Время поэтов

Кто-то боится пауков и темноты, кто-то больших разъяренных собак. Дамы часто боятся мышей. Сашу до дрожи в коленях пугало слово «приступим». Этот страх поселился в нем ещё в детстве. Когда он только поступил в лицей и впервые попал в руки местного эскулапа. Мальчику предстояла прививка от оспы. Чувство беззащитности перед мужчиной со скальпелем в руке, которое он тогда испытал, навеки связалось с притворно веселым тоном врача. С коротким словом: «Приступим!» Потом это ощущение подкрепилось лихорадкой и неприятным осознанием того, что жизнь его в чем-то обманула. Он всегда будет маленьким мальчиком для того, у кого в руках скальпель. Всегда есть кто-то сильнее него. Тот, у кого есть право причинить боль. Почему-то и сейчас Пушкину казалось, что Гесер имеет право если не на все, то на многое. И что даже если этот смуглый, внешне ничем не примечательный мужчина переломит ему шею, то будет иметь на это право в глазах таких же, как он, Иных. Поэтому юноша сидел, молча глядя на скатерть. Один раз только голову поднял, когда Анжелика из комнаты выходила. Кухарка Настасья молча неторопливо собирала посуду со стола на большой серебряный поднос. – Страшно тебе, – понимающе кивнул мужчина, не отрываясь от еды, – притащили незнамо куда, все вокруг непонятное. Люди странные, предметы неизвестные. Все тебе тут чуждо. Ты не спал последние дни толком, не трудился. Гонят тебя, толкают в разные стороны. Понуждают бежать, не ведая дороги. А что там после инициации будет, ещё неизвестно. Саша кивнул. В это время котенок на руках у Ольги завозился и тоненько пискнул. Волшебница ласково потрепала его по пушистой макушке. Проворковала неожиданно ласково: «Проголодался, маленький». Встала и ушла куда-то в сторону кухни. Борис Игнатьевич проводил её довольным взглядом. – Котейка от сплина первое средство, – подмигнул он Саше, – ты спроси, что тебе интересно. Все объясню. Инициировать тебя насильно мне без надобности. – Как уборная работает? – буркнул юноша и покраснел. Волшебник на миг замер. Потом лицо его приобрело то специфическое выражение, которое так свойственно заядлым путешественникам, коллекционерам и тем, кто что-то мастерит на досуге. Гесер бросил недоеденную баранину, утер следы от жирного бульона на щеках скатертью. Когда он поднялся из-за стола, на мягкой обивке его стула осталось мокрое пятно. Хотя на плечах одежда уже почти высохла, подол халата и длинные домашние штаны все ещё были чуть влажными. Ковер под столом после Бориса Игнатьевича тоже остался затоптанным, покрытым уличной грязью. Но все это мужчину, казалось, совершенно не волнует. Он гордо прошествовал в большую уборную, распахнул дверь и с видом победителя глянул на своего юного зрителя. – Ты первый спросил, – чуть обиженно проворчал он, поднимая крышку чего-то, похожего на чугунную супницу, полную воды, – опытный образец. Я подарил! Трубу с самой водонапорной башни тянуть пришлось! ВАТЕРКЛОЗЕТ!!! – А куда же после выливается? – недоверчиво поинтересовался Саша, тоже вставая рядом и заглядывая собеседнику через плечо. – Отсюда в общий нужник во дворе, – волшебник махнул рукой куда-то в сторону крахмальной шторки, – а из ванной в водосточную трубу. Третий год жду от наших умников рабочей конструкции, чтобы вода горячая тоже прямо из печки по трубе происходила. Тогда и над отопление можно будет подумать. И не только здесь. А вообще везде. В каждом доме тепло да чисто станет! – И что же, никто не замечает такую прорву воды на дворе? – Замечают, – согласно кивнул Борис Игнатьевич, – иногда Миша этой водой мостовую во дворе моет. В дождь и так незаметно. Только временами колдовать приходится. Зимой особенно, когда наледь образуется. А заклинания экономить надо. Потому я одежду магией не сушу, хотя могу. Ковров за собою не подчищаю. Но ты не бойся. Никто тебя насильно ограничивать не станет. Со своим седьмым рангом ты много не наколдуешь. С собою и вещами что угодно делать можно. Никто считать не станет. Это у меня за годы привычка сложилась каждый чих считать, да свою силу беречь. Магию зря не тратить. – Кухарка с лакеем догадываются, что вы Иные? – Нет. Простейшее заклинание, – волшебник отстранил Пушкина со своей дороги и выглянул в темный коридор. В одной из ближайших комнат за