Время поэтов

– А из этого мальчика вполне может выйти толк! – Иван Антонович довольно ухмыльнулся, от чего пришли в движение его роскошные черные брови, а все лицо приобрело благостное выражение, – этак он в три года в титулярные советники выйдет. Столоначальник Сотников, которому директор министерства иностранных дел, грек Каподистрия, указывал на тонкую фигурку, согнувшуюся у конторки, напротив, помрачнел. Посадили ему на шею эдакого диковинного зверя, выпускника Царскосельского лицея. И вертись таперича! Другие с низов начинают, от самого коллежского регистратора вверх карабкаются. А этому молокососу сразу девятый классный чин. Да жалование. И все это ему незаслуженно прямо в руки упало. Теперь вот, директор его похвалил. А за что? Да, надысь пришел на службу к шести утра. Эка невидаль! Рано вставать и деревенская баба может. Да и усердно трудиться тоже. В молодых переводчиках с французского в стране недостатка нынче не наблюдается. Ты, коли чиновник, покорность покажи. Кланяйся пониже, да начальству угождай. Этот Пушкин, мало, что из «новых», так ещё и рожа уж больно не русская. Нет, не придется он тут ко двору. Саша понял, что по какой-то причине впал в немилость, когда с грустью обозревал уходящие вдаль полки архива. Сюда не просились. Сюда ссылали. В архиве трудись одни старики. Те, кого уже не тревожили карьерные взлеты. Его манили коридоры Публичного Департамента. Возможность заграничных поездок. На худой конец тонкая дипломатическая переписка. Там, где точность перевода решала судьбу стран и народов. Здесь, в этих пыльных хранилищах, юного Пушкина тоже ждали переводы. Но дела, хранящиеся в архиве, уже были интересны только историкам. Иной раз забежит сюда секретарь дипломата. Изъять из старого дела одну-две пожелтевшие от времени бумажки. Карьера бывшего лицеиста, сулившая столь блистательные перспективы, застыла на месте, как упрямый базарный ослик. Что же делать? Жаловаться директору? Или даже самому царю! Не за тем лицеистов на долгие годы отрывали от семьи, учили наукам, обували, одевали и кормили, чтобы после их в архив заточить. Но отчего-то Саша знал, что писать царю через голову директора Каподистрия не стоит. Даже жаловаться директору на столоначальника Сотникова не нужно. Боком выйдет. Никто его никогда не учил этим чиновничьим премудростям. Секреты эти были каким-то образом известны Пушкину с самого начала. Он, к примеру, сразу понял, что Сотников испугался молодого, не в меру резвого, переводчика. Мнится старику, что бывший лицеист метит на его место. Ах, милые педагоги! Вот, чему вы должны были учить в лицее, коли действительно желали блага своим выпускникам. Примечать и обходить подводные камни государевой службы. Не служить. Прислуживаться. Невеселое время началось в жизни юного Пушкина. Товарищи его разбрелись по ведомствам и были сейчас слишком заняты, чтобы видеться каждый день, как привыкли. Порою и на сон-то времени не было. Других приятелей он пока что не нажил. Разобравши архив и кое-как приспособившись трудиться среди ворчливых старичков, которых весьма раздражал, юноша решил употребить все свободное время на стихосложение. Но и тут заминка выходила. Мысли его витали где-то в дебрях раннего детства. В милой привязанности к нянюшке, в песнях крепостных девушек, играх с дворовыми ребятишками. Писать хотелось о доблести русского воинства. Мечталось слагать хвалебные вирши, не уступающие поэтике Ломоносова. На худой конец о возвышенной неземной любви. Вместо этого выходила какая-то чушь. Полусказочная, полушутливая. Кому интересно читать, как юную деву прямо с брачного ложа украл злой волшебник? И о