Время поэтов

В наш просвещенный век не многие верят в силу колдовства. Разве что девицы на выданье нет-нет, да и выбегут за ворота морозной ночью на святки. Спросить имя у первого встречного. Да выйдет на заре в чисто поле молодуха умыться росой. Или пригласят на свадьбу ворожею «пошептать». Чтобы после в семье ладно было. Но все эти пережитки сохранились лишь в среде неграмотных крестьян. Столичные барышни склоняются к зеркалу вовсе не для того, чтобы увидать в его глубинах сияющий коридор. Не встретишь на берегу Невы стайку хохочущих девчонок в одних рубашках с венками на Ивана Купалу. Ведь даже самые наивные знают, что для счастья важно не качество росы в поле и не умение плести венки. Нынче счастье передается по наследству в виде титула. Да и приворот действует куда лучше при хорошем приданом. Лицеист Пушкин в свои семнадцать уже давно понял, что чудеса, если они ещё существуют, случаются с кем угодно, только не с ним. Кое-что волшебное и у него бывало. Да только малозначительное и неинтересное. Что бы там ни говорила его нянька Аринушка, мальчик давно утратил веру в колдовство. Хотя с самого детства видывал он много странного, порою пугающего. Но после обвыкся. Да и пользы от этих видений не было никакой. А зачем нужна магия, коли от неё выгоды нет? Не нашлась в чаще леса близь Михайловского волшебная пещера, где разбойники хранят награбленное золото. Не бросались к его ногам поверженные враги. Да и царевны - красавицы на мальчика с восторгом не заглядывались. Даже страшное превращение в оборотня, произошедшее на глазах юного лицеиста, и то выпало на долю его товарища. Зато нынче утром недостатка волшебства в жизни потомка Ганнибала не наблюдалось. Будто бы жизнь наконец-то решила выдать Саше все причитающиеся на его долю чудеса разом. Шутка ли, почти полдня рядом с царицей провел! Пока обратно из Петербурга возвращались, он и в лодке рядом посидеть исхитрился, и побеседовать учтиво, как учили. А после в экипаже даже краешек платья украдкой потрогал, мягкого да гладкого. И вновь прежний трепет испытал. Даже без приворота этого злополучного женщина она была ладная да пригожая. Совершенно не заносчивая и не ломливая. Чувствовалось в ней что-то теплое, родное. Так и не скажешь, что немка. И пока юноша Елизавете Алексеевне в глаза её огромные заглядывал да вздыхал, экипаж их прямо к Царскосельскому парку подкатил. Фролов бодро спрыгнул на землю, оборотня и мальчишек за собою поманил. А царица в сопровождении ведьмы Юдиты дальше поехала. Лицеисты молча проводили тоскливыми взглядами удаляющуюся карету без кучера, на которую никто не обращал внимания. Думал Саша, что сейчас к своему вчерашнему наказанию ещё взыскание за отлучку присовокупит. Но никто им с «Графом» дурного слова не сказал. Товарищи в их сторону не смотрели. А преподаватели как будто и не заметили, что на утренних уроках два лицеиста отсутствуют. Даже Фоме никто за ночную отлучку не пенял. Хотя работа его несделанная осталась. Пушкин украдкой поглядывал на Степана Степановича. Все старался колдовство в действии заприметить. Но никаких заклинаний мужчина не нашептывал, посоха волшебного у него при себе не было. Инфернальным светом его лицо более не освещалось. Было заметно, насколько Фролов измотан ночным бдением. Он клевал носом, был молчалив. Лицо у него осунулось и сделалось серым. А потом надзиратель и вовсе направился к себе, чтобы отоспаться. Сашу, напротив, переполняла нездоровая энергия. Ему непременно захотелось разъяснить для себя природу невнимания окружающих. Что, если колдовство Фролова перестанет действовать, когда надзиратель заснет? Он попробовал склонить «Графа» на какую-нибудь провокацию. Но француз был слишком вымотан. Его вполне устраивало, что о нем все позабыли. И вместо того, чтобы тащиться не спавши на уроки, он тоже ушел почивать. Но тут на счастье подошло время обеда. По коридорам носился запах вареной капусты. Лицеист только сейчас почувствовал, как он голоден. С утра-то ему не до подгорелой каши было. Дрянная она, если правду молвить. Не за что стараться. А вот на обед, кроме жидких щей и маленькой пампушки можно было ожидать молодой картошки с рубленым мясом. На кухне часто так экономили, вынимая постную говядину из супа и смешивая с дешевыми сезонными овощами. В столовой царило веселое оживление. Студенты перешептывались, смеялись и