Время поэтов

Настроение главы: Смысловые галлюцинации. "Вечно молодой". Он проснулся и понял, что ничего не хочет. С кухни тянуло ароматом ванили. По понедельникам обитателей квартиры баловали булками с изюмом. Как же Саша в лицее мечтал об этих недоступных для него домашних лакомствах! Но сейчас просто повернулся на бок и уставился в окно. Серое небо проливалось на столицу дождем. Ноябрь не обещал быть солнечным. Ещё полгода над головами жителей Санкт-Петербурга будут нависать эти тучи без единого просвета. Светлые ночи сменятся сумеречными днями. В это время в городе возрастает число самоубийц. День даже не пролетел, а испарился. На службе ему тоже ничего не хотелось. Найденное после обеда на своей конторке письмо без обратного адреса, прикрытое белой масонской перчаткой, Пушкин даже вскрывать не стал. Ничего ему более не надобно. Ни масонов с их выскобленной до белизны моралью, ни повышения по службе. Ни знакомств с новыми людьми, ни встреч со старыми друзьями. Тоска и сожаления о том, что на грудь пасть некому, тоже куда-то испарились. Ему восемнадцать и он официально пуст. К вечеру погода испортилась окончательно и вместе с дождем с неба посыпался мелкий противный влажный снег. Но город от этого светлее не сделался. Белые липкие комки таяли, едва коснувшись мостовой, превращая покрывавшие камни навоз и грязь в скользкое месиво неопределенного цвета. Фонари, хотя их теперь и зажигали на час раньше, видимость на дороге нисколько не улучшали. Через тёмный парк, по темной набережной, мимо тёмной стройки. Саша брёл по мосту через Неву и думал, что весь мир теперь навеки затемнится и весна уже никогда не наступит. Не наступит даже рассвет. Снег казался ему пеплом, а дорога представлялась упирающейся в адские ворота. Оборотень Силантьев дописывал свое сочинение в «холодной». Арестовал его Ночной Дозор, но наказание за пьяную драку ему предстояло отбывать у Тёмных. Девицы ещё с пятницы уехали в имение княгини Вяземской на шабаш и остались погостить. Варвара одна суетилась в классной комнате. Полностью одетая, в черной шляпке без перьев и скромном черном салопе. Она недовольно выхватила у юноши его эссе. Даже не проглядевши, сунула в папку на столе. А вместо утраченных бумаг протянула ему тонкую книгу в черной матерчатой обложке. – Жития читал? – ворчливо осведомилась она, принимая обратно потрепанную книгу по истории, – вот тебе нечто похожее. Здесь написано обо всех директорах и воеводах, беях, вождях и прочем Тёмном руководстве Дозоров по всему миру. – Я как раз хотел… – начал было Саша, протягивая ей свои записки. – Лефорту отдай, – не глядя посоветовала старуха, – мне недосуг, спешу. У Митиной мамаши родины наступили. Помочь надо. Оставшись один, Пушкин устало плюхнулся на самый дальний стул у стены. Прямо под алыми буквами «Ольга в городе по средам!» и прикрыл глаза. Мысли ворочались нехотя. Интересно, чем именно собралась помогать роженице ведьма? Представление о родах юноша имел самое поверхностное. Но почему-то ему казалось, что женщины разводят вокруг этого события слишком много шума и возни. Определенно, делают они это исключительно для придания деторождению какого-то сходства с работой. Исходя из разговора с пророком Митенькой можно было предположить, что младенцу не жить. Варвара отправилась в этот опасный окраинный район вовсе не в качестве повитухи. Потому, что кому нужна помощь какой-то посторонней старушки? Там, где обитает малолетний иной и его семейство, полно помощниц. Саша не знал, почему остался ждать директора. Читать можно было и дома. Да и читать-то не хотелось. Если он в таком виде воротится на квартиру, вечер будет потерян окончательно. Вместо того, чтобы уткнуться