Время поэтов

Настроение главы: Башня Rowan - Жабий блюз Ужин и вправду был скромный. Устроенный по новой моде затемно, отчего казалось, что все присутствующие заговорщики, а сама встреча незаконная, тайная. Правда, в дорогой гостинице всех собрали. Никто своего дома для встречи не выделил. Пушкин испытывал двойственные чувства. Снять под себя целую гостиницу могли позволить себе единицы. В трехэтажном доме больше никого не было. Везде, кроме этой залы, темно было. А вот еда на столе неожиданно оказалась постной. Саша мысленно сверился с церковным календарем. Вспомнил, чем потчевала его за обедом квартирная хозяйка. Нет, решительно никакого поста не было. Напротив, шло время осеннего мясоеда. Скоро, очень скоро будет Рождественский пост. А нынче ещё можно лакомиться жареными перепелами и постепенно входящими в моду английскими бифштексами. Шел сезон молочных поросят, да к тому же, день воскресный. Можно и вино, и чего покрепче. Погода стоит холодная и дождливая, вовсе к постному столу не располагающая. Дам не было. И в полумраке одетые в черное мужчины тихо переговаривались, разбившись на небольшие компании. Пушкин пришел одним из последних, да к тому же оказался здесь самым молодым. Он уже начал подозревать, что адъютант министра понял его неверно. По всему видать, широта их взглядов слегка не совпала и выясниться это могло в самый неподходящий момент. Пригласивший его секретарь держался холодно и отстраненно. Поговорить с ним возможности все не выпадало. Но ведь так всегда и ведут себя, чтобы после правдоподобно удивление изобразить. А что? Тут все через одного широкоплечие вояки, а Саша, как назло, ростом не вышел. Два крепких лакея обеспечат его согласие, коли что. Силы не равны, убегать уж поздно. Пустых спален полна гостиница. И кричать бесполезно. Разве, что в окно выпрыгнуть. Подозрение все усиливалось в течение вечера и было от чего. В карты никто играть не садился, пили мало. А к Саше то и дело подходили старые и не очень собеседники. Каждому было интересно, чем молодой человек занимается, нравится ли ему служба. Как скоро он планирует свое повышение. Все это и прочие малоинтересные факты жизни юный чиновник за вечер повторил уже раз двадцать, стараясь держаться в тени. А сам все это время думал, что вот и молодые девушки на смотринах, верно, так же себя чувствуют. Приволокли незнамо куда, расспрашивают о непонятном. Присматриваются. И выбора у них никакого нет. Какая бы не была красавица, посватается к ней старый боров. А то ещё не посватается, а так, на содержание примет, когда приданого нет. Как бы Оленьке, сестрице любимой, такой участи избегнуть? – Обезьяна! – выдохнул кто-то над самым ухом. Никогда ещё Пушкин не был так взволнован и обрадован этим окликом. Милый Антоша Дельвиг, со своими внушительными щеками, маленькими очками и носом картошкой навис над ним, сияя от восторга. Ничто не выдавало в Тосе потомка рыцарского рода. Толстый и нескладный, с лицом тамбовского помещика, он слыл среди друзей-лицеистов гением. Первый в учебе, первый в признании его поэтических успехов. И судя по серебряному кольцу с буквой «G», он и в масонскую ложу первым из выпускников вступил. Друзья обнялись и расцеловались. Тося попенял Саше, что тот после выпуска не пишет да не навещает, и тут же пожаловался на занятость. Юный Антон Антонович на службе завален делами так, что еле успевает писать в несколько журналов. А ведь ещё надо на собрания поэтических обществ ходить. И когда-то успевать читать. Пушкин слушал друга с замиранием сердца. Заслужил. Дельвиг все это заработал. И место в ложе по праву досталось ему одному из первых. Наверное, Тося мало спит? Да нет, друг его, краснея и отводя глаза, признался, что сейчас он стал даже более ленив, чем был в Царском селе. Что не просто спит, а высыпается. В выходные даже до полудня может проваляться в постели. С самого лицея мечтал выспаться. Все шесть лет на уроках носом клевал. Особенно в такую погоду, как сейчас, осенью. Он теперь, бывает, устраивает себе на диване что-то вроде гнезда из одеял и подушек. В нем и ест, и читает и пишет. И так до ночи. – Все ковры в чернилах, – тихо хихикнул Дельвиг, – а ты, я вижу, расцветаешь. Слыхал о твоих успехах. Только вот в толк не возьму, что в тебе поменялось. Мне помнилось, что глаза у тебя были серые. Пушкин, было, пустился в оправдания. Но тут адъютант Иоанна Антоновича легонько тронул его за плечо. Дельвиг понимающе кивнул и отошел, тут же присоединившись к двум говорящим о политике старичкам. – Вы, Александр, я вижу, со всеми уже поговорили, – серьезно начал мужчина, – пришло время решить, с кем вы хотите быть. У Саши перехватило дыхание. Не то, чтобы вся жизнь перед глазами пронеслась, но какие-то сцены в памяти всплыли. Весьма ординарные, надо сказать. Мелькнуло две неуместные и запоздалые мысли: «Что за жизнь, перед смертью вспомнить нечего» и «Неужели Дельвиг тоже?!» Тут