Время поэтов

Настроение главы: https://www.youtube.com/watch?v=moXiiRWmFWI Разбудил его Кутузов. Саша, не открывая глаз, потянулся прикрыть дверь и понял, что остался один. Анжелики на узкой кровати не было. Вместе с нею исчез и роскошных бархатный халат. Другой одежды нигде в комнате не обнаружилось. Но лежать дальше не было никакой возможности. Во-первых, без Саши застоялась уборная. А во-вторых жалобное мяуканье разносилось по пустой квартире. Природа наделила котенка тщедушным тельцем и богатырскими легкими. Пушкин понимал, что он дома один и можно не таиться. Едва ли даже Миша со своим безграничным терпением смог бы долго выносить хриплые рулады подкидыша. Вопли неслись со стороны кухни. Пришлось встать и отправиться на поиски нарушителя тишины. Котенок тянулся в щель под дверью, неуклюже загребая передней лапкой в попытках добраться до недосягаемой миски с едой. За вчерашнее воровство шницеля Кутузов был наказан запертой дверью, но смириться со своей участью не желал. Привидя ночного гостя он завопил ещё жалобнее и настойчивее. Настасья тоже куда-то запропастилась. "Черная" кухонная дверь была заперта. Допустив голодного котенка до заветной тарелки со сметаной и завернувшись подобно римскому сенатору в шелковое покрывало, Саша отправился на поиски своей одежды. Дом замер в тишине воскресного полудня. Из окон лился теплый мягкий свет. В хозяйской гардеробной было прибрано. В шкафу и правда нашлось всего четыре платья и несколько пар новеньких туфель. В коробках покоились бесчисленные перчатки, шелковые розетки, зонтики и кружевные воротнички, манжеты и шали. Неприятно поразил комод, в котором вместо таинственного дамского исподнего возлежали на бархатной обивке всевозможные ножи, кинжалы, и даже кистени. Здесь же нашлось несколько добротных пистолетов. Некоторые весьма странной конструкции. На стене висели три шпаги и сабля в узорных ножнах. А в соседнем кабинете во тьме поигрывали золотым теснением корешки старинных книг. У зеркала в спальне стоял ларец с драгоценностями. Юноша прикинул к себе богатое бриллиантовое колье. Из баловства примерил золотую диадему. На столе в гостиной ожидал по-деревенски прикрытый вышитой салфеткой завтрак: протертый творог и печеные яблоки с корицей. Есть не хотелось совершенно и он принялся с едой забавляться. Глянул на тарелку через Сумрак, как Анжелика ночью показывала. Яблоки были свежайшие. Ещё вчера росли на дереве. Творог поставлялся чистоплотным молочником. Не из тех, кто позволяет покупательницам сунуть палец в подойник, чтобы проверить, теплое ли молочко. Свежее ли. А вот сахар и корица подвели. Чернели, словно оплакивали кого-то. – Средняя продолжительность жизни раба на сахарной плантации восемь месяцев, – раздалось у него за спиной. Пушкин вздрогнул и обернулся. Ольга устало стягивала шляпку. Платьев у неё было немного. Этот уличный наряд он уже много раз видал. А вот шляпки графиня меняла постоянно и в доме не хранила. Одевала по одному разу. – Модистке нужно на что-то жить, – ответила волшебница на его оценивающий взгляд, – она вдовица. Детей в одиночку тянет. –Просто так жить уже не получится? – он невесело усмехнулся. –У тебя получится, – поморщилась женщина, – ты Тёмный, – дай-ка погляжу на тебя. Пойдем в Сумрак. Саша чуть опустил ресницы и последовал за нею, хоть и не с первого раза получилось. Комната сразу выцвела. Исчез свет из окна, отчего казалось, что кусочек крыши Гостиного Двора и небо это лишь картина в причудливой раме со шторами. Зато собеседница его преобразилась. Неприятным белым светом горели её волосы. Сияла кожа. А вместо светлого прогулочного платья Ольга оказалась одета в броню, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся сплетенными меж собою знаками, узорами и непонятными фразами. Да и сам Пушкин вместо шелкового покрывала