Время поэтов

– Вот здесь тебе предстоит трудиться, – господин Лефорт распахнул дверь, увлекая юношу за собою. Саша сделал лишь несколько шагов и тут же все понял. Тяжелым вздохом обреченного поприветствовал он своё новое «место». Архив. Ошибиться было решительно невозможно. Все архивы похожи друг на друга. Выстроившиеся вдоль стен шкафы, конторки с чернильными приборами, ярко освещенный стол, обтянутый зеленым сукном были во всем схожи с министерскими, привычными бывшему лицеисту. За столом сидел полненький лысоватый мужичок в поношенном, скверно сидящем синем мундире, чем-то похожий на столоначальника Сотникова. Очевидно, сотворивши земную твердь, зверей, птиц и разнообразных морских гадов за семь дней, господь на восьмой день озаботился будущностью чиновников. Утвердил с ангелами формы и размеры шкафов, расставил прочую потребную для архивариусов мебель и создал столоначальников. – Кондрат, – обратился к мужичку директор, – принимай молодца! Столоначальник поднял на припозднившихся визитеров равнодушный взгляд. Черты его лица сложились в недовольную вялую гримасу, но глаза не врали. Этому Тёмному было плевать на всех, включая непосредственное начальство. Не вставая, он выудил из рундука, занимавшего едва ли ни половину его рабочего места сероватый толстый лист. Быстро заскрипел пером. Пушкин поразился идеальности его строчек. Чиновник, не считающий нужным отдать на утюжку свой мундир, почерк имел великолепный. Каллиграфический. Текст с ровными границами без единой кляксы повествовал о том, что на службу в Дневной Дозор принимается… –Пушкин Александр, Сергеев сын, – продиктовал Франц, – жалование на первый год положено сто рублей. – А говорили, жалование приличное, – усмехнулся юноша. – Так ты ещё ничего путного на должности не сделал, чтобы тебе более ста рублёв в месяц платить, – проворчал Кондрат, – доход согласно должности. Одна тысяча двести рублёв в год. Да «стол», да один заряженный амулет на аменины. – Не ворчи, отче, – повелительно улыбнулся директор, – при поступлении на службу подъемные положены. Изволь выдать господину Пушкину «отводящее». Ни то государев архив его и вовсе доконает. Столоначальник кряхтя потянулся в рундук, показавши не сходящиеся на животе полы сюртука, и выудил откуда-то из его темнеющих недр обыкновенную чернильницу. Пустую и чистую. Очень дешевую. Из тех, какие закупают "присутствия" для экономии средств. Решительно никто не будет пользоваться эдакой безликой вещью у себя дома. – Нужно будет поставить на рабочее место, – пояснил директор, – и раз в месяц приносить сюда для перезарядки. А после, разумеется, в министерство возвращать. – Так на службу более не придется ходить? – не поверил юноша. – В министерство не придется, – сварливо проворчал столоначальник, – и здесь можешь мне глаза не мозолить. Всю работу, какую ты делать разумен, домой бери. – Но я бы на твоем месте вовсе от посещения казармы не отлынивал, – предостерег Лефорт, – знакомства заводи, коли хочешь. Связями обрастай. Заклинания изучи. Глядишь и в люди выбьешься. «Можно подумать, человеческое звание можно как должность, по выслуге лет получить», – мрачно подумал Саша, получая на руки «подъемные». Деньги, как ни странно, так же были извлечены из дубового рундука. Если бы после этого Кондрат выудил оттуда же себе пролетку, запряженную парой гнедых, чтобы ехать домой, Пушкин уже не удивился. Ему никакого стола для работы не выделили. И в чем состоят его должностные обязанности, не поведали. Двести рублей, впрочем, пришлись весьма кстати. От этой нежданной прибыли юноша чуть повеселел. Но пустоты в душе деньгами заполнить не удалось. Глядя себе по ноги, он брел за Францем куда-то в глубь полутемного коридора, пока оба они не уперлись в обитую железными полосами дверь. Господин Лефорт толкнул створку. Пахнуло сырым уличным воздухом, пахнущим навозом, порохом, гречневой кашей и ржаным хлебом. – Ты голоден? – жадно потянув носом, осведомился Лефорт, хлопнув дверью. Юноша кивнул и поежился. Выход из казармы неожиданно оказался вовсе не в крепости, как он ожидал. За спиною возвышалась гранитная стена. Перед глазами пятнистым полем раскинулась замерзающая вода. С неба уже даже не падал, а валил густой мокрый снег. Тяжелый наддверный фонарь болтался на ветру, словно бумажный. Пушкин мгновенно продрог. Ветер, дувший с Невы, разметал полы его сюртука. Шинель осталась в классной