же жаром обдало лицо. – Простите, – выдохнул он через силу, – не помню Вашего имени-отчества. – Давайте нынче без имен, – улыбнулся одними губами секретарь, – сами понимаете, в нашем деле принято сохранять инкогнито. – У меня возникло ощущение, что мы друг друга неверно поняли во время нашей последней встречи, – Саша понизил голос почти до шепота, – я полагал, что речь пойдет о приеме в масонскую ложу. – Так и есть, – уверенно кивнул собеседник, – сегодня здесь разумеется, собрались добрые друзья. Поговорить, обсудить планы на будущее. Я не могу раскрывать имен и чинов, но вы находитесь среди избранных, Сашенька. Члены нескольких лож беседовали с вами сегодня. Теперь наступает время тишины. Нынче ночью братья каждой ложе будут решать, в какой из них вы будете строить свой «Храм». Где будет ваш Мастер. Уборная в гостинице была роскошная. Чем-то похожая на театр. У входа дежурил молодой лакей с белоснежным полотенцем. Пушкин, пришедший сюда в поисках уединения, вынужден был укрыться за расписной деревянной дверью. Несколько раз заходили «братья». До него доносились обрывки их разговоров. Надо сказать, до сего дня Саша думал, что масоны добрые люди, радеющие о благе Отечества. Так чего же сейчас он прячется от них? Стыдится ли своего безделья или же того, что отдал себя в руки Тьмы? Смогут ли это проверить? Бывают ли масоны среди Иных? Что-то такое в книге по истории мелькало. Но читал он невнимательно, лишь бы побыстрее закончить. О чем сейчас глубоко сожалел. Из брошенных случайными людьми коротких фраз невозможно было сделать никаких выводов. Чтобы успокоиться, Саша принялся долго и тщательно мыть руки. Тер пальцы мылом и щеткой, а после долго и придирчиво разглядывал. За этим занятием его и застал Дельвиг. – Я тебя обыскался, – приветливо улыбнулся он, протягивая другу свернутый листок, – вот, накропал после ужина. Прочти, выскажись. Я истосковался без твоего совета. Пушкин развернул аккуратно свернутую тонкую бумагу, ожидая найти в ней стихотворную строфу или эпиграмму. Но начавши читать понял, что это проза, зачем-то записанная в столбик. Шагов с трех уж и не отличить. «Я не могу говорить об этом открыто. Чин мой в ложе мал и незначителен, я всего лишь ученик. В «Избранный Михаил» тебя не приняли. Насколько можно судить из разговоров, в «Пётр к порядку» так же. Уваров тебя ругал за лень и скверное поведение, много тем тебе навредил. Даже заступничество Жуковского не помогло. Стало быть «Три добродетели» тоже откажут. Более ничего не смог выяснить. Прости» – Что скажешь? – во взгляде друга читались искреннее сочувствие и печаль. Но вместе с тем и редко виденная раньше решимость, какая-то даже готовность к подвигу. А ведь это, наверное, самое рискованное, что Тося делал в жизни. – Хорошие стихи, – Саша чуть поджал губы, силясь придать лицу безразличное выражение. Отказ оказался неожиданно болезненным для его самолюбия. А поступок друга, напротив, вызывал гордость и умиление. Хотелось плакать и улыбаться одновременно, – Да только тема опасная. Не ровен час, цензура запретит. Не пиши более такого. Навлечешь на себя беду. Давай-ка я их лучше сожгу от греха. И не глядя более на своего лицейского приятеля, он быстро свернул листок в трубку и сунул в пламя ближайшей свечи. Бумага принялась мгновенно. Саша дал ей догореть до пальцев и обжегся. Все сгорело до последней точки. Зато никто о предательстве «брата» не проведает. Ещё не хватало, чтобы Тося пострадал из-за своего ленивого и безнравственного друга. Да и удастся ли теперь сохранить ту дружбу? Все, разумеется, отвернуться от него, неудачника и дебошира. Батюшка, хоть и кроет ложу и масонов последними словами, будет разочарован. А маменька скажет, разумеется, что ничего путного от Сашки и не ожидала. То ли дело Лёвушка! В этих своих невеселых мыслях Саша увяз, как в болоте. Тонул и задыхался, и некого было на помощь позвать. То виделось ему недовольное лицо матери. А то вставал перед глазами учитель Куницын. Который тоже говорил, что никаких плодов от лицеиста Пушкина не ожидает. Кроме самых скверных, разумеется. Хотелось броситься в Фонтанку. Да река была далече. Кабаки же попадались на каждом шагу. В этот час их двери привлекали ярким, каким-то праздничным, почти рождественским светом. А яркая бумажка, приклеенная к водочному штофу, была похожа на обертку от швейцарских конфект. «Горькая» от этого казалась куда приятнее на вкус. – Ночной Дозор, – прозвучало где-то в отдалении. Он поднял голову и в тусклом свете ближайшего фонаря увидел двух мужчин. Судить об их возрасте он сейчас не взялся бы. Один из них, аккуратно по военному подстриженный и усатый, подошел совсем близко. Склонился над юношей, присматриваясь. – Да оставь ты его, – окликнул его спутник, – видишь ведь, что не кровосос и не оборотень. Инкуб это! От их вреда никакого. Правда, и пользы тоже. И верно. Никакой пользы. Пропадай, Сашка Пушкин.