том, как горюет покинутый жених её. Никому не интересны короткие стишки про любовь старого волхва, которую он пронес через всю жизнь, да так увлекся, что не заметил, как любимая его тоже состарилась. Все дышало каким-то дремучим востоком. А кому это надо? Кто читать-то будет? Вот и маменька сказывала, что поэт он никудышный. О семье своей он вспоминал лишь изредка. Жили они стесненно. В дорогой столичной квартире. Саша был у них лишь раз, вскоре после выпуска. Сперва тянул с визитом. Боялся, что маменька спросит его о Лёвушке. Но Надежды Осиповны дома не оказалось. Она как раз в Царское село уехала. Отец был рад увидеть сына, но жить к себе не позвал. И без того в тесноте обитали. Сестрица Оленька с братом расцеловалась. Попеняла ему, что не писал. Всплакнула. Ей было двадцать. Пора было подумать о выгодной партии. Да только денег на приданое не было. Одной только природной красою в наше время уже никого не привлечь. Отец только плечами пожал. А маменька бросила: «Кому надобно, тот и бесприданницу возьмет». На том дело и остановилось. Все средства семьи и без того скудные, уходили на мало-мальски пристойное проживание в столице. И то экономить приходилось на всем, даже на свечах и дровах. А квартира-то малюсенькая! Саша сестрице посочувствовал, хотя на его взгляд Лёвушка заслуживал куда большего сострадания. Но про брата-оборотня он Оленьке не стал рассказывать. Да и как про такое расскажешь? Следуя совету «Рыжего» он вообще более не думал ни об оборотнях, ни о Броглио, ни о брате своем. Прав Иной Фролов. Лёвушка жив, о чем ещё мечтать? И все же каждый вечер, старательно обходя медленно строящийся храм невдалеке от Зимнего дворца, Пушкин брел по запруженному людьми и подводами мосту туда, где по его расчетам стояла казарма Ночного Дозора. Сам-то особняк был на месте. Располагались в нем какие-то службы соседствующего кадетского корпуса. Но вот уютного мезонина над входом не наблюдалось. Дом, как дом. Ровный, трехэтажный. Построенный, словно по линейке. Ни одного раза Саша не видел здесь ни мертвых, ни обращенных в зверей. И только в голове его крутились сказочные сюжеты. Вот так же бродил богатырь вокруг волшебной пещеры, не видя её. Степан Степанович вновь объявился в его жизни неожиданно. Саша как раз после службы навострился в сторону Исаакиевского моста прогуляться. Фролов поджидал его на скамье в парке близ Зимнего дворца. Задумчивый взгляд его был устремлен на шумную пылящую стройку вокруг будущего собора. – Третий раз перестраивают, – пояснил он вместо приветствия. Саша молча присел рядом. Этот визит бывшего надзирателя всколыхнул в нем старательно подавляемые страсти. Тайную тягу к опасностям и приключениям. Упоительное чувство сопричастности к чему-то тайному, незаконному. Глупую надежду, что все можно вспять обратить. Брата спасти, Броглио спасти. – Вижу, – продолжал Степан Степанович, – ты брата в лицее не навещаешь. Изводишься, тоскуешь. Вот, пришел тебе поклон от Льва Сергеевича передать. Светлый он получился. По-нашему, перевертыш, значит. В медвежонка обращается. Хороший мальчонка, озорной. Токмо ленивый. – Ему больно? – спросил юноша, – то, что с ним происходит, это больно? – Больно, – тяжело вздохнул Фролов, – и муторно. Душа болит. Светлым вообще быть не радостно. – Тогда что заставляет вас выбирать этот путь? – Не мы выбираем, – Иной чуть склонил голову, – Сумрак за нас выбирает. Ты вот, Тёмным будешь. За год всего затемнился и назад уж не развернуть. – Не буду! – Саша упрямо поджал губы. – Будешь. – Уверенно отчеканил мужчина, – Я ведь, чего пришел-то? Предупредить хочу. Сердце у меня не на месте. Не уследил за