Время поэтов

Настроение главы: сюита из балета "Щелкунчик", соч. 71а: III. Танец Феи Драже Вечер в памяти сохранился плохо. Промозглая тьма, едва разбавленная тусклым светом масляных фонарей. Пронзительный ледяной ветер на набережной Невы, будто бы взявшийся разодрать не только одежду, но и самих припозднившихся прохожих. Чтение стихов для каких-то извозчиков у трепещущего на ветру ночного костерка. В его приветливом отсвете Силантьев долго и не печатно восхищался услышанным. Тужил о том, что у каждого своя Наина. Извозчики тоже кивали, утираясь заскорузлыми рукавами и шапками. Осознание того, что его слово дошло до полуграмотных слушателей в полном объеме, глубоко тронуло Сашу. Потом была долгая прогулка и, кажется, братание подле Медного всадника. Оказалось, что Силантьев крещен Емельяном. Но ему приятнее зваться по фамилии. У них в деревне у всех прозвища «улишные». Его было «Дикой». А Силентьевым он уже здесь, в Дозоре записался. Тако вот. У всех прозвища, а у его фамилиё настоящще! Как у есаула! – Понимаешь, брат, – жаловался казак, давя собеседнику на плечо своей пудовой ладонью, – Емельяновна она. Зубоскалит надо мною, смеётси. Как за батюшку замуж идтить! Ведьма! Пушкин кивал, соглашаясь. Все бабы ведьмы. Это и встретившиеся им по дороге служащие Ночного Дозора подтвердили. Собственно, дискуссия о зловредности и непостоянстве женщин была единственным, в чем Темные сошлись со Светлыми. Дальнейшее общение изобиловало непристойными оборотами и внезапно прервалось от непреодолимых разногласий. Это Саша ещё помнил, хотя и не так отчетливо. Сам он в размолвке не участвовал и вроде бы даже разнимал дерущихся. Но вот крик Силантьева: «За Тьму!» был последним его внятным воспоминанием. Дальше действительно пришла тьма. Проснулся уже дома. В своей девичьей спаленке на помятой застеленной кровати. Кто-то рядом шелестел страницами книги. Голова горела и гудела, тело отказывалось признавать своё горизонтальное положение. Туловищу казалось, что оно плывет. Тотчас же нахлынуло горькое сожаление о втором штофе водки, выпитом из горла безо всякой закуски. И странное, весьма несвоевременное удивление от того, что рвота может быть и с голодухи. Свесившись вниз головою, задыхаясь и откашливаясь, он отвел с лица кучерявые спутавшиеся лохмы. Ужасно не хотелось звать горничную. Стыдно было за устроенное непотребство и грязный пол. Но на диво перед заплывшими глазами материализовался ночной горшок, весь в земляничных кустах. Задвинувши слабой ноющей рукою фарфоровую ночную вазу с её неаппетитным содержимым под кровать, Пушкин поднял голову и увидал, наконец, своего утреннего гостя. Мальчик Митенька меланхолично уставился в объемистый том «Истории государства Российского» Карамзина. Новое, пахнущее типографией, издание доставили Саше в первый же день. Он даже начал читать, но после в делах погряз и бросил. Хотя всем сказал, что уже прочел, в тайне подозревая, что и все остальные, кто вместе с ним новую книгу нахваливал, так же до конца прочесть ещё не успели. – Это ты мне горшок подставил? – хрипло поинтересовался он вместо приветствия, – откуда знал, что понадобится? – У меня батя пьюшший, – прогундел своим неприятным голосом мальчик, не отрываясь от книги, – Опохмел на столе. Сбирайся. Должок за тобою. Расточая вокруг себя характерный аромат водочного перегара, Пушкин проследовал в уборную. Как сейчас пришлась бы кстати здесь роскошная ванная с горячей водою! Но на самое главное ему и одного кувшина хватило. Вышел он из уборной свежим и обновленным. Подтянутым и собранным. Пахнущим ароматной водою, с чистыми волосами, зубами и ногтями. Хотя квартирная хозяйка все одно неодобрительным взглядом наградила. И его, и Митеньку. Мальчик был одет, как маленький барчук, и все же вид его не мог обмануть никого, включая горничную. Прихвативши со стола калач и глотнув на ходу остывшего какао, Саша спешно вытолкнул своего маленького ученика за двери. На улице было уже светло, хоть и мрачно по-осеннему. Вместо привычного дождя весь воздух был буквально наполнен водяной взвесью. В этом полутумане-полудожде как призраки передвигались встречные прохожие. Разносились звуки человеческих голосов, цокот копыт проезжающих всадников и грохот экипажей. Пушкин шел за Митенькой в сторону Марсова поля и размышлял о том, что особенно дико и неуместно на ребенке смотрится кое как завязанный шейный платок. Да так засмотрелся на его начищенные сапожки и белые, в мелких грязных каплях штанишки, что забыл спросить, куда они, собственно, идут. Спешить было некуда. Субботний день только начался. Вскорости стало понятно, что Митенька держит путь в Летний сад, чтобы