Время поэтов

Настроение главы: Би-2 – Философский камень Встретиться с Ольгой можно было только в казарме у Светлых. Но Саша, как ни старался, входа туда так и не нашел. Казарма же Дневного Дозора, напротив, была для него теперь всегда открыта. Юноша несколько раз нарочно проходил мимо. И во всякий час его визита у крепостных ворот было пусто. То солдаты обедали, то сменялся караул. А то и просто так, без причины. По двору сновали служащие в синих мундирах. Уже знакомый ему дозорный с рыжей бородой при встрече приветливо кивал головою. Почему-то от этого вроде бы приятельского обращения становилось тоскливо на душе. Как будто каждый поклон, каждый узнанный им Тёмный отталкивал от него брата Лёвушку. Задергивал невидимую занавеску в Ночной Дозор. Фролов более не объявлялся. Испросить помощи было не у кого. И лишь в голове вертелась знакомая фамилия: Головина. Графы Головины приходились Пушкиным дальней родней. Батюшка даже какие-то рекомендации от них имел в молодости. И сыну наказывал всякий раз при встрече с ними кланяться пониже да улыбаться полюбезнее. Но родство это было настолько дальнее, что стучать с этими рекомендациям в двери казармы Ночного Дозора было просто смешно. На всякий случай Саша проштудировал семейные бумаги. Была среди его дальних родственниц Ольга Головина. Судя по семейной хронике, она была старухой сорока лет. Бездетная старая дева, она вряд ли могла побороть в неравной схватке взрослого мужчину. Графская линия брала свое начало в Санкт-Петербурге. Боярская же ветвь была спутана, семейство проживало тогда ещё в Москве и архивы при большом пожаре 1812 года были утрачены. Нашелся, правда, один странный документ уже на службе, в министерстве. Некая Головина получала подорожную, отправляясь путешествовать в Европу. Но была ли это Ольга? Пачпорт был ей выдан ещё в царствование императрицы Елизаветы Петровны. И тогда выходило, что этой женщине почти сто лет! Такая старуха не то, что в казарму не дойдет. Она с постели-то не встанет. В попытке найти «правильную» Ольгу пришлось отправиться в Царское Село. Брат встретил его даже не с радостью, а с каким-то диким восторгом. На сердце враз потеплело. Лёвушка то носился вокруг, то приставал с неуместными в его возрасте нежностями и поцелуями. Тараторил он без умолку. Поведал брату все свои немудреные новости и простенькие детские секреты. Жаловался на строгость учителей и скудность обедов. Хвастался магическими успехами. Он с удовольствием показал Саше несколько презабавных фокусов, которым уже успел обучиться. А прочитанное старшим братом стихотворение привело Льва Сергеевича в совершеннейшее умиление. Им двоим было удивительно легко вместе. Как будто они не познакомились здесь, в лицее, а жили бок о бок все эти годы. Про Ольгу маленький оборотень тоже знал очень мало. Сам её ни разу не видел. Но Степан Степанович обо всех дозорных ему рассказывал. Вот и про Головину поведал. Лет ей о-о-очень много, как бабушке Марии. То ли двести, то ли триста. Лёвушке пока что все возраста старше двадцати казались жуткой старостью. Женщина она суровая и силы невероятной. К родственной связи с нею мальчик тоже пока что был равнодушен. Правильно, где они с братом, а где Великая Волшебница Ольга?! Кроме простеньких чудес он никакой другой радости в своей новой роли оборотня пока не ведал. Все, что мальчика беспокоило, это вечная жизнь Иных. Обнимая брата на прощание, прошептал: «Не умирай, пожалуйста!» Александр Сергеевич был вынужден дать слово чести. А давши уже невозможно было забрать обратно. Пришлось вновь тащиться к родителям. На обед напрашиваться не стал. И, встретившись взглядом с маменькой, понял, что и здесь не ошибся. Знать не только служебные отношения правильно понимать выучился, но и семейные. Надежда Осиповна даже не потрудилась сделать вид, что рада сыну. Посидевши в одной с ним комнате минут десять из вежливости, она ушла, сославшись на головную боль. Отец же согласился Сашу выслушать и даже одобрительно усмехнулся. Новость о том, что сын ищет протекции у знатных родственников, пришлась ему по душе. Батюшка смутно припомнил какую-то Ольгу. Но ни лица, ни адреса точно назвать не сумел. Одно он знал наверняка: семейство Головиных баснословно богато и найти старую графиню проще всего в театре, где каждый понедельник у влиятельных родичей оплаченная ложа. Следующим же вечером, нарядившись в свой новый сюртук, сшитый по последней моде и обмотав шею шелковым платком, Саша направился на набережную. Площадь