Время поэтов

Сашу подхватили под руки и поволокли куда-то за поворот. С силой втолкнули в небольшую полутёмную комнату без окон и заперли. В порыве праведного гнева он несколько раз пнул дверь ногой. Потом бросил в ближайшую стену несколько книг и мелких предметов, попавших ему под руку. Но потом, убедившись в бесполезности разрушения с той же энергией пустился на поиски выхода. Никаких других дверей в комнате не было. Судя по виду и наличествующей мебели, это оказалась то ли читальня, то ли классная комната. По стенам стояли шкафы с книгами. Какие-то издания были совсем новые, пахнущие типографией. А какие-то смотрелись старыми, и даже древними. Одна особенно потрепанная книга была вся изукрашена золотом, заперта на две скобы с амбарными замками, да к тому же прикована к своей полке стальной цепью. Саша попытался взломать хоть один засов, но не смог. Лицеист пролистал маленькую книжицу в мягкой обложке под названием «Устав» и нашел её весьма прозаичной. Нет двери, не беда! Всегда есть и другой выход. Помещение можно попросту поджечь. Не бросят же его здесь запертым. В поисках источника света лицеист обшарил все углы. Тщетно. Ни одной свечи, ни масляной лампады, ни даже простенькой лучины. Освещение не имело никакого источника. Над обычными студенческими конторками для письма было чуть светлее, а у черной классной доски, занимавшей всю стену, заметно темнее. Было там что-то начерчено. Судя по характерным обозначениям, география какой-то местности со стрелками и обозначенными редутами. Но Саша, сколько не вглядывался, так и не уразумел, что это за битва. Между шкафами, какими-то портретами и схемами проглядывала покрашенная обычной серой краской стена. На каждом свободном клочке её белели прицепленные записочки. Можно было различить латынь и греческий, угадывались картлийские буквы и что-то, отдаленно напоминающее письмена китайцев. Он смог прочесть несколько латинских строк, но значения этих фраз не понял и бросил. У двери в небольшом, музейного вида шкафу, за стеклом висела обыкновенная метла. Саша сперва поглядывал на неё без особого интереса, но сейчас заметил, что и там внутри тоже что-то написано. Приблизившись, он разглядел висящую на тонкой цепи высушенную голову какого-то животного. Судя по клыкам, плотоядного. На большее его знаний зоологии не хватило, и лицеист мысленно дал себе зарок больше читать, чтобы восполнить эти позорные пробелы. «Боевые амулеты воеводы Дневного Дозора Московии…» Дальше шло какое-то короткое слово и несколько римских цифр. «Переданы на хранение в 839 году от заключения Великого Договора в связи с отставкой». На дне шкафа лежала целая депеша, написанная ровным канцелярским почерком, но Саша ни слова прочесть не успел. Потому, что в это время с треском распахнулась входная дверь, и внутрь буквально ввалилась целая толпа народу. Все вошедшие были одеты одинаково. В темно-синие мундиры, наподобие тех, что носили мелкие чиновники. С собой они принесли хрипящего раненого мужичка, одетого в простое крестьянское платье. Шапки на нем не было, всклокоченные спутанные волосы и всю его одежду покрывала серая пыль. Вся грудь его измятой косоворотки была залита кровью. А из груди торчала рукоятка какого-то строительного инструмента. Вошедшие, шумно переругиваясь, уложили раненого прямо на пол. На Сашу, прижатого к стене дверью, никто и не глядел. А он так был удивлен и напуган, что остался стоять, не решаясь ни уйти, ни заговорить. Следом за мужчинами в комнату вошел черноволосый красавец. Недовольно оглядел раненного, подошел к дальней стене. – Я для кого здесь аршинными буквами написал?! – гаркнул он, указывая на какую-то надпись, сделанную красной краской прямо на стене, – «Ольга в городе по средам!!!» Сегодня что? СРЕДА! Неужто так трудно запомнить? Один день в неделю! Где поймала? – В Исакии. На стройке. – сипло отозвался один из пришедших, несший в руках сразу несколько сабель, – Помилуйте, господин Лефорт! Уж и так стараемся десятой дорогой обходить! – Центр города! – сокрушался брюнет, – Утро! Чего к вечеру ожидать? Начала второй Битвы?! Ты чего без разрешения к людям сунулся, дурачина? Собравшиеся молчали. Раненый хрипел и плевался кровью. А господин Лефорт, кажется, действительно ожидал от него какого-то ответа. Но так и не получив решил проявить милость. Махнул рукой, и мужичок тут же замер. Застыли даже капли крови в воздухе подле его рта. Убедившись в его полнейшей беспомощности, красавец легонько пнул раненого носком сапога, тихо выругался по-немецки и вышел. Оставшиеся служащие разобрали свои сабли и тоже покинули комнату. Никто из них и не подумал запереть дверь. Не веря своей удаче, Саша потихоньку выскользнул в коридор. Стоило инквизиции покинуть казарму, директора Дозоров тут же расслабились. Можно было уже не притворяться, что они могут спокойно переносить общество друг друга. Стесняться было некого. Не принимать же всерьез наказанного на два года лишением доступа к Силе оборотня. Мальчика-лицеиста, ещё не вполне