обнаружил на себе чужеземное одеяние, напоминающее халат. Поднял волосатую пятипалую руку, повел по серому воздуху. За ладонью оставалась быстро тающая черная полоса. Он глянул в зеркало. Покрытую густой темной шерстью голову венчала тускло блестящая корона. Уши были оттопырены, как это бывает у обезьян. Хоть и обратился юноша приматом, а вид все же имел благородный. Глаза остались человеческими разумными. Он завертелся, пытаясь заглянуть себе за спину, чтобы убедиться в наличии хвоста. Но тут Ольга, вдоволь насмотревшись, вернулась обратно в мир. Пришлось оставить самолюбование. – Царь обезьян. Символично. – усмехнулась волшебница, присаживаясь в кресло у открытого окна, – Анжелика потрудилась на славу. И глаза-то у тебя теперь голубые. Хорошая работа. Есть, за что дозволениями отдариваться. – Где она? – Саша поймал на себе оценивающий заинтересованный взгляд опытной женщины и смутился. Принялся кутаться в покрывало, все норовившее сползти. – Гесер её домой отвез, – равнодушно бросила Ольга, – ты не стыдись. Я поэтов только в таком виде и знала много лет. Отчим мой большой поклонник… стихосложения. Жуковского уж больно жаловал в последний год перед войной. Прекраснооким величал. Да вы же, я чаю, знакомы? Не только знакомы, но и дружны. Сын пленной турчанки и тульского помещика, Василий Андреевич с самого детства нахлебался горя такой полной ложкою, что ставши взрослым спешил на помощь каждому, кто нуждался в ней хотя бы немного. Пушкин впервые увидался с ним ещё мальчишкой. И тоже отметил для себя этот печальный взгляд больших черных глаз. Годами Жуковский годился юноше в отцы. И казалось бы, никакой дружбы меж людьми с такою разницей в летах быть не могло. И все же два поэта подружились и состояли в переписке. Старший опекал и покровительствовал. Младший благодарил, хотя во многом и не соглашался. Но Василий так умел направить юное дарование в нужную сторону, что даже Саша со своим строптивым непокорным характером в конце концов смирился даже с жесткой критикой. – Тебя же, вроде в «Арзамас*» приняли? – уточнила волшебница, – отчего ты к ним не пошел, едва из лицея выпустился? – Двадцать шестым по успеваемости из двадцати девяти, – буркнул Пушкин, смущаясь и краснея ещё больше, – Больно нужен я такой в «Арзамасе». Думал, напишу что-то стоящее, тогда и пойду. – Что-то я от Карамзина про твою «писанину» слыхала, – Ольга в задумчивости теребила носовой платок, – он, правда, смеялся. Но хвалил. – Я любовную записку его жене написал, – Саша смущенно улыбнулся, – Все лицеисты дури ради по одной настрочили. Моя самая лучшая выходила. Её и отправили. Да токмо напрасно время потратил. Семейство Карамзиных насмешил. – Об этом тоже не тревожься, – рассмеялась Великая, – теперь над твоими записками никто смеяться не станет. Твои письма хранить будут. От чужого глаза беречь. Бабы тебя на руках носить станут. Большего я тебе дать не могла. Сильным ты никогда не станешь, а вот желанным определенно будешь. Этого у тебя никто не сможет отнять. Остальное от тебя зависит. – И что же дальше? – В люди тебя выпустить надобно, – Ольга встала и вышла. Из коридора послышался её голос, приглушенный стенами и дверьми, – переодеться помоги, «царь-батюшка». У прислуги выходной. Собрание «Арзамаса» по случаю воскресного дня устроено было на квартире Уварова. Публичное чтение стихов давно вошло в столице в обычай. Читали все и везде. Не везде собиралась такая публика. Роскошно одетые фрейлины, министры, тайные и статские советники. Солнечные блики играли на алмазных диадемах и браслетах. Отражались от золотых перстней. Ольга, на которой из украшений оказались лишь простенькие золотые серьги в виде арабских монеток, придерживала Сашу под руку. Провела с собою меж гостями и каждому представила, как молодого одаренного мальчика. «Мальчик» сперва