Время поэтов

Если бы в детстве Сашу спросили, что для него есть дружба, он бы не задумываясь ответил: "Любовь!" За время учебы в лицее он в этом сравнении нисколько не усомнился и даже больше в своих убеждениях окреп. Правда с возрастом он начал делить друзей на близких, особенно любимых и всех остальных. Те, оставшиеся, тоже были любимы, но не так горячо. Так, своему лучшему другу Пущину юноша готов был при случае отдать глаз. То есть он, конечно, понимал, что глаза у него никто забирать не станет. Но если надо будет, то всегда пожалуйста. С Малиновским Саша согласен был пуститься в любую авантюру. Друг его это знал и всячески ту дружбу укреплял. И ни разу в своей жизни потомок Ибрагима Ганнибала не задумывался о том, что в мире есть другая дружба. Корыстная, деловая. Трезвая, холодная и расчетливая. Не сразу, ох не сразу нашло на него это озарение. Оно накатывало постепенно. Прибывало, как вода в море во время прилива. Крепло и росло в его душе, пока, наконец, не вытолкнуло оттуда прежней Любви. И она, вытесненная за ненадобностью, выпорхнула, чтобы поселиться где-то у другого мальчика. К счастью притворяться другом всем и каждому было не так уж и сложно. Как оказалось, для этого достаточно просто всем улыбаться и быть любезным. В мире за стенами лицея никому не было дела ни до Любви, ни до Дружбы. Оба эти чувства прекрасно заменял холодный расчет в сочетании с показной любезностью. Вот ещё один урок, который бы стоило ввести в учебную программу вместо никому ненужной математики. Кто-то любит математиков за их умение делать точные исчисления? А любезному человеку все двери открыты. Каждому в душу не влезешь, ответа не подсмотришь. И если бы сейчас Сашу вновь спросили, что для него есть дружба, он бы ответил "Притворство!" Науку правдоподобного изображения чувств приятельских и даже дружеских он начал осваивать тотчас же после выпуска. Так что когда нынче утром его навестил секретарь господина Каподистрия, был готов. Приветливо улыбнулся и кивнул. Мужчина тоже был предельно любезен. Сперва тревожился и был скован, но быстро успокоился, узнавши, что молодой переводчик никуда жаловаться не собирается и делиться вновь обретенным знанием ни с кем не намерен. Посетовал на строгость устава и ханжество начальства. Со своей стороны Пушкин заверил мужчину, что взгляды его достаточно широки. Он и сам читает Байрона, дружит с Жуковским. В общем зрел морально и к жизни в свете подготовлен. Правда, бывший лицеист к противоестественным связям не склонен, не обессудьте. Но коли человек о благе отечества радеет, то пусть любит хоть овцу. - Чего-то подобного я от Вас и ожидал, - таинственно улыбнулся секретарь, демонстративно сверкнув черненым кольцом с изображением циркуля, пересекающего измерительный угольник, - и для укрепления нашей дружбы хотел бы пригласить Вас, Александр, на скромный деловой ужин, скажем, в воскресенье. Кольцо, где циркуль и линейка сплелись вокруг латинской буквы "G" Саше было хорошо знакомо. Масонство не было чем-то тайным или запретным. Говорили, что и покойный император Павел, и его наследник Александр масоны. И что любой уважающий себя дворянин просто обязан вступить в ложу. Правда, как недавно выяснилось, папенька придерживался несколько иной позиции. Перстня своего не носил и обронил недавно, что масонская ложа подобна куче навоза, лежащей на мостовой. Вступить не стыдно, стыдно не отмыться. Оно и понятно. Когда каждый рвется в масонство, очень трудно пробиться наверх. Мало чем замечательный дворянин Сергей Пушкин не нашел себя в ложе. Не стал богат или знаменит, вот и бранит виноград за то, что слишком зелен. Но подумать об этом Саша не успел. Потому, что едва получивши из рук господина адъютанта записочку с адресом, увидал у самого входа трех господ в синих мундирах. Присутствующие их не замечали. Его недавний собеседник, проходя мимо, едва не задел дозорных локтем. А среди служащих министерства эти трое