приоткрытой дверью было видно, как Миша, стоя на коленях, осторожно надевает сидящей в кресле Ольге на стройную ногу тонкий чулок. Как Анжелика вертится подле шкафа с двумя платьями. Слышно было, как женщины тихо переговариваются и смеются. – А как же эта квартира? – не унимался Саша, – как удается спрятать целый этаж в доме? Как её в таком случае посыльные находят? – Посыльные считать не умеют, – усмехнулся волшебник, возвращаясь за стол, – тут даже магия не надобна. Для неграмотного человека что третий этаж, что четвертый, одна халва. Для них он просто «верхний». С остальными повозиться приходится. Но эта магия тоже скопом учитывается. Все до последней квартиры дозорных так упрятаны. И сами казармы. Инквизиторы, те и вовсе в Зимнем Дворце трудятся. Так что графиня Вяземская, которая этим домом владеет, про четвертый этаж даже не догадывается. Ольга Андреевна живет здесь совершенно бесплатно. – Моя няня Арина светлая? – решился наконец, Пушкин. – Темнее некуда, – мотнул головой Борис Игнатьевич, – поговорить с нею хочешь? И прежде, чем Саша успел хоть что-то вымолвить, глаза волшебника закатились, показав желтоватые белки, покрытые багровыми сосудами. Мужчина застыл на стуле, положив руки по обе стороны от большого блюда остывшей баранины. Дыхание его стало частым, еле слышным. Вид он имел устрашающий. Юноша насторожился. – Чего ты Гесера понапрасну от дела отрываешь? – вдруг произнес волшебник знакомым с детства голосом Аринушки, – ишь ты, растопырился, как царевич на лопате! Будто в печку его толкают! – Нянюшка! – Пушкин с трудом удержался, чтобы не бросится собеседнику на шею. – Тоскуешь, сокол мой? – сочувственно поинтересовалась женщина, – с Лёвушкой да Оленькой почаще говори. Роднее них у тебя никого не будет. – А отчего я брата не помню? – спохватился Саша. – Грешна, батюшка, – сокрушенно вздохнул волшебник чужим голосом, – уж больно ты по братцу своему Коленьке изводился, когда тот помер. Лёвушке тогда два года всего было. Тоже болел сильно. А ты уж так плакал, так причитал! Вовсе кушать перестал, спать не мог. Ну я и подсуетилась, чтобы ты в рассудке не повредился. Позабыл ты, что у тебя братец есть. Кабы помер Лев Сергеевич, то и не вспоминал бы никогда. Думала, после болезни его все поправлю, а тебя эвон в какую даль учиться отослали. – Чего же ты меня дома не оставила? – Чтобы тебя тут мать в конец затюкала? – ехидно поинтересовалась невидимая собеседница, – ученье свет. Тебе, милый мой, своей дорогой идти. На той душевной свободе Тёмные иные и держатся. Ты скажи спасибо, что я тебя ведьмам в детстве не отдала. Завулон уже и дозволение на жертву выдал. Дурак он кичливый. Ты его опасайся, коли встретишь. – Мы ещё увидимся? – юноша шмыгнул носом, и даже не уточнив, кто такой Завулон. – Завсегда буду тебе рада, сердце моё! – казалось, что Арина улыбается, хотя лицо Бориса Игнатьевича оставалось малоподвижным, – Будешь проездом у меня в Михайловском, я тебя чаем напою. Блинками угощу. – Аринушка, – Саша в бессилии опустил голову на сложенные руки, – я притомился. Потерялся. Что мне делать? – Перво наперво сопли подтереть, – серьезно отозвалась нянька, – в Сумрак вступать. А после поживать, да добра наживать. В наступившей тишине Гесер тяжело с усилием вздохнул. Кряхтя поднялся и подошел к окну. Пушкин сидел молча, не поднимая головы. Решил, пусть будет, что будет. – В Сумраке нет разницы меж отсутствием Тьмы и отсутствием Света, – произнес волшебник, глядя в окно на подбирающуюся с моря тучу, – есть целая плеяда Тёмных которые не так уж и темны. И Светлых, которые не то, чтобы сильно светлы. Есть из чего выбрать. Лекарь, он с обеих сторон лекарь. Хотя подходы к лечению у Светлых и Тёмных различны. Инкубы никогда не бывают совершенно «темны». Как бы я не относился в отчиму Оли, но он, Тёмный инкуб, воспитал Великую Светлую волшебницу. Оба Дозора примерно в равной степени участвуют в магической науке, торговле и политике. Великий Договор не о войне, он о перемирии. Я сам его заключал. Повторения Битвы никто из ныне живущих Иных не желает. И воевать вам с братом скорее всего никогда не придется. – А Анжелика, она кто? – юноша с трудом выпрямился и устало облокотился на спинку стула. – Тёмный суккуб, – отозвался волшебник, – большая редкость!