побродить там без лишних свидетелей. Сейчас, когда погода не располагала к прогулкам, других детей там скорее всего не будет. И правда, пройдя мимо грозно простершего свою черную руку Медного всадника, окруженного рыжими, желтыми и черными деревцами и решеткою, миновавши Зимний Дворец, порядком продрогнув подле Невы, они очутились возле изящной кованной решетки. Мальчик сунул голову между прутьями и некоторое время разглядывал черно-багряные в туманной влаге стволы деревьев, обрамляющие какую-то статую в греческом вкусе. – Чего она голая? – спросил он, наконец, шмыгнув носом. – Так принято, – Саша тоже прищурился, присматриваясь, – Не «голая», а «обнаженная». Это искусство. А ты чего тут остановился? Пойдем внутрь. – Меня не пущают, – вздохнул Митенька обиженно, – другим детям можно, а мине нельзя. Вход в сад и правда, охранял подтянутый солдат в добротной шинели, наброшенной на парадный мундир и начищенном кивере. Он неодобрительно приглядывался к утренним посетителям. Саша придирчиво осмотрел мальчика и задумался. Юный ценитель «голого» искусства сделал все от себя зависящее, чтобы слиться с окружением. И все же одежда его не шла к уже имеющемуся лицу, манерам и походке. Но что в его облике особенно не сочеталось с одеждой, так это прическа. К счастью волосы не зубы. Их можно видоизменять, как угодно. Да и цирюльня оказалась не так, чтобы очень далеко, у самого Михайловского дворца. Когда напомаженный цирюльник спросил у Пушкина, как подстричь мальчонку, тот впервые задумался надолго. Дети мужеского полу в столице делились условно на два типа. Те, чьи родители тяготели к военной моде, и остальных, одетых «статски». Соответственно, одни из них были коротко подстрижены и порою даже напомажены, а вторые щеголяли роскошными локонами. За длинными волосами пришлось бы тщательно ухаживать. Оставалось неясно, кто стирает для Митеньки его белые штанишки и рубашечки, но вот его головой, судя по неровности стрижки, занимался местный стригаль. Мальчик не имел никаких предубеждений, и согласен был на любую прическу, лишь бы его в таком виде пустили в парк. Обмотанный до самых ушей белой салфеткой, он с интересом уткнулся в брошюру с разнообразными офицерскими прическами, закрученными на разные лады усами и хвалебными одами различным ароматным водам. За свою стрижку мальчик расплатился сам. Цирюльню он покинул аккуратно подстриженным и даже надушенным. И хотя лицо у него все одно осталось простоватым, и каким-то диким, но солдата на воротах в парк это ничуть не смутило. Для него посетители выглядели, как французский гувернер и его маленький воспитанник. Мало ли, кого Бог какой рожей наделил. Митенька вдохновенно носился от одной статуи к другой. Ковырял носком сапога мелкие камушки, покрывающие дорожки. Сидел на мокрых скамейках для отдыха посетителей. Он мечтал об этой прогулке долгих три года. Почти с того дня, как в Дневной Дозор попал. Оставалось только гадать, почему на эту прогулку его не привела Варвара. В отличие от казака Силантьева у Митеньки была почти правильная речь. Саше лишь изредка приходилось его поправлять. Второй раз мальчик уже не ошибался. Как ученик он юношу вполне устраивал. Говорил он, как маленький мужчина. Немного и по делу. Слова приходилось буквально тянуть из него клещами. Зато удалось выяснить, что ещё три года назад школа при Дозоре была полупустая. Кроме Мити там обычно один-два ученика бывало. И те быстро экзамены сдавали да за работу принимались. После войны народу все ещё мало, хотя шесть лет прошло. Варвару мальчик глубоко уважал, но звать её на осмотр голых мраморных людей в парке стеснялся. Он вообще много чего стыдился и вел себя замкнуто. Во время прогулки, когда ему что-то нравилось или было интересно, он сперва застывал в отдалении, словно давал обнаженной богине время прикрыться. Порядком проголодавшись на свежем воздухе, он тоже сначала долго простоял у стеклянной витрины французской кондитерской, прежде, чем осторожно втиснуться внутрь. Пушкин же распахнул дверь и под не утихшее ещё треньканье колокольчика заказал чаю, эклеров, подсушенных тостов в вине и два куска орехового торта. Мальчик и на торт сперва долго недоверчиво поглядывал. В его представлении украшенная еда служила только для услады взора, и вполне могла оказаться ненастоящей. Все это было странно, ведь Митенька, хоть и не был инициирован, жалование в Дозоре получал и мог купить себе любой торт, какой душа пожелает. Ел мальчик некрасиво. Он как будто не слышал, как шумно хлюпает горячим чаем, как чавкает. Здесь предстояло работать. Много и тяжко. Но кто-то с ним иногда занимался. Он уже умел пользоваться