в книгу, молодой чиновник скорее всего, укутается в одеяло. Будет бесцельно валяться на кровати, глядя в окно, изводясь тем, что ничего в свои годы ещё не достиг. Хотя, отчего же. Скорее всего, он достиг «дна». И чтобы не утонуть, ему нужно заняться хотя бы чем-то. Через силу, но надо. Юноша открыл книгу на оглавлении и принялся выискивать главу поувлекательнее. Но ни одна строка его не впечатляла. Имена местами были знакомые. Даты поражали разнообразием, но не более. Интересным это чтение стать не обещало. Читать про другие страны было неинтересно. Восток казался далеким, даже не существующим местом. Китай и Японию кто-то просто нарисовал на карте, чтобы заполнить пустоты. Тем же целям служили Новая Зеландия, Австралия и Исландия. Просто кому-то кажется, что океанов слишком много и нужно больше новых земель. А на самом деле никто никуда никогда не ездит. Путешественники идут в кабак, пропивают там средства, выделенные на экспедиции, фураж и лошадей. После же, чтобы совестно не было и под суд не отдали, сочиняют красивые небылицы о землях, которых просто не существует. И людей, описанных в этой книге, не существует. Вообще ничего в мире больше нет, кроме классной комнаты с этими книгами и записками на стенах. Инквизитору Басманову была посвещена огромная часть книги. Несколько глав. В конце значилось, что Темный инкуб все ещё жив. Пушкин пролистал книгу и отметил для себя, что не все могут похвастаться такой припиской в конце. Мелькнуло знакомое имя «Завулон». Тоже пока живой. Был жив и Франц Лефорт. А вот Яков Брюс имел у самого начала главы подле имени две даты. Но одна из них была приведена в непонятной датировке, прописанной в огамическом стиле. И только вторая цифра указывала на современную и не такую уж и далекую дату смерти. Петербург уже был частично построен, когда Темнейшего не стало. Зато с единственным на всю книгу вампиром выходила форменная бессмыслица. Формально господин Витезслав был мертв. Что не помешало ему успешно перейти из воевод Дневного Дозора Кракова на должность инквизитора пражского. Так что в начале главы мужчина значился мертвым, а в конце живым. Никого из этих господ Саша не знал. Франц Лефорт был единственным знакомым ему лично директором. Мужчина оказался удивительно молодым. Беглого просмотра книги оказалось достаточно, чтобы вычислить примерные возраста Иного руководства. Господину директору же не так давно перевалило за полторы сотни лет. Эта книга была «поживее» учебника. Читалась чуть приятнее, слог воспринимался глаже и мелодичнее. Но сама глава не была длинна. За Францем Яковлевичем, женевцем шотландского происхождения числилось одиннадцать душ детей, шесть выученных языков, безупречный послужной список, целый абзац царских наград и одно убийство. Не такое уж и давнее. Вот же, хорошо человек устроился, рассуждал про себя Саша. Утром на службу, вечером домой. Никаких неожиданностей. Отказов от масонской ложи. Двусмысленных намеков от сановных мужелюбцев. И собой больно уж хорош. Высок, строен. Дамы таких мужчин вниманием не обделяют. Ему наверное странно видеть своих детей стариками, и только. Куда большими деяниями отметился господин Басманов. «Воспитатель Великой Волшебницы Ольги» занимал едва ли не половину книги. Дата его рождения так же была приведена в римских цифрах, но год выходил какой-то непонятный. И чего он только не сделал, чем не прославился! У этого человека в жизни было буквально всё. Вот, кто не стал бы страдать от критики какого-то Уварова! Тем более, что убийствам, как служебным, так и дуэльным, была посвящена изрядная часть жизнеописания отставного инквизитора. Хотя, вот он-то как раз мог оплатить своё участие в тайном обществе