Время поэтов

Котенок оказался ещё и одноглазым. Посему уже к вечеру его нарекли господином Кутузовым и определили ему место на большой розовой подушке в углу у печки. Разумеется, Кутузов об этом ничего слышать не желал. Он в духе своего великого тезки с успехом завоевал кровать в большой хозяйской спальне. Кроме того сделал огромную лужу на персидском ковре в передней и спрятал от сердобольной Настасьи кусок пожеванного с одного угла шницеля под шкафом в малой гостиной. Ольга расцветала на глазах. А следом за нею и весь дом наполнился Светом. И чем мрачнее становилось вечернее небо, тем ярче горели свечи на столах, ароматнее тянуло из кухни восточными пряностями. Тем счастливее делались глаза Пресветлого Гесера. Саша не мог понять, как живут волшебники. Вроде бы вместе. Но отдельно, одна в столице, другой в Москве. Была ли меж ними любовь, сердечная дружба или ещё какое-то странное чувство, было неясно. Борис Игнатьевич спокойно разглядывал подарки от чужих мужчин, помогал разбирать от них записки. И совершенно не скрывал своего интереса к Анжелике. Насколько можно было судить из разговоров, последняя жила отдельно. Со стороны казалось, что они с Ольгой подруги. Хотя меж ними проскальзывали странные, совершенно не дружеские ласки. А с Гесером Великая волшебница весь день была холодна, они даже о чем-то спорили. Но при разговоре этом юноша присутствовал не с самого начала и не мог занять чьей-то стороны в этом споре, крутившемся вокруг Миши. Лакей за весь день ни слова не произнес. Саша предпочитал помалкивать, да смотреть на Анжелику. Её пышные формы удивительно уместно представлялись юному поэту то на диване, то на ковре перед камином, и даже в ванной. От этих мыслей делалось жарко и стыдно. В лицее иногда возникали споры о природе чувств женщин, об их телах. Реже о более низменных вещах. Сложился даже своего рода легендариум. Сам лицеист никогда не видел обнаженной женщины «живьем» и пока Николай Раевский не поделился с другом своим богатым жизненным опытом, во многом заблуждался. Хоть и понял он, что билетерша не из разряда приличных, но ему-то она ничего не была должна. И обращаться с нею непристойно он посчитал низостью. Иная поглядывала на него с интересом, но заговорить не пыталась. Только улыбалась своей надменной улыбкой. Как будто давала какое-то тайное обещание. Она тоже весь день провела в квартире и только под вечер отпросилась куда-то на работу. Обещала, впрочем, к ночи воротиться. Сопровождать её юноша вызвался совершенно неожиданно. Поверить не мог, что она согласится. И первые два дома в молчании провел. – Тебе сказочно повезло, Сашенька, – нарушила их неловкое молчание Анжелика, – мне многое пришлось преодолеть, чтобы попасть в «ближний круг» Великой. Цени! Саша покраснел и чуть прибавил шагу, чтобы не отставать. Девушка спешила. – Таким как они никогда ничего не нужно от таких, как мы с тобою, – продолжала она, – что мои жалкие дозволения пятого ранга? На что я их у Гесера сменять могу? Он Московскому Дозору директор. К нему все дозволения стекаются со всего города. И он решает, кому и как их тратить. К Ольге вообще на хромой козе не подъедешь. В счастливую минуту у неё сплин приключился. – Я её побаиваюсь, – признался юноша, – и когда все закончится, предпочел бы более не видеться. – Ты что?! – Анжелика остановилась и уставилась на него своими округлившимися от удивления глазами, – да за такую протекцию половина городских дозорных готова руку живьем отсечь! Ты не гляди, что она скупа. Светлого Иного хлебом не корми, а дай ближнему помочь. –Неужто скупа? – недоверчиво переспросил Пушкин. – Ото ж! – кивнула девушка, – Видал, как она ест? Настасья при ней вся извелась. Ей бы званые обеды на шесть десятков гостей варить. Она отбивные готовит не хуже, чем во французских ресторанах. А хозяйка ложкой пареной гречки сыта. В шкафу пять платьев. ПЯТЬ!!! Если бы я была Великой, у меня бы свой французский портной дома жил! – Я и вовсе думал, – подтвердил Саша, – что она на съемной комнате обитает. – Так она бы и обитала, – прыснула Анжелика, – Отчим не дал. Когда Ольга Андреевна с ним распрощалась, ей в наследство дом оставался. Она тот дом продала, присовокупила пять тысяч старинных цехинов, которые Гесер пожертвовал и школы при Дозорах открыла. Чтобы Иных обучать. А сама и правда чуть в комнатенку с одной кушеткой не