Время поэтов

Спектакль окончился поздно. Первым, ещё до того, как все актеры покинули сцену, поблагодарив зрителей большим общим поклоном, из своей ложи удалился государь. Будучи попечителем театральной труппы, он, возможно, отправился за кулисы. А может быть отбыл по другим делам. За ним последовали сопровождавшие монарха престарелые господа в мундирах и орденских лентах. Постепенно пустели ложи и партер. В зале стоял характерный шум: топот сотен ног, шелест вееров и юбок. Гомон голосов, чьи-то восторженные возгласы, всхлипы, споры. Зрители стучали каблуками, звенели лорнетами. Оставляли за собою на креслах или прямо на полу театральные программки, растрепанные букетики и обертки от сладостей. На своем месте осталась только Ольга. Саша забился в самый дальний угол. Волшебница молча постукивала сложенным веером по колену и никуда не собиралась. А Большой каменный театр тем временем выцветал. Погасили лишний свет. Громада отстроенного после пожара здания сразу же утратила вид величественного пугающего храма. Растеряла большую часть своей таинственности, обратилась гулким полутемным залом, где после ухода гостей хозяйничает прислуга. Вышли в партер лакеи и старенький уборщик. Спустились со сцены мужчины в простой мещанской одежде. Внизу кто-то тихо бранился. За дверью шептались. Потом кто-то вежливо кашлянул. И, наконец, постучали. Ольга одним резким жестом сбросила петлю веера с изящного запястья и глубоко вздохнув, откинулась на спинку кресла. В ложу втиснулся давешний лакей. Без сюртука, в алых кютолах, белых чулках и рубашке с кружевным бантом. Было что-то в его позе от заготовленного поклона. Вид он имел виноватый. Бросил на Сашу затравленный короткий взгляд и застыл, низко склонивши голову. Волшебница неодобрительно глянула на него и покачала головой. Обернулась к своему незадачливому гостю. Пришлось бывшему лицеисту спешно вскочив стаскивать с себя чужую ливрею. Путаясь в рукавах и фалдах, он кое-как скомкал алый бархатный кафтан и протянул лакею. Тот вытащил из кармана рубль и вопросительно глянул на строгую хозяйку ложи. – Оставь, – отмахнулась та, – заведующего труппой сюда. Живо! Лакей умчался исполнять поручение. Саша все ещё был обескуражен тем, что его мнением о судьбе денег никто из присутствующих даже не подумал озаботиться, когда в ложу, тихо кашлянув, вошел второй мужчина. Плотный, невысокий. С аккуратными седеющими бакенбардами, какие носят чиновники. – Посылали за мной, Ольга Андреевна? – тягучим приятным баритоном осведомился он, склоняясь в лёгком поклоне, какими обычно чиновники приветствуют жен своих патронов. – В этом спектакле играла хористка Берецкая, – не глядя на него, произнесла Великая, – сегодня её нет. В чем причина? – Уволена, – оживился заведующий, – петь не способна-с. Вместо ответа Ольга вдруг обернулась к нему и пристально взглянула мужчине в лицо. И тот вдруг словно бы потерялся в хорошо знакомой ему ложе. Завертел головой что-то высматривая. – Берецкую вернуть с повышением, – неожиданно громко потребовала волшебница, – и впредь склонять девиц ко всякого рода непотребству ЗАПРЕЩАЮ! – Запрещено склонять девиц к непотребству, – прошелестел себе под нос заведующий. – Пользоваться своим служебным положением, чтобы отроковиц растлевать ЗАПРЕЩАЮ! – Отроковиц растлевать запрещено, – покорно повторил заведующий, уставившись куда-то в ковер под креслом волшебницы. – Вон пошел, похабник! – рыкнула Ольга. Мужчина, не кланяясь, вышел на негнущихся ногах. – Теперь с тобой, мальчик, – не оборачиваясь, уже совершенно спокойно произнесла Великая, – о беде твоей мне докладывали. Сделать из тебя светлого можно, но труда много займет. А пользы принесет мало. – Что же вы, Ольга, – Саша шмыгнул носом, – позволите своему родственнику в Дневном Дозоре писарем служить? Тут Великая впервые обернулась и посмотрела на него. Не зло, а как-то возмущенно. Юноша испугался, что теперь и его насильно поучать начнут. Но женщина смолчала. Встала с кресла, поманила Сашу за собою. Роскошные театральные коридоры тоже утратили свою торжественность. Всюду сновали лакеи с тазами, куда они собирали огарки свечей и женщины разного возраста с метлами и ведрами, полными грязной воды. Волшебница, не смущаясь, спустилась по лестнице между горничными, осторожно переступая через водяные лужи и мокрые тряпки. Служащие женщину и её сопровождающего как будто и не замечали. Вместе они вышли на широкую театральную площадь, где оставалась единственная карета. – Где живешь? – строго поинтересовалась Ольга. Услыхав, что на Галерной улице, покачала головой и нахмурилась. Карета грохоча катилась по булыжной мостовой в сторону Невского проспекта. Здесь было людно. Ночная жизнь столицы только набирала обороты. Сияли окна рестораций, хохотали девицы. Играла музыка. Цыганские хоры сменялись вальсами. Саша смотрел во все глаза, едва успевая крутить головою. Он был слишком занят после выпуска из лицея, чтобы окунуться в эту заманчивую атмосферу столичного разгула. Когда карета въехала в чернеющий под белесым августовским небом ночной парк возле стройки Исаакиевского собора, он впервые понял, что они едут не домой. Кучер, казалось, дремлет на козлах. – Куда вы меня везете? – испуганно