вокруг Большого Каменного Театра все ещё носила следы недавнего ремонта. Но вокруг уже стояли балаганы для увеселения горожан и бродили бойкие торговцы пирогами, водкой и пельменями. Все свободное пространство было заставлено каретами. Кучера в ожидании хозяев развлекались своим простеньким театром, кукольным. Или по очереди глядели в "раек". У театральных касс толпились будущие зрители. К немалому удивлению юного чиновника билет продали не только ему, но и каким-то двум молодым людям весьма небогато одетым. Правда, им предстояло отправиться на самый верхний ярус балкона. Туда, где места копейки стоят, у самого расписного потолка. Пушкин же мог претендовать на место в партере. Правда, далеко не в первых рядах. Зато, как любезно поведал ему сопровождающий зрителей театральный лакей, примерно в этом же месте раньше, до войны, располагалась царская ложа. Бывший лицеист скептически оглядел окружающие его дешевые места почти у самого бенуара. Отчего-то Саша не сомневался, что мужчина уже успел рассказать эту историю всякому, кто хоть раз покупал себе место здесь, внизу. Скорее всего, каждый житель столицы был уверен, что сидит в театре точно на бывшем месте самодержца. Зато этот же самый лакей с легкостью указывал на ложу графов Головиных. Вторая по цене театральная ложа располагалась слева от царской, если смотреть на неё из партера. Сердце у юноши тоскливо заныло, едва он подумал о Василисе Прекрасной. Он и в лицее все время надеялся её встретить. А если бы нынче в театре увидал, то позабыл про Лёвушку, про волшебницу Ольгу. Про вечную жизнь. Но по счастью царь в ложу с какими-то иностранными послами вошел. Вел он себя, как обыкновенный рядовой чиновник. Когда дверь в царской ложе приоткрылась, Саша взметнулся со своего кресла, чтобы поклониться. С его места хорошо было видно, как в царской ложе люди рассаживаются по своим местам. Как лакей придвигает стулья. Но кроме него никто не поднялся. А царь этого как будто бы и не заметил. Простую манеру общения с подданными он усвоил от своего славного предка, Петра Алексеевича. Любезно со своими спутниками переговаривался и чуть отстраненно по сторонам поглядывал. Саша самодержца вблизи лишь один раз видал, в лицее. Он и в тот день мальчику старым показался. А нынче так и вовсе пригрезилось, что седой старец в кресле сидит. Но уже через минуту видение исчезло. Теперь же юноша видел, что Александр Павлович ещё в силе. Не молодой, конечно, уставший. Со значительно поредевшими волосами и огромной лысиной. Но все ещё здоров и крепок. Что же до седины, так это волос у царя светлый. Видно от темноты в зрительном зале помутнение приключилось. В ложе справа было полно народу. Пушкин в театре был впервые и почти никого из сидящих не знал. Места здесь были баснословно дороги. Все эти зрители были богато одеты. Чернели мужские фраки. Но попадались меж ними мундиры и орденские ленты. Сверкали белизной шейные платки. Искрились бриллиантовые диадемы и перстни дам. Тонко шелестели их вечерние наряды. Показалось на миг, что «Рыжего» из Дневного Дозора приметил. Да и сам Франц Лефорт рядом сидел. Даже в темноте сложно было его не узнать. В ложе слева, как ему показалось, было пусто. Жаркая волна разочарования захлестнула юношу. Не пришла сегодня Ольга в театр. Да с чего он вообще взял, что её так легко найти сможет?! Актеры на сцене разливались соловьями. Столица могла похвастаться лучшими итальянскими и российскими оперными певцами и балетными танцорами. Но все это Сашу совершенно не трогало и не радовало. Воспользовавшись удобным случаем, когда мелодия пошла на очередное "форте", он, нещадно оттаптывая ноги своих соседей, прошел к боковой двери зрительного зала и решительно направился в буфетную. Дежурно обходительный буфетчик устраивал в ведерке с колотым льдом бутылку «Вдовы Клико». Осторожно выставил на поднос единственный бокал. Рядом застыл в ожидании молоденький высокий лакей. – А что любезные, – обратился к ним Саша, – коли из графов Головиных нынче в театр никто не пожаловал, их ложа так пустая и стоит? – Отчего же сразу пустая? – важно поджал губы буфетчик, – Там дама. Вот только что изволила шампанского заказать. Это снизу, из партера ложа пустой кажется. Слова «из партера» буфетчик произнес как-то брезгливо. Как будто его внимания и беседы могли удостоиться только обитатели мест подороже. Те, кто не ходит в буфетную, как некоторые. Богачи, которым кофе, пирожные и французские вина носят лакеи по первому требованию. – Как бы