въехала. Но тут ей Мишку подарили. С крепостным уже в одной комнате не поживешь. – Так Миша крепостной? Лакей оказался коренным китайцем. Правда, не из Маньчжурии, а с окраины. Из какой-то нищей крестьянской семейки. Отец, не долго думая, мальчика в кастраты пристроил. Чтобы тот хоть как-то сумел себя прокормить. Был он тогда совсем ребенком. Не понял толком, что потерял. Да и потом не сожалел. А уж когда его на базаре купил высокий бородатый и широкоплечий торговец из большой соседней страны, то и вовсе судьбу благословил. Соседство в Российской Империей почиталось за благо, хотя торговля к тому времени совсем почти к одному чаю свелась. Вот на сдачу от того чая и был куплен на рынке в городе Маймачене маленький кастрат Ми Ша. То ли из жалости, то ли из привычного для русского уха имени. Малыш оказался молчаливый да смышленый. А по-русски говорить он давно пробовал, ему только практики не хватало. Подарил купец Мишу своей супруге. Женщина она была добрая, но ветреная. Сперва взялась за воспитание мальчика, только быстро бросила. Москва балами да карнавалами не так блистала, как Санкт-Петербург. Но и они много времени у барыни занимали. Впрочем, обращалась она с Мишей как с родным сыном. Сладостями баловала, одевала, как игрушку. Пока он мал был, да с круглыми щечками, его гостям на забаву показывали. Мальчик улыбку на лице своей барыни за счастье почитал. Других радостей не знал. Жил себе в богатом доме и горя не ведал пока однажды, под самый одна тысяча восемьсот одиннадцатый год купец вновь не порадовал свою супругу подарочком – маленьким негретенком. В тот же день Мишу официально отправили в крыло для прислуги. А в его маленькой комнатке подле хозяйской спальни поселили новую игрушку. – Знатно ты его, должно быть, напугал, –сочувственно вздохнула Анжелика, – Гесер Мишу не жалует. Говорит, что надо его из гнезда вытолкнуть. Отдельно поселить, чтобы из него мужчина вырос. А Оленька раба своего жалеет. Он и в прежнем доме повеситься пытался. Что с ним будет, коли его за порог выставить? Людям верить перестанет. Сопьется или утопится. – А как же он у Ольги очутился? После войны дела торговые занесли купца в столицу. Москва порядком выгорела, а вместе с городом и его большое имение. На какое-то время вся торговля в первопрестольной свелась к еде и строительным материалам. Все отстраивались. Каждому нужен был лес. Не оседлать такую удачу было бы непростительной глупостью. Но и капитал здесь нужен был немалый. Барин подсчитал всю оставшуюся в его распоряжении наличность и постановил заложить разоренное имение и всех до последнего крестьян. В этот список попала даже часть домашней прислуги. В том числе и Миша. Когда его из петли вынимали, барина дома не было. Зато новый покупатель рядом оказался. Молодой, чернобровый. Видный. Купил молодого кастрата, не торгуясь и сразу же к себе домой отвез. Там тоже не все ладно оказалось. Невооруженным взглядом было видно, что жильцы из дому съезжают. – Уж не знаю, что бывший инквизитор Басманов с Мишей делал, – Анжелика сильно покраснела, – он господин с затеями. Но к его падчерице лакей через месяц уже обученным попал. Знал, как барышню одеть и раздеть. Как причесать и в баньке попарить И прочие… услуги оказать. Которые дамам приятны. Он и к телу допущен. – Да чем же он, кастрат, может даму «порадовать»? – Саша так удивился, что на миг замер на месте. – Молодой ты ещё, – прыснула девушка, – неопытный. Не всем дамам одно и то же нравится. Гесер со своей огромной елдой из меня всю душу вытряс. Не знаю, как Ольга выдерживает. У неё «сладкое место» все железом обложено, не иначе. У неё "там" много кто отметился. И меня приветила. И Мишу от себя не гонит. Она барышня разносторонняя. Билетерша задорно хихикнула. – А что Гесер? – насторожился Пушкин, – не ведает, что женщинам нравится? – Ещё как ведает! – чуть улыбнувшись, поморщилась девушка, – но он по природе своей воин. Захватчик. Ему нужно, чтобы Великая жила по его указке. А она ждет, когда Пресветлый свои дела здесь завершит, и в Москву воротится. Задавить себя не дает. Работала Анжелика в небольшом передвижном зверинце неподалеку от набережной Невы. Содержали заведение какие-то поляки. И пока девушка улыбалась покупателям билетов и приветливо с каждым раскланивалась, Саша успел и на зверей поглядеть, и в лавку сбегать. Купил леденцов и два