти седой молча слушал, стоя рядом. Какая-то моложавого вида женщина гневно сверкала очами то на Фролова, то на ведьму. Но близко не подходила. От волнения Саша принялся вертеть головой, и насчитал ещё троих оборотней и одного, как ему показалось, мертвого человека. Который совершенно спокойно что-то строчил в блокноте. Сашу допрашивали вместе с Фроловым. Сперва юноша хотел отмолчаться, но быстро понял, что его оправданий вообще никто не слушает. Когда он упрямился, Степан Степанович говорил за него. А когда надзиратель чего-то не знал, черноволосый красавец сам догадывался, да так, что у юноши дух захватывало. Отчего лицеист Пушкин на себя чужую вину взял? Чтобы времени на допросе не терять. Давно уж понял, что истинное положение дел профессоров мало волнует. Им бы виновного побыстрее найти да покарать. Наказания не строги, так чего же время попусту растрачивать? Отчего студента Дельвига не выдал? Тут Саша сам охотно показал, что «Тося», то есть Дельвиг, поэтический гений и будущий светоч русской мысли. Быть может, Пушкина и вспоминать-то будут лишь потому, что они когда-то вместе в лицее учились. Так чего же такой шанс на бессмертие упускать? Тут присутствующие отчего-то рассмеялись. Когда стали спрашивать, на кой ляд он вообще потащился ведьму казнить, Саша решительно отказался отвечать. Но черноволосый красавец, понимающе кивнув, пояснил для присутствующих, что лицеист Пушкин действовал в порыве страсти. Ни разу так близко к своей возлюбленной не подходил. А тут она сама о помощи попросила. Слушатели даже затеяли небольшой спор, решая, стал бы мальчик стрелять ведьме в лицо, или нет. Пришли к выводу, что не стал бы. Кто человека убить решился, словами не разбрасывается. Сразу из пистолета палит. Юноша хотел было возразить и свое честное имя отстоять, но тут Фролов его весьма неаккуратно к стенке оттолкнул и молчать приказал. А на его месте уже «дядька» Фома стоял. Фому пытали на пару с «Графом». Но в чью пользу судилище выходило, Саша так и не понял. От скуки он принялся рассуждать, кто из присутствующих какому дозору директор. И решил, что это красивый и галантный брюнет, должно быть из «добрых». Из Ночного Дозора. Вон он какой, бодрый до подтянутый. Привык по ночам работать. А этот седой, видимо Дневному Дозору служит. Тёмный. Уставший, серьезный. Лицо недоброе. Правда, по сравнению с присутствующей молчаливой дамой у обоих мужчин лица были просто ангельскими. Но та слушала молча, ни разу не вмешавшись. Должно быть, была она какой-то начальницей над ведьмами. А молчала от того, что её подопечную пока что не допрашивали. Но когда подошла очередь саму ведьму допрашивать, у Саши все внутри закипело. Чухонка Юдита Мяэ, лютеранского вероисповедания, была представлена, как честная женщина. Лучшая ведьма на курсе, она отказалась работать в Дозоре, чтобы не менять вероисповедание. Была пристроена горничной в Царское Село. Действовала строго по Договору. Произвела три каких-то там ритуала, используя имеющиеся у неё разрешения. Вскоре стало понятно, что эта самая Юдита во всем права, и будет отпущена. – Да кто же на такое дело разрешение выдал?! – возмутился он из своего угла, куда его постепенно оттеснили собравшиеся, – Господа! Да вы же на убийство её благословили! На миг стало тихо. Потом мрачная дама, стоявшая все это время молча, коротко распорядилась: «Убрать!»