телом, если верить Лефорту. Но предаться кровожадным фантазиям Пушкину не удалось. Отворилась дверь и вошел директор. За те несколько шагов, которые отделяли его от Саши, Франц помолодел. Буквально на глазах порозовели его щеки, исчезли тени под глазами. Мужчина остановился неподалеку и вопросительно уставился на юношу. – Эко тебя разобрало, – в голосе директора чувствовалось сочувствие, – Варвара, небось, как на крыльях на задворки полетела? Саша кивнул. – Чего голову повесил? – не отступал мужчина, – с твоей печали всю казарму «прокормить» можно. – Меня в масоны не приняли, – нехотя ответил Пушкин, – Дельвига приняли. Папеньку в свое время тоже. А я негож. – Стыдно спросить, но на кой ляд тебе соваться в масонство? – Лефорт присел напротив и откинулся на резную спинку стула, – твоё дело, конечно. Мне просто любопытно. – Все вступают, – пожал плечами юноша. – Так ты бы через будуар господина Уварова пролез, – серьезно предложил собеседник, – «как все». Это действительно многое объясняло. Пушкин с горечью отметил, что переоценивал моральные качества масонов. И тут же решил, что никому и никогда больше не поверит. Как можно надеяться на искренность окружающих, когда лучшие из членов ложи лгут тебе в лицо? Выходит, Сашка, потомок арапа, никому не нужен не только от того, что ленив и к водке пристрастился. Он ещё и не пригож!!! Вот так захочешь изменить мир к лучшему, а тебе на седалище уже кто-то поглядывает оценивающе! К черту масонов. И Дозор к черту. Здесь-то уж точно никто мир изменить не пытается. Да и цена на инкуба седьмого ранга недавно была снижена до предела. – Я уже говорил, – Лефорт неуловимо потянулся всем телом. Неожиданно в руках у него оказалась сашина папка, – что со мной своей невинностью расплачиваться не придется. Да и в масонство не все таким затейливым способом проникают. Ты сиди пока что, думай, чего ты в той ложе позабыл. В исподнем перед мужчинами постоять хочется? Обряд этот их похоронный пройти? В тайном обществе числиться, кольцом щеголять? Или ты преследуешь цели более возвышенные? Хочу сразу заметить, что мне твой ответ не важен. Не в осуждение спрашиваю. Обманывать меня смысла нет. А вот себе лучше признайся. Себе лгать последнее дело. Пушкин задумался. Хотелось всего. И в белье с завязанными глазами, и обряд. Да чтобы по настоящему гроб заколотили. Пускай даже в землю опустят, не страшно. И в тайном обществе состоять. Кольцо дамам при встрече показывать. Помощь получать. По службе продвинуться. Ну и вообще, мир улучшить. И только подумал, сразу себя одернул. Мир он улучшать собрался. Вершитель судеб, творец и созидатель. Свою жизнь улучи сперва! – Ты думаешь, – бархатно продолжал директор, обращаясь к нему, но глядя в исписанные листы, – что я в тебе ошибся. Искал бриллиант, а нашел простой камень. А что, коли я искал кого-то, кто на тебе похож? Кому не токмо своя рубашка к телу ближе? Кто склонен к улучшению окружающего мира? Вот и учебник этот читаный-перечитанный, никто до тебя поправлять и переписывать не брался. В этом большой недостаток Тёмных. Им все безразлично то, что их не касается. Единицы могут не только о себе думать. Таких я ищу и к себе приближаю. Не взирая на ранг. Саша внимательно слушал. – Я уже говорил, – Франц глянул на него и улыбнулся одними губами, – что для тебя есть работа в Дозоре. Хорошо оплачиваемая. С боевыми действиями никак не связанная. К тому же дающая практически неограниченный доступ в обе казармы, да и прочие двери на выбор. Даже во дворец. Он встал, прошелся между аккуратно расставленными столами и стульями и остановился у книжного шкафа. – Все эти труды написаны Светлыми, – тяжело вздохнул он, глядя в стеклянные