маленьких пирожных. Да только донести их до квартиры Великой не удалось. По дороге путников накрыла такая нереально страшная ночная гроза, что пришлось раскисшие пирожные бросить прямо на мостовую и спасаться бегством. Дома было темно и пусто. Миша принял у гостей шляпы и покуда Пушкин стягивал в уборной свою насквозь промокшую одежду, лакей уже подал в малую гостиную горячего чаю с вареньем. Саша дрожа, закутался в чужой бархатный халат, выданный заботливым лакеем и вышел в темный коридор. Кухня была черна. Пахло тестом. Кухарка поставила опару, чтобы ещё затемно испечь пирогов или хлеба. Где-то в комнате котенок Кутузов со скрипом точил коготки. Анжелику он нашел в небольшой уютной комнатке с маленьким окном, выходящим во двор. Всей мебели там была узкая походная кроватка, застеленная одним тонким матрасиком да неброского вида покрывалом. Даже, кажется, без подушки. Даже половичка на полу не было. Девушка сидела, уютно устроившись в глубоком деревянном кресле, положив босые ноги на стол. Перед нею лежала небольшая стопка Сашиных стихов. Тех, которые Ольга унесла у него из ящика без разрешения. Считай, украла. Билетерша доставала по одному тонкие исписанные косым нервным почерком листки, и быстро читала один за одним. Свет от большого подсвечника обволакивал её заманчивые формы, делал их ещё более таинственными. Из всей одежды на девушке была только тоненькая расшитая белым рубашка, спущенная с одного плеча. Ноги до колен были неприкрыты. – А где Ольга? – спросил он, старательно отворачиваясь, чтобы скрыть предательски поднимающийся спереди край халата. – Они с Гесером в слободу плясать уехали, – не глядя на него ответила девушка. Юноша сделал один маленький шаг в комнату. Щеки горели. Руки дрожали. Определенно, Иная что-то задумала. Не станет же девушка вот так при чужом мужчине снимать с себя всю одежду. Да и хозяев дома нету. Не то, чтобы он влюбился. Ни на миг он не мог позабыть Василису Прекрасную. Но само чувство превосходства, хоть и временного, над Гесером окрыляло. Что Борис Игнатьевич, можно сказать, сорокалетний старик, может дать молодой женщине? А он, Саша Пушкин, молод и горяч. Гесер старый конь, который борозды не испортит, но и толком не вспашет. А он юный необъезженный жеребец. В самом расцвете сил, между прочим! Но не соваться же со своими неловкими ласками к опытной женщине! Денег он ей не платил, и никаких обещаний от неё не получал. Если он ошибся, получится форменное насилие. – Гесер надысь твои стихи пьяный в кабаке читал, – тихо сообщила Анжелика, – откладывая очередной листок обратно в стопку и беря новый, – плакал. Ему про волхва старого понравилось. Особенно вот это место: «Колдун, я не люблю тебя!» Вот я и подумала, что за поэт такой, который самого пресветлого плакать заставил? Саша почти не слышал её слов. Он ни разу в жизни не видел обнаженной женской ноги вблизи. С голыми плечами ходили многие дамы. Вид белоснежных полуобнаженный персей в глубоком вырезе платья никого уже не удивлял. А вот изящная дамская голень, не прикрытая чулком, была ему в новинку. Юноша опустился на колени у самого кресла. Его лицо оказалось рядом с обнаженным девичьим плечом. Анжелика обернулась нему. Отвела назад свои роскошные черные кудри. – А что там дальше? – спросила она, указывая на стопку уже прочитанных стихов, – найдет Руслан свою Людмилу? – Ты мне скажи, что дальше, – хрипло ответил Пушкин, – как ты скажешь, так и будет. Вместо ответа девушка наклонилась к нему. Коснулась губами щеки. Губы Саша уже сам подставил. Один раз всего в жизни целовался с крепостной актрисой в царскосельском парке. И уже тогда героем любовником себя чувствовал. А теперь уже никаких сомнений не оставалось. У этого поцелуя может быть продолжение. От одной этой мысли сделалось нестерпимо хорошо. Сладко тянуло внизу живота. Но когда девушка запустила руку ему под халат и коснулась обнаженной груди, что-то приключилось. Резкая, сладостная волна прошла по всему телу. Живот свело. Между ног напряженно пульсировало. Дыхание перехватило. И в миг, когда на пол под креслом брызнула белая густая струя, Саша увидел, что вся комната, его молодая спутница и даже пылинки в воздухе окрасились серым, сделались тусклыми. Он ещё дышал часто и прерывисто после этого неожиданного удовольствия, когда слова горячим дыханием опалили щеку. – Быть тебе Тёмным инкубом!