недорослем вашим, французиком этим. Как по мне, так ему бы лучше тот вечОр в петле окончить. – Вы на что-то намекаете? – у Пушкина неприятно екнуло где-то в животе. – Дневной Дозор тебя в оборот взял, – не глядя на него, тихо продолжал Светлый, – Изловили мы Матрёну энту, допросили. Дура она деревенская, конечно. Сильная, но ненадежна. Поручить ничего нельзя. Ей велено было тебя испужать, а она заместо того тебя чуть с колокольни не столкнула. Ты думаешь, Тёмный дозорный тебя спас. А он на лестнице ждал. Напуганного легче инициировать. Сумрак, он по настроению бывает, на другую сторону выводит. Не на ту, какую все пророчили. Вот он и подсуетился, чтоб наверняка в Тёмного инициировать. А как ты Ольгу звать начал, испугались оба. – Так на кой я Дневному Дозору сдался? – разозлился Саша, – я же слабый. – В топку бросить и гнилое поленце сгодится, – философски спокойно пожал плечами Степан Степанович, – одни дозорные для службы, другие в расход. Как партия выведет. В энтой игре лишних фигур нету. Ежели не они тебя инициируют, то мы. Стало быть, в нашей армии народу прибавиться. А у нас и так Ольга. Она знаш, какая?! – Не знаю и знать не хочу! – бросил юноша, резко вставая, – отчего нельзя меня так оставить? Я к вам в писари не нанимался. И поленом быть не желаю. – Сядь! – приказал Иной таким решительным тоном, что Саша тотчас же вернулся на скамью, – Ольгу он знать не желает! Может, и брата своего ты более знать не хочешь? Он тепереча вечно жить будет. Ты помрешь. И родители твои, и сестрица. А ему одному мыкаться. Знаешь, каково это, на стареющих детей своих глядеть? На жену любимую, на маменьку-старушку? И каждый день знать, что ничего с этим сделать не можешь. Все помрут, а ты останешься. Левушка, как про вечную жизнь услыхал, как на крыльях в Сумрак вспорхнул. Но теперь уж понял, что один останется. Плачет, изводится. Ты один его Иной родственник. Мало кому судьба такие подарки делает. А ты не ценишь. Воспользоваться не желаешь. – Вам-то что за печаль? – проворчал Саша, – мы с братом вам никто. – Для Светлого чужая печаль своей больнее, – Степан Степанович обратил к нему своё усталое доброе лицо, – ты после инициации с братом своим в разных армиях окажешься. Так ты, того. В Дозор не нанимайся. В школу ходи, учись, чему получится. А от службы откажись. Иначе рано или поздно тебя с Лёвушкой на одной доске сведут. – Вам поручили моего брата учить, – догадался Саша, – поэтому вы меня нашли? – И он уже сейчас тебя сильнее, – кивнул Фролов, виновато разведя руками, – ежели вам друг с другом биться выпадет, он тебя убьет. А после и сам развоплотится с горя. Говорю же, Светлым быть одна морока. – Можно ли как-то сторону сменить? – Саша вскочил со скамьи и принялся расхаживать перед Иным, рассуждая вслух, – пусть Лев тоже в Дозоре не служит. – Сторону можно сменить, коли ты силен, – покачал головой Степан Степанович, – это не про тебя, уж прости. Да ещё как на грех ты записку отказную написал. Теперь даже если очень захочешь, тебя в Ночном Дозоре инициировать никто не станет. Дашкова уж больно строга. – А кто-то может её переубедить? – с надеждой осведомился юноша, – вы бы могли? – Головина могла бы. Ольга. – поморщился Степан Степанович, – Она Великая. Другого полета птица. Ей все можно. Мезонин видал? Для неё специально выстроен. Аракчеева она так подтолкнула, что он из своей деревеньки прямиком в царских палатах очутился. – Так походатайствуйте, – метнулся к нему Саша, – Меня она знать не знает. А вас может и послушает. – «Может», не значит «станет», – мрачно глянул на него Светлый, – Сплин у неё. Может она многое. Токмо ничего не хочет.