комнате. Господин Лефорт развел руки. Ему на плечи прямо из воздуха упала роскошная шинель с бобровым воротником и двойной пелериной. А свою шляпу, начищенный "Веллингтон", директор сам достал откуда-то из ночной тьмы, царящей за пределами трепещущего освещенного фонарем пятна. Укутавшись, мужчина глянул на своего юного спутника изумленно и недоверчиво. – А ты думал, – нервно усмехнулся он, – что я по-чиновничьи, в треуголке ходить стану? – Я думал, – буркнул Саша, поднимая воротник, – что за своей одеждой зайти успею. Некоторое время стояли молча. Лицо господина Лефорта неуловимо менялось. Выражение его из недовольного делалось удивленным весьма неспешно. Наконец густые черные брови его пришли в движение. Он словно бы понял какой-то витиеватый каламбур и готов был вот-вот рассмеяться. Почти тотчас же ударилась о гранитную стену дверная ручка. На пороге застыл высокий тощий мужчина в расстегнутом синем мундире. По виду солдат. Бритый и усатый. Через руку его была переброшена какая-то тяжелая суконная тряпица. Очень коротко стриженную голову «служивого» украшал модный в богемной среде «боливар». Дозорный молча глянул на директора, перевел взгляд на Пушкина. – Чаво сморишь? – гаркнул солдат, протягивая Саше его шинель и скидывая себе на руку шляпу, – аль не твоёйное? Юноша заверил, что уборы «евойные», поблагодарил, но кланялся уже запертой двери. Дежурный поспешил воротиться на свой пост в приемной. Одеваться пришлось уже на ходу. Директор не считая нужным дожидаться на пронизывающем ветру какого-то там служащего архива, уже шел своей уверенной походкой куда-то во тьму. Сюртук мгновенно сделался влажным. Снег, успевший нападать на плечи, растаял под шинелью. По мокрым волосам из-под шляпы стекали за воротник противные капли. –Отчего вы столоначальника «отче» назвали? – сипло поинтересовался Пушкин, догоняя Франца и стараясь не отставать. – Монах он, – не глядя на собеседника, буркнул директор, – отшельник. В Дозоре ещё до меня трудился. Пришел в Соловецкий монастырь, да в обитель не приняли. Вот он и осерчал. В пещере жил, покуда сюда не попал. Ты к нему не лезь без нУжды. Кондрат по ночам работает, людей не жалует. – Печально, – без тени сочувствия кивнул Саша. – Печально, что соловецкие монахи зимою по время войны в лед косы вмораживали, – одернул его господин Лефорт, – я там двух коней потерял. Арабской породы! Юноша не успел посочувствовать тяжелой утрате Франца. Тот резко свернул в какую-то черную ночную подворотню. А когда Саша сунулся туда за ним, обнаружил уютный маленький дворик, выскобленный до каменной мостовой. Ярко освещенный и приветливый. Увитый еловыми ветками заборчик делил мир на мрачный перетрбуржский и пасторально-баварский. У белой стены, перекрещенной темными балками на европейский манер, неспешно помахивал метлой дворник в чистом фартуке, наброшенном на сюртук. Он низко поклонился ночным посетителям, не прекращая работы. Пушкин обернулся назад. За калиткой угрожающе щетинилась столичная зима. Этого двора с его ненастоящим уютом будто бы и не было в мире. За дверью мореного дуба оказалась харчевня. Даже таверна. Все здесь было устроено не на русский манер. Народу было много. Миловидная девушка приняла у Лефорта шинель, чуть присевши под её тяжестью. Забрала шляпу. Саша свои пожитки бросил на соседний стол. Но когда обернулся, их уже не было. Вторая вежливая и улыбчивая девушка внимательно выслушала заказ и кивнула. Почти тотчас же принесли глиняную бутыль и стакан зеленого стекла. Франц сам налил себе, тут же выпил и довольно откинулся на спинку стула. – А ты что будешь? – спросил он повеселевшим голосом. – Право не знаю, – пожал плечами Пушкин, – это место не похоже на то, где наливают шампанского. – Тебе бы чаю с самогоном, – посоветовал директор, – простуда тебе больше не грозит. Просто здесь отменный первач. От шотландского виски не отличить. – Что ещё посоветуете? – невесело улыбнулся юноша. – А что хочешь, то и приготовят, – Лефорт налил себе второй стакан, – хочешь кашку пшеничную, как в детстве? Или булок с изюмом, как у твоей квартирной хозяйки? Это дозорный кабак. Наши служащие могут столоваться здесь за счет казармы. Очень рекомендую уху стерляжью. И устриц в марте. Хотя и спаржа неплоха. – Кабы можно было, я бы хотел розовых блинов, какие стряпает моя нянюшка, – мечтательно протянул Пушкин. Господин Лефорт поднял руку и щелкнул