пришедшего в себя, Лефорт всячески обласкал и как мог утешил. Пожаловал одним разрешением на инициацию по доброте душевной. Но на службу пока что не приглашал. Из Царского села не наездишься. Пускай сперва учиться закончит. Спешить было некуда. Вид у новообращенного был не шибко боевой. Ведьма Юдита сама вызвалась с французом заниматься до конца года. С царицей оба директора долго и обстоятельно беседовали. Женщина обратилась за помощью к ведьме не со зла и не по малодушию. Лишь исчерпав все возможные способы вернуть расположение супруга решилась она на это. И Юдита постаралась на славу. Два мощнейших приворота сделали Елизавету Алексеевну неотразимой. Мужчины глядели на царицу, затаив дыхание. Будучи от природы женщиной застенчивой, она стыдилась откровенных взглядов. А уж когда в поисках счастья к ней обратился свояк, Константин Павлович, так и вовсе растерялась. Великий князь был неудержим и крайне неосторожен. Он сыпал признаниями, клятвами и угрозами. Своих дочерей от двух любовников императрица давно похоронила. Других наследников так и не родила. Свояк наседал, а муж напротив, избегал её, несмотря на привороты. Надеяться на законное прибавление в семье не приходилось. Чтобы хоть как-то обезопасить себя и мужа, Елизавета Алексеевна сбежала в Царское село. Константин слал ей письма с мольбами и угрозами, но в гости не приезжал. Лицеисты провожали женщину пламенными взорами. Влюбленные Пушкин и Броглио дежурили в парке посменно, как часовые. Было очевидно, что колдовство сработало с кем угодно, но не с царем Александром. Ведьма в положение своей царственной заказчицы вошла, но предупредила: для приворота такой силы которая сможет вырвать царя из столицы, и вернуть в объятия покинутой супруги, понадобится жертва. Ничего страшного. Любой из этих влюбленных мальчишек с радостью придет на помощь обожаемой царице. Вот только горничная забыла упомянуть, что это будет за помощь. А когда Елизавета Алексеевна сама догадалась, уже поздно было. После неудачного жертвоприношения Юдита осерчала. Разрешений на ворожбу у неё больше не было. За новыми нужно было ехать на поклон к самому Лефорту. В Дозоре женщина не служила и повода просить ещё одно разрешение на такое колдовство у неё не было. Царица же требовала немедленно все вернуть, как было. А это тоже заклинание, между прочим! – Все по вашей поганой тёмной манере измыслила, – процедила директриса Ночного Дозора, Екатерина Дашкова, – хотела бы помочь, так и вовсе бы не лезла. – На царь нужен быть колдовайт, – ведьма гордо поджала губы, – но я не имейт разрешений. Я соблюдайт Договор. – Не изволите ли своей рукой начертать? – хищно прищурился Франц Лефорт, директор Дневного Дозора, – дайте своим людям разрешение применить «Агапе» в отношении Его Величества. – Ещё чего удумал! – надулась женщина, – не стану я такими дозволениями разбрасываться. Сегодня я разрешение воздействовать на царя выдам, а завтра ты. – Тебе-то что? Ты не сегодня-завтра переворот учинишь, – усмехнулся красавец, – Того же Пушкина найми. Дай ему в руки пистоль и вели царя убить. Чую, бегом побежит. Всем бедам сразу конец. – Для будущего чиновника юный Пушкин уж очень быстро принял решение убить человека ради любимой, – тяжело вздохнула госпожа Дашкова. – Склоняется ко Тьме, – согласно кивнул Франц Лефорт, – но слаб пока что. – Не согласна! – тут же возразила директриса, – он действовал во благо другого человека. Не из эгоизма, а из сочувствия. Он склоняется к Свету. Обождать надобно до следующего года. – Нынче же забирай, – огрызнулся Франц, – мне такого добра седьмого ранга даром не надобно. – Ничего не выйдет, господа, – раздался из-за поворота весьма уверенный голос лицеиста Пушкина, – в уставе дозорной службы сказано, что инициация должна быть добровольной. Собравшиеся молча разглядывали молодого человека со слишком смуглой для коренного россиянина кожей. Лефорт посетовал на дозорных, которые не удосужились запереть дверей и проморгали «заключенного». Дашкова даже не скрывала кривой усмешки. Теперь этот наглый неугомонный мальчишка не её забота. – С роду я не стану частью службы, выдающей разрешения на убийства моих товарищей, – твердо заявил Саша, подходя вплотную к столу за которым сидели директора Дозоров, – не такой уж и «светлый» этот ваш Ночной Дозор. – Извольте отказ от инициации подписать, – Екатерина Романовна протянула лицеисту бумагу. Пока юноша, поскрипывая пером и пачкая в чернилах пальцы, писал «отказное», она встала, подошла со спины к царице и положила ей руки на плечи. Та в последний раз всхлипнула и вдруг затихла. Выпрямилась, удивленно утерла слезы. Затем взгляд её затуманился и остекленел. Когда Саша обернулся, то сперва не поверил своим глазам. На месте его возлюбленной восседала Царица Елизавета Алексеевна. Неописуемой красоты женщина средних лет, совершенно чужая для него сейчас. Только теперь он осознал, что она немка. – Поднимайтесь, – буркнул над его головой господин Фролов, – надо вас обоих обратно в лицей отконвоировать.