Время поэтов

С той встречи минул год. Лицо матери уже порядком стерлось из его воспоминаний. Серой дымкой обернулось платье. Голубым пятном шляпка. Да и содержания беседы он едва ли мог бы сегодня внятно повторить. Помнится, она была мила с ним. Вроде бы хвалила успехи сына и то, как гладко он выучился говорить по-русски. Но не было даже намека на поцелуи и объятия. Как если бы на свидание с ним пришла чужая мать. А к чему запоминать каждое слово малознакомой женщины? Все это пыль, если задуматься. Надежда Осиповна приехала по делу, а не для разных глупостей. Да и сын к тому времени отвык от дома настолько, что не мог вспомнить своей детской. А вот что действительно врезалось в память лицеиста Пушкина, так это первая встреча с младшим братом, Лёвушкой. Кучерявый и смуглый мальчик вломился в приемную и буквально повис на нём. Лёвушке было одиннадцать, и от восторга он почти что задыхался. Ольга, его старшая сестра, так и не стала для него верным товарищем по детским забавам. Она была для этого уже слишком взрослая. Остальные дети умерли маленькими. Долгое время мальчик был один. А тут целый старший брат! Да ещё какой!!! Аринушка столько всего о нем рассказывала, что Лев полюбил брата ещё до встречи. Такого сильного и умного, поэта, как же можно не любить?! Мальчик был абсолютно уверен, что и Саша его полюбит. Как может быть иначе? Мнение лицеиста Пушкина ребенка не интересовало. Мать, видя его растерянность, недовольно буркнула: "Чего застыл? Обними брата!" На самом деле не полюбить Лёвушку было невозможно. Он весь сиял такой детской лучистой радостью, так заражал всех вокруг своей неуемной жаждой жизни, что Саша вскорости оттаял. Да, было немного обидно, что мать приехала в Царскосельский лицей исключительно для того, чтобы представить Льва Сергеевича приемной комиссии. И очень неприятно узнать, что родители уже два года живут в столице, да так ни разу сына в лицее не навестили. Но ведь в Царское село не наездишься. Извозчики нынче дерут с пассажиров три шкуры. А квартира в Петербурге обходилась семье Пушкиных куда дороже, чем они планировали. Но что делать, ребенка надо учить, а что может быть лучше столичного образования? Страна отчаянно нуждалась в образованных чиновниках, военных и дипломатах. Инженерах, врачах и учителях. Многие знатные семьи по старой памяти отправляли взрослых отпрысков учиться в Европу. Но и в Санкт-Петербурге тоже можно было получить любое образование, были бы средства. Случалось подыскать заведение и на государственный счет при наличии нужных связей. Те же связи давали возможность получить доходное место вовсе без образования. Дворянских и помещичьих детей предпочитали учить дома. Так что на приемные экзамены приходили мальчики с весьма разнообразной подготовкой. Кому-то усердный гувернер успевал к десяти годам прочесть полный курс мировой истории, а кто-то довольствовался уроками математики от старшего брата или сестры. Одни дети свободно владели двумя языками, а другие в четырнадцать с трудом читали по слогам. Где-то всей семьей только пели да плясали, а где-то семья доедала последнюю краюху, чтобы оплатить сыну обучение. Популярность французских гувернеров после войны ничуть не ослабла. Понимая это, предыдущий директор Царскосельского лицея выхлопотал у государя пансион. В нем детей если не учили полноценно, то хотя бы выравнивали их уровень подготовки. Ещё в нем не было телесных наказаний. Связи Пушкиных сперва занесли Лёвушку в немецкое училище при лютеранской церкви. Маленький, по мнению маменьки сынок её ни разу не был сечен розгами дома, так как с младенчества отличался безупречным поведением. Но в училище были совершенно иные взгляды на дисциплину. После первой же порки Надежда Осиповна полностью разочаровалась в качестве иностранного образования и тут вспомнила, что в столице есть не менее престижные учебные заведения. Да, Царское село далековато. Но на какие только жертвы не пойдешь ради будущего своего малыша? Будет там под защитой старшего брата. Так Саша моментально сменил свой социальный статус, превратившись в опекуна для Лёвушки. Оказавшись оторванным от семьи, «малыш» принялся осваиваться в новом для себя мире. Маменька изыскивала средства и навещала его каждодневно. Но для него она все равно жила слишком далеко. Мальчик чувствовал себя свободным и взрослым. Саша, как мог, опекал братца. Но вскоре у того нашлись и другие друзья. Иной раз весьма странные. Казалось, Лев Пушкин подбирает себе компанию исключительно для того, чтобы вместе шкодить, да как можно чаще. Сильверий Броглио тоже жил вдали от Родины. Его никто не навещал. Впрочем, "Граф" об