мне к той даме по важному делу пройти? – осведомился юноша, догнавши лакея у самых дверей, ведущих в заветную ложу. – Ты смеёшься что ли, барин? – полушепотом огрызнулся тот, поправляя на руке белоснежную салфетку, – тебе бы что попроще для начала. С актёрками могу свести. Или с балеринами. А в эту ложу по понедельникам генерал-губернатор и тот без доклада не хаживает. Не кто-нибудь, сама графиня Головина в театре! – Не надобно мне актёрок, – обиделся Саша, – я не с глупостями какими. Мадам Головина мне троюродная тётка. Да только домой к ней я идти не решаюсь. Кому я, бедный родственник, надобен? Вот я и подумал её в театре навестить. – Опера дело такое, – понимающие кивнул лакей, – трогательное. Поплачет барыня, да и правда пожалеет тебя. Но пустить я тебя не могу. Ты уж не обессудь. Мне от места откажут. – Я заплачу, – Пушкин решительно бросил на поднос рядом с запотевшим ведерком золотой рубль. Лакей привычным жестом припрятал монету в карман своих алых штанов. Настороженно оглянулся по сторонам. Осторожно поставил поднос прямо на пол и шустро скинул собеседнику на руки форменную ливрею. – Что-то душно тут, – не обращаясь ни к кому конкретно, бросил он, – дурно мне. Подсоби, мил человек. Бутылочку даме отнеси. Чтобы облачиться в ярко красную, шитую галуном ливрею, пришлось оставить прямо в коридоре собственный сюртук. Его объемные плечи и большой воротник сменились на лакейскую одежду неожиданно легко. Хоть и было новое платье не по росту, так ведь и служба была шутовская. Ненастоящая. Дверь в ложу открылась с небольшим скрипом. Почему-то подумалось, что это сделано нарочно. Чтобы зрители не пугались нежданных визитеров. Неумело водрузив на маленький столик неожиданно тяжелый поднос, позвякивая пустым бокалом о металл ведерка со льдом, Саша выпрямился и огляделся. Да так и замер перед креслом, где сидела единственная зрительница. Юноша не мог скрыть своего разочарования. Худенькая и невысокая, с тонкими изящными руками, завитыми кудрями, вся окутанная легким бриллиантовым сиянием, эта женщина не могла быть Ольгой. Какие там двести лет?! Ей было чуть за двадцать. Она обратила на вошедшего выжидательный недовольный взгляд. Глаза её в отсветах сцены показались юноше прозрачными. И вдруг сердце его, до той минуты орган совершенно незаметный, остановилось. Как будто кто-то сжал его со всех сторон, не давая биться. В глазах потемнело, загудело в голове. Он отступил на шаг, и рухнул в угол прямо на жесткий театральный ковер. На сцене в это время тоже кого-то убивали. У него за спиной в царской ложе кто-то тяжело вздохнул. – Не надо! – сдавленно прошептал Саша. Снаружи почти тут же осторожно постучали. Невидимая рука как будто только того и ожидала. Отпустила спрятанный за ребрами двигатель. Сердце тут же суетливо застучало с удвоенной силою. Погнало кровь к лицу. Юноша оперся спиной на стену балкона, прерывисто дыша, борясь с тошнотой. Гул в голове не прекратился, а перед глазами мелькали мушки. Лицо сделалось неживым будто бы тоже снятым с чужого человека. В ложу тем временем крадучись вошел господин Лефорт. Поцеловал протянутую дамой руку. Аккуратно присел в пустое кресло возле входа. – Ольга, – шепотом начал он, – я не имею к этой дурацкой выходке никакого отношения. Женщина молча смотрела мимо них обоих на сцену. Взгляд её вновь сделался равнодушным. – Вы, господин Пушкин, с ума сошли что ли?! – зло шипел директор, – Что вы себе позволяете?! Немедленно убирайтесь к черту или я вас лично по сумраку развею. – Ольга, – тоже шепотом затараторил Саша, придвигаясь ближе к даме и прячась от мужчины за подол её белого платья, – помогите мне! Я же не для себя. Это все для моего брата, Лёвушки! Если бы у вас был брат, вы бы меня поняли. – Убирайтесь вон! – ещё настойчивее потребовал господин Лефорт, – не утруждайся, Великая. Я сам его выброшу. Тёмный резко поднялся и даже успел сделать пару шагов. Бывший лицеист сидел, не жив, не мертв. Бежать ему было некуда. Не прыгать же на людей с балкона, в самом деле. Но тут Ольга, сидевшая до этого совершенно неподвижно, выставила перед собою ногу. Изящный атласный башмачок показался из-под расшитого лентами подола, преградив наступавшему директору путь. Саша замер, глядя на остановившегося в растерянности Лефорта. Смотрел, как он молча стоит в замешательстве. Тёмный зло глянул на него, и вновь склонился к единственной зрительнице этой огромной пустой ложи. – Воля твоя, Ольга Андреевна. Руки для поцелуя Великая ему не протянула.