салфеткой, к примеру. Возможно, у Варвары порою случались порывы понянчиться с чужим ребенком, да времени недоставало. А может быть Саша не был первым в жизни мальчика «гувернером». Учился Митенька стремительно. Но перед уходом не удержался и высморкался в тонкую льняную скатерть, пока никто не видит. За что был наказан неодобрительным взглядом молодого поэта, отчего надолго смутился и замолк. До самой игрушечной мастерской. Здесь он «прилип» окончательно. В двери за это время несколько раз заходили мамаши с детишками. Пушкин улыбаясь любовался, как они восхищенно повизгивая, выбирают себе игрушки: ярко раскрашенных слонов с балдахинами на спинах, кукол с фарфоровыми головами, каучуковые и тканевые мячи, прыгалки, разрезанные картинки. Весь этот маленький цветастый мир был когда-то мил и ему. Да он и сейчас не отказался бы от маленьких оловянных солдатиков, охраняющих роскошный кукольный дом с одной открытой стеною. Митенька же не мог оторвать взора от небольшой игрушечной лошадки с хвостом и гривой из настоящих волос. Вцепившись в неё мертвой хваткой, он счастливо брел по Невскому проспекту куда-то в сторону Аничкова парка. Подле одного из домов он неожиданно дернулся и перешел на соседнюю сторону, рискуя угодить под колеса зазевавшегося извозчика. – Ты куда? – окликнул его Саша. – Во время обстрела эта сторона улицы особенно опасна*, – пояснил мальчик, прижимая к себе лошадку. Дорога оказалась долгая. Прогулка растянулась на весь день. Мальчик за все время ни разу не пожаловался на усталость. Зато стал чуть раскованнее и разговорчивее. Видя, что Пушкин его не осуждает за простонародные манеры и речевые ошибки, он даже пару раз улыбнулся. Оказалось, что у него ещё не поменялись все молочные зубы. Пары штук с обеих сторон недоставало. Прижимая груди свою новую коняжку, он неспешно рассказывал о том, как однажды на помойку, что являлась культурным центром для всех ближайших домов, выбросили сломанные игрушки, оставшиеся после умершего от кори мальчика. Многие дети из местных, что целыми днями роются в мусоре, унесли тогда к себе кто солдатика с отломанным ружьем, кто сшитую из лоскутков курочку, кто игрушечную сабельку. Митеньке досталась лошадка с отсутствующей гривой. И был он тогда сказочно, несказанно счастлив. Даже много позже, когда вся улица детей хоронила. В общую могилу бросили и его маленькую сестричку. Правда, мальчик о ней меньше сожалел, чем об отобранном и сожженном деревянном коне. Всегда хотел один в семье быть. Ни с кем хлебом не делиться. Тогда-то его Дозорные и приметили. Сперва к Светлым привели. А после на другой берег в Дневной Дозор отправили. Пророк, он и у Тёмных пророк. Дома вокруг становились все реже, проще и беднее. После Аничкова дворца вскоре началась непролазная густая грязь и утопающие в ней высоченные деревья. Вдали виднелись и вовсе какие-то убогие домишки. Тоже, правда, многоэтажные. Здесь жила публика небогатая и незнатная. Разорившиеся или ещё не разбогатевшие торговцы, прачки, белошвейки. Метельщики, фонарщики, зажигальщики, извозчики. Мещанские многодетные семьи, нищие чиновники, какие-то обносившиеся солдатики. В одной из теснившихся вокруг лавочек, по субботнему заполненных покупателями, Митенька купил штоф водки. Лавочник не задал ни единого вопроса. Маленьких детей, сжимающих в заскорузлых кулачках помутневшие от грязи монетки вокруг было в избытке. Хорошо одетый и аккуратно подстриженный Митя среди них несколько выделялся. Кривой и уродливый дом казался черным. Темнеть начало рано и в этой вечерней хмари казалось, что из подвалов и дверей выходят на прогулку черти. Митенька шел, время от времени посылая кому-то взмах ладони, гордую ухмылку или матерное слово. Здесь его хорошо знали и никто не удивлялся. На Сашу только недовольно поглядывали из каждого окна. В подвале, куда постучал его маленький спутник, долго никто не открывал. Наконец, выпустив наружу облако дыма, вонь жаренного лука, кислых щей и прелых валенок, высунулась полногрудая беременная баба. Сразу стало понятно, что у мальчика не только отец пьяница. Митенька сунул ей в руку штоф и что-то буркнул. Женщина отвесила ему подзатыльник и скрылась в черных подвальных недрах. Оттуда тотчас же раздалась матерная ругань нескольких мужчин. Семья у мальчика была большая и недружная. – Ты не знаешь, где можно купить дорогого пива? – смущенно спросил Саша, чтобы отвлечься от увиденного. – Портер в ресторациях продают, – спокойно, будто бы ничего необычного не случилось, ответил Митя, – и в ведерных лавках, что поближе к Невскому. Но ты лучше Джонни спроси. Он на Васильевском острове живеть. Он разбирается. Снова этот Джонни.