дверцы, – и не лучшими, я бы сказал. Всем хорош был воевода Фёдор Басманов. Да токмо другу своему, Святославу, избыточно потакал. Предок же твой был не так прост, каким рядился. Историю пишут победители. Главное слово тут «пишут». Прибрать к рукам печатное слово, вот она, победа Света. За те двести с гаком лет, что Светлые книги переписывали, да историю на свой лад подлатывали, выросло несколько поколений, которыми слово «Тьма» воспринимается как проклятие. Ты вот, тоже. Все мечешься, природы своей принять не можешь. – Станешь тут метаться, – мрачно отозвался из своего угла Пушкин, – когда Митенька, не таясь, признался, что своей сестре смерти желал. Варвара сейчас уже наверное и этого младенца на тот свет отправила. Ведьмы, они так душат, или сперва для обрядов новорожденных забирают? Что вообще значит её помощь? – Смотря в каком состоянии будет ребенок, – пожал плечами директор, – коли без глаз родится или без ног, то удушит, конечно. Не та у Дмитрия семейка, чтобы калеку себе в ущерб растить. Они таких детей ещё живыми на мусорную кучу выносят. Ночь сам видишь, какая. Что лучше для младенца, сразу помереть, или до утра на холоде пролежать? Ты бы как помереть желал? Юноша замер в ужасе. – Ну а как по недосмотру Бог здорового ребенка пошлет, – Лефорт глянул в потолок, – с собой заберет. В хорошую семью передаст, добрым людям. В этом доме детям не место. Митенька чудом жив остался. Батюшка по пьяному делу его с малолетства головой об косяк подчивал. Да и сейчас иной раз бывает. – Почему Варвара его к себе не заберет? – голос не слушался, пропадал. – Предлагали, – жестко отрезал Франц, – не уходит. Какие никакие, а родители. Любит их, жалеет. Не всякий Тёмный злой. Об этом можно долго спорить, но приведу конкретный пример. Был у нас директором до меня, Яков Вильямович Брюс. А Светлыми в то время правил Светлейший князь Меньшиков Александр Данилович. Я тогда уже на службу пришел, все на моих глазах происходило. Случился в Москве стрелецкий бунт. И постановил царь-батюшка всех участников казнить через отсечение головы. Знаешь, сколь голов Брюс лично отсек? НИ ОДНОЙ! И я отказался. А вот Меньшиков не стал от царя отставать. После похвалялся двадцатью убитыми стрельцами. Пушкин молчал. Было видно, что до прихода Варвары директор сам читал лекции. Голос у него был приятный, бархатный. Речь правильная. Мысли он доносил грамотно и внятно. – Не тот злой, кто Тёмный, – мужчина прохаживался вдоль классной доски, – а тот, кто для общего блага готов двадцать голов по топор наладить. Кто берегов не видит. Тёмный же может много добрых дел совершить из одного своего эгоизма. Тот же Фёдька Басманов. Уважаю его бесконечно и так же бесконечно ненавижу! Только вдумайся. Взял никому ненужную девку. Пятый ранг это все, что ей тогда давали. И каждый ему в лицо твердил, что бесполезно это. Что время попусту потратит. А он упрямец, вырастил Великую. И теперь нам всем до него, как пешком тщиться догнать почтовую карету. Недосягаемо! Светлые до сей поры щемятся этот подвиг повторить, да кишка тонка. Сколько таких девочек не выдержали и померли, никто не считал. Да и считать некому. Для общего блага ничего не жаль. Теперь только тот Басманова переплюнет, кто вторую Великую вырастит. Или «Абсолютную». – Вы что же, – полушутя спросил Саша, – хотите Великого вырастить? С Басмановым потягаться? – А кто бы отказался? – усмехнулся Лефорт, – да только не бывают мужчины Великими. Это дамская епархия. Всё, на что я могу рассчитывать, это взять мальчишку, который никому не надобен. И постараться вырастить из него стоящего Тёмного. Чтобы все обо мне говорили с тем же уважением и такою же ненавистью, как я о Федоре Алексеевиче.