обменивались своими немудреными новостями. Но что их смешные маленькие тайны в сравнении с ночным приключением «Обезьяны»?! Непременно нужно всем рассказать! В поисках легкой славы Саша посильнее пихнул в бок своего вечного соседа и лучшего друга, Пущина. «Иван Великий» на такое обращение никогда не обижался. Вот и сейчас он приветливо улыбнулся. Вел он себя как обычно. Будто с утра они вместе из соседних келий вышли. – Ты ничего странного сегодня не заметил? – начал Саша, чуть понизив голос. Иван пожал плечами и мотнул головой. – Ты не видел разве, что меня с утра на уроках не было? – продолжал допытываться его товарищ, – и на молитве. – Видел, – неожиданно легко вспомнил Пущин, – я думал, ты проспал. – А почему ты меня будить не наладился? – Не знаю, – честно признался «Иван Великий», – с утра позабыл, а потом к тебе маменька приехала. Какая ещё «маменька»?! Саша даже обиделся от такого предположения. Кто-кто, а Пущин знает. Никто к его другу не приедет. Бывали визитеры, за все годы раз пять или шесть. Но мать никогда его не навещала и ни разу ему не писала. В то время, как его товарищи, краснея и смущаясь чрезмерных нежностей вырывались из цепких объятий своих нежных матерей, он наслаждался свободой взрослого человека. Ну их, эти слюнявые поцелуи! Не очень-то и хотелось. Бывало, он завидовал, когда кому-то приносили подарки или сладости. Летние ягоды или новую рубашку с монограммой. С тоскою провожал взглядом лицеиста, которого строгий и гордый отец уводил по дорожкам парка. Иногда Сашу тоже приглашали на такие прогулки. И он с восторгом оглядывался на запирающиеся за его спиной двери Царскосельского лицея. Покуда остальные маялись там в заточении, он был на свободе и мог хотя бы сколько-нибудь не подчиняться уставу. А как лестницей обзавелся, то и к прогулкам этим охладел. Сам себе все дозволял. – А с чего ты взял, что это ко мне приехали? – процедил Саша, отстраняясь, – чаю, ты моих родителей ни разу не видал. – Маменька как маменька, – надулся Иван, – на креолку похожа. Точно твоя. С нею ещё мальчик был. Тоже смуглый и кучерявый. – Что же мне теперь каждую смуглянку за маменьку почитать? – огрызнулся Пушкин. – Она тебя спрашивала, – подтвердил сидящий напротив Казак, легонько отстраняясь, чтобы лакею сподручнее было наливать в тарелку суточные щи, – уймись, Обезьяна. Я твою маменьку видел на приемных испытаниях. Она это, точно тебе говорю. Какой-то щемящей тоской отозвалась эта новость. Да, мать никогда не была с ним добра. Наказывала его чаще, чем остальных своих детей. Порою морила его голодом. Постоянно стыдила и позорила перед своими гостями. Бранила каждый день. Месяцами не замечала. Даже связывала ему руки, чтобы научить сына-недотепу себя держать. Никаких иных проявлений материнской заботы мальчик отродясь не видел и первые нежности между родителями и детьми увидал здесь, в лицее. У чужих людей. Но вот если бы сейчас отворилась дверь и появилась на пороге маменька в своем желтом домашнем платье (почему-то в мечтах у Саши она всегда была одета по-домашнему), то лицеист Пушкин, чего доброго, помчался бы к ней со всех ног. И все обиды тотчас позабыл. Была ли это любовь, или просто накопилась пустота от слишком долгого пребывания вне дома, Саша не знал. Он вообще старался не думать о родителях и вестей от них не ожидал. Правду молвить, с большим удовольствием он получал бы письма от няни, будь она грамотной. Весь оставшийся день Саша сидел, как на иголках, потихоньку накручивая сам себя. Что, если маменька действительно приехала, но не заставши сына в стенах лицея отправилась обратно домой? А может быть она сейчас гуляет в парке. Проходит мимо покореженной скамьи. Беседует в ведьмой Юдитой. Что, если это все чья-то злая шутка? Временами ему чудилось, что он слышит издали, с первого этажа, её шаги. Вот сейчас откроется дверь. Вот сейчас. Сейчас. Но прошло довольно много времени, а маменька так и не объявилась. К вечеру мучения лицеиста тянулись уже так долго, что когда после занятий ему действительно сообщили, что Надежда Осиповна Пушкина ожидает сына в приемной, его первой мыслью было: «Не может быть». Он оправил мундир, пригладил непослушные волосы и выпрямился перед тем, как войти в двери. – Подрос, – смуглолицая женщина в сером дорожном платье и голубой шляпке обернулась к нему, показав порядком подзабытое лицо мадам Пушкиной.