этом не печалился. За прошедшее время он возмужал, как-то даже одичал. В лице его появилось что-то звериное, а взгляд сделался шальным. Поведение его становилось день ото дня все хуже. Он даже сколотил для себя нечто вроде шайки, которая с большим успехом совершала налеты на соседние сады и огороды. Вот к этой-то компании и примкнул Лёвушка. Видя, как они сближаются, Саша вызвал «Графа» на серьезную беседу. За все проказы брата маменька выговаривала ему. К тому же приближались выпускные экзамены. Вскорости Лёвушка останется в лицее один. Граф удивился, ведь до этого Пушкин не рвался с ним беседовать. Они вообще друг друга избегали после ночного плавания по Неве. Общего у них становилось все меньше. Француз забросил стихосложение и окончательно охладел к учебе. Ведьма Юдита тоже на ниве просвещения особенно не надрывалась. Не имея лишней минуты и педагогического таланта, она наспех обучила юного оборотня двум-трем простеньким заклинаниям и больше на него времени не тратила. Броглио оказался предоставлен сам себе. Но даже этих немногих знаний ему хватило, чтобы вознестись над своими товарищами. Он видел в темноте, перестал хворать простудами. У него даже зубы стали белее. Каким-то образом он уходил из лицея когда хотел и ни разу не был замечен. К тому же теперь он сделался бессмертен, а раны его затягивались буквально на глазах. Осознавая свою неуязвимость, Сильверий себя не сдерживал. Он ввязывался в опасные авантюры, грубил преподавателям, не появлялся на уроках. В учебе он очень быстро стал последним, но это его совершенно не волновало. После лицея его ждало место в Дневном Дозоре. По-настоящему опасался он только Фролова. Но Степан Степанович из лицея исчез так же неожиданно, как и появился. Писать ему Саша посчитал неудобным. Ведь по сути Граф ещё ничем не провинился. Повода обращаться с жалобой в Ночной Дозор не было. На оборотня действительно не было никакой управы. Это Саша прекрасно понимал. «Граф» в любой момент мог уйти, исчезнуть. А мог разозлиться и попросту побить его. Физически он тоже стал намного сильнее. Поэтому для разговора лицеист выбрал время, когда товарищ его пребывал в вечерней меланхолии. На удивление Броглио не рассердился. Вяло кивал, внимая разумным доводам собеседника. Обещал от себя Лёвушку гнать, коли придет. И, хотя Саша знал, что брат найдет себе шалунов своего возраста, преисполнился благодарностью. – А чего ты кислый такой? – спросил он, присаживаясь рядом. – Приступ скоро, – вяло отозвался Граф. – Это больно? – посочувствовал Саша. Броглио поморщился, но мотнул головой. – Так чего же ты изводишься? – простодушно удивился Пушкин, – коли это не больно, тебе и тосковать не о чем. Ты не хвораешь, ничего не боишься. Самый сильный из нас теперь. Вечно жить будешь! – У тебя мечта есть? – Сильверий поднял на него затуманенный взгляд. Саша кивнул. – И у меня мечта была, – вздохнул Граф, поднимаясь и собираясь уйти, – я за Родину свою умереть хотел. – Это за Францию что ли? – не понял лицеист. – А что, ежели мы вам войну проиграли, то мне теперь от своего народа отречься? – сухо отозвался француз. – Так ты же теперь здесь останешься, – примирительно улыбнулся Пушкин. На это Броглио ничего не ответил. Пришло лето. На выпускных экзаменах было не протолкнуться от родителей, чиновников и прочей публики. Всем хотелось приобщиться к славному событию – первому выпуску в Царскосельском лицее. Пушкин на диво весьма недурно «отстрелялся». И даже заслужил похвалу от самого поэта Державина. Местом службы ему определили Министерство иностранных дел. И даже жалование положили шестьсот рублей в год. Тогда эта сумма казалась юноше запредельной. Жизнь распахивала перед ним свой парадный подъезд. Расстилала алый шелковый ковер. Он готов был бежать к своей мечте, не оглядываясь. Но сперва нужно было напутствовать Лёвушку. – Ты за меня не тревожься, – лучезарно улыбнулся мальчик, – я один не пропаду. Гляди, что я умею! И Пушкин-младший ухватил рукой ближайший розовый куст. Даже не пискнув, он продемонстрировал брату окровавленную ладошку. С минуту ничего не происходило, а потом на глазах изумленного Саши маленькие ранки сами собою затянулись. – А ещё никогда не умру! – гордо сообщил Лёвушка, утирая кровь не особенно чистым носовым платком. – Чуть не забыл! Мне же велено тебе кланяться и записочку передать! Он порылся в кармане, и выудил скомканное послание. Написанное кривым почерком Сильверия Броглио, покрытое кляксами и заляпанное чем-то жирным. Граф не был хорош в чистописании. А Лёвушка оказался не особенно опрятен. Записка содержала одну единственную фразу: «Ну как, не больно?»