спросил он. – В казарму Ночного Дозора, – недовольно отозвалась волшебница. – Я туда не хочу, – запротестовал юноша, – мне завтра на службу. – А я не хочу завтра твой труп, из Фонтанки выловленный, опознавать, – возразила дозорная, – коли не хотел в казарму, почто меня потревожил? – Я хотел Светлым стать. – Неправду баешь, – вздохнула Ольга, – ты хочешь в ресторанах с купцами на равных гулять. По службе продвинуться. Друга своего бывшего найти и наказать. С царицей согрешить. А к Свету поворотиться у тебя и в мыслях не было. – Но вы же можете меня переделать, как заведующего этого, – надулся юноша, – как это у вас называется? Перевоспитание? – Реморализация, – ворчливо поправила дозорная, – тебе не поможет. Это заклинание учит себя соблюдать. Но Светлого из Темного не сделает, как не старайся. – Чем же я темен? – возмутился бывший лицеист, – тем, что с братом разлучаться не желаю? Я с ним только познакомился. Только-только подружился! – Ты ври, да не завирайся, – перебила его волшебница, – твоему брату шесть лет было, когда ты в лицей учиться уехал. Хочешь сказать, что вы за это время познакомиться не удосужились? Тут Саша впервые задумался надолго. Сестрицу Оленьку он помнил прекрасно. Чуть хуже бабушку Марию. Плохо маменьку. Почти совершенно не мог вспомнить отца. А Лёвушку он не знал вовсе. Сколько бы он не напрягал память, вспоминалось только лицо няньки. Долгие разговоры с нею он мог воссоздать детально. Рассказанные ею сказки помнил почти дословно. Мог повторить её гримасы, вздохи и тихий смех в тех же местах, где и рассказчица. Вся остальная семья обитала где-то на периферии его памяти. Как будто за кисейной занавеской. Казарма встретила визитеров шумом. Здесь царил обычный для жандармерии хаос разгара трудового дня. Или ночи, как сейчас. Ольге кланялись и кивали. Она в ответ улыбалась одними губами. Проходя мимо стола, где миловидная Светлана уже разложила свои бесконечные бумаги, Великая тоже потянулась за тонким, исписанным четкими ровными строчками листом. – Нынче понедельник, – напомнила Света, прижавши лист сверху пальцем, – запамятовала, Ольга Андреевна? Волшебница будто бы только сейчас поняла, что пришла после театра на службу. Встрепенулась, невесело усмехнулась. Руку нехотя одернула. – Реморализацию сотворила, – вздохнула она, – вот и померещилось, что на службу сегодня. – Тебя из канцелярии спрашивали, – напомнила девушка, – пачпорт твой новый готов давно. Почто не забираешь? – Старому пачпорту сорока лет нет ещё! – возмутилась волшебница. – Ну, правильно, – убежденно кивнула Света, – средняя продолжительность жизни смертной женщины сорок лет. – Моей бабушке за семьдесят, – проворчал из-за спины своей спутницы Саша. Светлана смерила его недовольным взглядом, но смолчала. А Ольга обернулась и поманила за собою. Саша по привычке считал шаги и вскоре понял, что здание с улицы много короче, чем внутри. Архив, так и вовсе по всем законам геометрии должен был находиться в соседнем дворце. Сама огромная комната с невероятно высоким потолком уходила куда-то вдаль черным коридором с полками. Дозорная порылась в одном из ближайших шкафов и, выудив оттуда толстую, всю истрепанную книгу сунула молодому переводчику в руки один из разворотов. Генеалогические ветви хаотично пересекались, образуя сложную сеть семейных связей. Длинные тонкие линии соединяли имена и отчества давно умерших людей. – Сказывай, – предложила Ольга, – чей ты родственник? Себя Саша нашел не сразу. Сперва пришлось отыскать Абрама Ганнибала. Его дети занимали так много места, что вытеснили всех остальных своих потомков далеко на нижние строки. Потом палец юноши заскользил вниз, к бабушке Марии. Затем к матери. Себя же он обнаружил почти в самой середине книги. Аккурат там, где страницы прижимались друг к другу переплетом. Маленькая незаметная строка «Пушкин Ал-др Сергеевич» была разбита надвое. Зато братец Лёвушка примостился прямо под маменькой. Как и в жизни. Ольга отобрала у него книгу и поморщилась. – Что и говорить, – ворчала она, ведя пальцем по странице вверх, – дальнее родство. Да и не родство вовсе, ежели поразмыслить. А чего ко мне-то пришел? У тебя князей полна семья! По какой хочешь службе тебя продвинут. Лучше Великой волшебницы. Она ещё читала, когда в архив буквально ворвалась Дашкова. Женщины обменялись коротким кивком. Екатерина Романовна смерила Пушкина осуждающим взглядом. – Нигде от вас покоя нет! – буркнула она, – до Великой добрался! А по какому праву? Ольга Головина вам даже не родственница. – Как это? – удивился Саша. – А так, – огрызнулась директриса, – у неё своих детей нет и не было. Отец её, оборотень, погиб. Других Иных детей не наплодил. Ваши родичи, Головины, «семья с подселением». Так что Ольга вам ничего не должна. Мне недосуг сейчас объяснять. Вот поступите на обучение в школу при Дневном Дозоре, там и спросите. Саша открыл было рот, чтобы высказать заготовленные доводы. В театре-то он со страху растерялся. А сейчас в себя пришел и был готов защищаться. Но тут Ольга шумно захлопнула книгу и поднялась со своего места. – Надо помочь, – твердо заявила она, – он Рюриковой крови. Святослава Игоревича, друга моего покойного, потомок. НАДО ПОМОЧЬ!