выделялись, как крестьяне, зашедшие в банк или ресторан. И пока они неспешно приближались, юноша все гадал, отчего сам господин Лефорт таких мундиров не носит. Отделившись от своих сослуживцев и подойдя вплотную к его конторке, казак Силантьев нехотя, обращаясь как-бы и вовсе не к Саше, проворчал: – Мимо проходили. И тут же требовательно вытянул руку. Стало понятно, что ни в какой помощи своего однокашника он не нуждается. Ведь никто не станет путать помощь с вымогательством. Сам дозорный вовсе ничего писать не собирался. Он пришел за готовым сочинением. Саша, слегка смутившись, выудил из под верхней наклонной доски огромную истрепанную папку и принялся в ней рыться в поисках собственного труда. Отказывать у него и в мыслях не было. Вряд ли Варвара поверит что Силантьев сам смог выродить работу такого уровня. Определенно, нерадивого дозорного ждет наказание. Казак нетерпеливо переминался с ноги на ногу и неодобрительно поглядывал на старичков-архивариусов, снующих вдоль длинных шкафов. – Чёта больно много, – недоверчиво оглядев стопку исписанных листов, протянул мужчина, – я одну бумагу возьму. Боле мне не надь. Сказавши это, он наугад, даже не читая, вытащил самый скромный по размеру лист прямо из середины. Остальную пачку любезно вернул обратно. – Так нельзя, – запротестовал Пушкин, – или бери все, или сам пиши. Там же из контекста вырвано! Ни тезисов, ни вывода. – Тезисов нам не задавали, – возразил Силантьев, – и выводов. Нам "ЕССЕ" задавали. Его мне дай. Я все не забираю, не зверь. Понимание имею! Контекста твоёго мне даром не надобно. Саша на миг застыл. Возмущение боролось в нем с удивлением. Как, скажите на милость, этот оборотень вообще учиться поступил? Чем думала Великая волшебница, когда давала этому зверю такое же право на образование, как и ему, дворянину. С другой стороны тот факт, что Силантьев не считает себя животным, озадачивал. Кто по вашему на днях тигром по всей казарме скакать изволил? – Почерк у тебе, словно куря лапой натоптала, – ухмыльнулся тем временем казак, вчитываясь в неровные строки. – Обвыкнисся, – огрызнулся юноша. На секунду оборотень замер. А потом улыбнулся. Широко и по-дружески. Это совершенно не подходило ни к нему, ни к ситуации. Но в ответ на эту его улыбку и сам чиновник растаял. Право же, нашел, с кем рядиться. Ещё бы в «людскую» своё эссе принес! Да, хочется дружить с Лефортом и Кеем. Но придется на первое время удовольствоваться этим незатейливым знакомством. – Пошли, помогу, – буркнул он, вновь собирая свои листы в папку. Прихватил книгу, разоренное сочинение, перья, чернила, и направляясь к выходу. В ближайшем кабаке они заняли целый стол. С дозорными казак сам переговаривался, используя совершенно непонятные Пушкину слова и выражения. Сперва мужчины хмурились и спорили. Но при упоминании Варвары вмиг сникли. Было видно, что каждый из них хоть раз, да находился в подобной ситуации. Пока оборотень менял оставшиеся ему часы дозора на какие-то материальные блага, Саша расстелил на столе кусок белого полотна, положил сверху чистый лист, рядом аккуратно выложил перо. Откупорил бутылку со свежими чернилами. Силантьев глядел на эти приготовления с уважением малограмотного человека. Понимание он действительно имел. Принес две стопки, штоф водки и одинокий малосольный огурец. На этом его участие в написании эссе не закончилось, как наивно полагал бывший лицеист. Вздыхая и пачкая пальцы в чернилах, мужчина принялся выводить неровными печатными буквами где-то в углу листа кривое «ЭС». Диктовка шла удручающе медленно. Попрекавший своего юного должника скверным почерком, казак за свои двадцать пять лет и вовсе никакого почерка не выработал. Буквы его все были разными. Он даже не стал брать второго листа, когда посадил кляксу. Переписывание было для него более мучительно, нежели объяснение со строгой учительшей. А работы большого размера от него никто не ждал. То, что директор обозначил, как «вдвое