смущался, но быстро обвыкся. А когда увидал, какими взглядами провожают его дамы, так и вовсе развеселился. И чем дольше меж людьми гулял, тем легче делалось у него на душе. Все тело наполнялось силой. Он чувствовал в себе невероятный душевный подъем. Хотелось писать, читать стихи вслух. ТВОРИТЬ. Ольга загадочно улыбалась и даже краснела, когда ловила на себе взгляд молодого поэта. Утро оставило у Саши странное ощущение недосказанности. Он определенно чувствовал её интерес. Но дальше неловкого флирта с переодеванием зайти не удалось. При первых же неумелых ласках Великая бросила ему новый фрак и свежую рубашку, да приказала поспешать. А когда при входе юноша глянул а глаза приветствовавшему гостей Гесеру, одетому в свой парадный грузинский мундир, так и вовсе про свои утренние ухаживания позабыл. Мужчина посмотрел на него так, что сразу стало понятно: в любви и на войне одни и те же правила. И если его «боевой жезл» ещё раз покажется возле Великой волшебницы, то будет отрезан вместе с руками. Жуковский, сияя от удовольствия, читал свои стихи. Он числился известным поэтом. И на правах маститого автора и старого друга уже попенял Саше, что тот мало трудится. Что писать нужно каждодневно, а коли времени нет, так вставать пораньше. Пушкин кивнул и обещал исправиться. Впрочем, тут же о своем обещании позабывши. Гесер отдал ему несколько исписанных листов и присел на подлокотник дивана рядом с Ольгой. Других свободных мест к этому времени не оставалось. Саша проглядел бумаги и был разочарован. Читать после Василия Жуковского с его божественными элегиями эту азиатчину было совестно. Мелко и незначительно. По-детски. Читать сказки взрослым людям, да ещё занимающим такое положение в обществе было неуместно. И он уже хотел было ослушаться Бориса Игнатьевича и прочесть что-то из недавно написанных любовных баллад. Но когда ему предложили выйти на середину огромной гостиной, растерялся. Взглянул оценивающе ещё раз в свои бумаги и плюнул. Про волшебников, так про волшебников. И пока он читал, все смотрел на Жуковского. Видел, как меняется у него выражение лица. Как наполняются слезами прекрасные черные глаза его. Дамы тоже многие плакали. Судьба влюбленного пастуха, прошедшего в поисках ответной страсти через войны и боевую славу, через обучение волшебству и прочие испытания, тронула слушателей. Все осуждали гордую Наину. В глазах у каждой присутствующей дамы читалось: «Я бы не отказала!» Губы их алели, щеки покрывались румянцем. Дыхание становилось глубже. Саша плыл в этом их общем обожании, как в густом розовом масле. В какой-то момент он увидал, как Ольга берет смуглую ухоженую руку Гесера и целует. Долго, благодарно. Лицо мужчины буквально светилось в этот момент. За спинами у гостей все это время стоял малоприметный мужчина в обычном сюртуке. Из тех, кто с презрением относится к новой моде, считая её уделом молодых бездарей. В его обязанности входило следить за собраниями «Арзамаса» и докладывать об успехах, неудачах и прочих изменениях. Столица жила поэтическими собраниями. Имена писателей, поэтов и драматургов были на слуху наравне с именами известных балерин, знаменитых художников и проверенных боями генералов. Каждый шаг любого поэта отслеживался. Каждое новое четверостишие тщательно изучалось и сохранялось. Мужчина не имел собственных литературных пристрастий. Ему было все равно, сколько среди поэтов карбонариев и вольнодумцев. На таких встречах он часто зевал. Даже сейчас можно было подумать, что ему совершенно неинтересно происходящее. Не дожидаясь ужина с бараньим жарким и модными в среде аристократов устрицами в винном соусе, мужчина прошел вдоль стены и покинул заседание поэтического собрания. Этим же вечером в Дневной Дозор пришла коротенькая записка: «Господин Пушкин успешно прошел инициацию».