пальцами. За стойкой на этот жест откликнулся какой-то мужчина в белом фартуке и нарукавниках, какие носят пекари. – Но я не знаю, из чего пекут такие блины, – запротестовал Саша. – А это не твоя забота, – возразил директор, – погляди, вон там в уголке резная оттоманка. Это место инквизитора Басманова. Он лежа трапезничал, по своей старой привычке. И по той же привычке ему подносили то хомяков фаршированных, то бульон из утиных языков. А вонючую черную жижу, которой он это заедал, все ещё держат на всякий случай. Здесь так же можно заказать вина «а ля Басманофф», разбавленного до потери цвета. Летом, кстати, весьма освежает. Ну как, не передумал насчет шампанского? – Лучше просто чаю, – потупился Пушкин, – если буду пить горькую от каждой хандры, то вскорости сопьюсь. – Нет у тебя никакой хандры, – тоном опытного человека заявил директор, – я сам многажды через такое проходил. – Что же со мною? – без интереса, чтобы просто поддержать беседу, спросил Саша, – сплин? – Мой лекарь называет это «кризис», – Франц глянул на собеседника поверх принесенной дымящейся супницы, – когда безвозвратно утрачено что-то старое, а новое пугает тебя до смерти, наступает этот самый «кризис». Он приподнял расписную крышку, придирчиво глянул в мутный коричневый бульон. Убедившись в подлинности заказанного блюда, сам себе налил полную тарелку. Помешав содержимое, выудил из непрозрачных глубин какой-то неровный полуобглоданный предмет и плюхнул его тоже себе в тарелку. Никакого другого наполнения в супе не было. Ел директор аккуратно и тихо. Салфетка, заложенная им за ворот, оставалась чистой до самого конца. – Бульон из хвостов, – охотно пояснил он, поглядев на собеседника, – как моя жена готовила. А вот и твоя розовая детская мечта! Сервированная по-сельсики тарелка опустилась перед Сашей. Стопка свернутых треугольником розовых блинов возвышалась возле лужицы разбавленной сметаны. Пушкин осторожно попробовал верхний дымящийся масляный блин и с изумлением отметил, что разницы со своими детскими воспоминаниями не ощущает. – Повар поговорил с твоей нянькой, – удовлетворенно кивнул Франц, – выспросил рецепт. Теперь без задержек будут подавать эти блины в любое время. У тебя простые предпочтения. Не устрицы в июле и не клубника зимою. – Чем же лечиться этот ваш кризис? – Пушкин поспешил вернуть беседу в интересное для себя русло, – И с чего вы взяли, что понимаете моё состояние верно. Вы же не доктор. – Чего же тут понимать, когда каждый мой дозорный хоть раз, да проходил через это неприятное душевное состояние. – пожал плечами Лефорт, – Временем лечится твой кризис. Да и то не лечится, если вдуматься. В твоей голове беда творится. А туда не влезешь. Саша надулся. С самого начала директор держал себя с ним, как с младенцем. А теперь ещё и в сумасшедшие рядить надумал! – Это состояние можно сравнить с горящим домом. Только дом этот ты сам. Твой разум, – пустился в объяснения Франц, отодвигая тарелку, – представь себе глухую тихую ночь. Пока хозяин, в нашем случае, ты, изволит почивать, в одной из отдаленных комнат начинается пожар. Причина его никому неизвестна. Сам ты чувствуешь запах дыма. Но погруженный в сон не можешь сразу понять, что и где горит. Соседи видят огонь через окно. Только помочь тебе не могут. В доме нет дверей. По той же причине ты сам не можешь выбраться наружу. Остается только дождаться полного выгорания всего твоего имущества. Или тушить по мере возможности. Время от времени горят абсолютно все «дома». Да и не по одному разу. Со временем ты уже так поднатореешь, что тушение этого огня будет отнимать у тебя считанные дни. Пока что пылай. – Чем же тушить? – огрызнулся юноша, – чем все тушат? – Выпивкой, женщинами, прочей ерундой, – помрачнел директор, – тем, что в молодости веселит. Не отказывай себе ни в чем. Очень скоро все это перестает радовать. А дом-то горит по прежнему. Чем лучше человек образован, тем чаще его посещает сей недуг. И тем долее он страдает. Вот Силантьев пару дней помучился, да и повеселел. Про тебя ничего не могу сказать. Поэты люди нервического склада, даже скверные. – Чем же мучился оборотень Силантьев? – злорадно усмехнулся Саша. – Кризис веры, – равнодушно отозвался Лефорт, – но за два дня он при помощи ведра водки этот пожар в себе полностью унял. Пушкин пересчитал примерное количество водочных штофов в ведре и понял, что столько не выпьет.