больший объем» на деле выходило всего в один лист, исписанный с двух сторон. Многое Силантьеву было в новинку, например поля и красная строка. Так же он с удивлением узнал, что загадочное «эссе» состоит из неведомой непонятной «структуры», включающей «тезисы» и «выводы». И что повествование это должно иметь хоть какое-то вступление. Пушкин попытался объяснить на примерах. Но вопреки его ожиданиям работа от этого не ускорилась, а напротив, вовсе остановилась. – То есть как это, победа Тьмы невозможна?! – мрачно переспросил оборотень в третий раз после залпом выпитой стопки водки. – Так, – Пушкин уверенно раскрыл учебник на нужной странице и ткнул пальцем в один из абзацев, – вот здесь подробно описаны паталогические изменения Сумрака в связи с искажением магического равновесия в сторону Света. При Светлейшем директоре Меньшикове. Сам погляди. – Да ты где ж такое вычитал? – искренне, по-детски, распахнул глаза Силантьев. – У тебя какой-то другой учебник? – в свою очередь изумился Саша. – Так мы же здесь ишшо не читали! – зло и радостно отозвался мужчина, проглядев страницу, – а перекос этот был от того, что Светлые криворукие! – Возникновение перекоса неизбежно, –настаивал Саша, понимая, что спорить с пьяным бесполезно, – кроме того, восстание любой из сторон повлечет за собой вмешательство Инквизиции. – А ты на кой так далеко читать полез? – шмыгнул носом оборотень, – вечно вы, жиды, поперек атамана суетесь! – Я русский, – обиделся бывший лицеист, – потомок Рюрика! – Кого? – пьяно переспросил Силантьев. По лицу его было ясно видно, что все князья, когда бы они не правили, существуют для него как бы монолитом. Одним человеком. Мифическим царем, одним на все времена. Доказать ему, что Абрам Ганнибал был арапом тоже не получилось. Арапов казак никогда не видел, а вот евреев, напротив, повидал предостаточно. Но водка неожиданно сделала его добрым и сговорчивым. Посочувствовав тяжелой доле своего юного собутыльника, который вместо того, чтобы родиться чернокожим, получился евреем, он принялся жаловаться на вредную Прасковью. Забыв о недавней вражде, поведал Пушкину, что девка она, хоть и справная, да уж больно норовистая. Ведьмы, они такие. Неправильные. – Бабам спуску давать нельзя! – шипел он, ударяя пустой стопкой об стол и избыточно сильно кивая в сторону входной двери, – от не битой бабы одно зло! Видал, Абрамыч, как они враз супротив мене объединились?! А почто? Ведь я же занял это место. Мне завсегда нужно впереди сидеть. Я ничерта не разумею, что на доске написано. А Варвара, лярва старая, времени переписать не дает. Зараз стирает! Я ж не ты, чтобы всю книгу до конца за неделю перечесть. Мне время надыть. Вот ты мне нынче ессе своё неправильное подсунул, а ведь неправ ты, брат! Быть победе Тьмы, вот увидишь! – А зачем тебе моё эссе, коли ты со мной во мнениях не сходишься, – наивно поинтересовался Саша, – отчего ты свои мысли на бумаге не изложил? – На кой? – удивился казак, – я ж не писарчук, чтоб пером скрипеть. Мне энта история на службе не надобна. У мене ранг четвертый, не то что у тебе. На мой век хватить. – Ты хоть знаешь, чем четверка от семерки отличается? – обиделся Пушкин. – Вы поглядите, кто свой нос жидовский задрал! – осклабился Силантьев, наваливаясь грудью на стол, – Кабы меня заместо тебе на царевых харчах учили, я бы может и знал. Тогда и моё ессе сейчас готово было бы. Да ты не забижайси! Я ж не со зла. Ты вот, чего смурной сидишь? Али водка не сладка? – Не привычен я к таким заведениям – честно признался юноша, – мне вот с Кеем сблизиться надобно. Пивом его угостить хотел. А как? Ведь я даже не знаю, где пиво продают. – Пыво? – мужчина рассеяно поглядел на него затуманившимся взглядом, почесывая в затылке, – а чего тут знать то? Оно, у полового испроси. По тридцати копеек за ведро твое пыво. Токмо ему не по рангу с тобою хлебно вино по кабакам хлестать. Ты вот, дворянок, он ПРЫНЦ! Вот она, безысходность!