Время поэтов

Настроение главы: Baba Yaga «So ends another day» Про отца говорили, что он «с придурью». За глаза, конечно. В лицо все больше печально улыбались. Но обедать езжали и даже в постные дни. В усадьбе Хоуп, или Хоупино, как её часто называли гости, никаких постов в привычном понимании их православными отродясь не бывало. Хочешь в среду, хочешь в пятницу и даже на Великий пост водились тут наравне со стерлядкой ростбифы и рубец с овсом. Барин был большой ценитель сыров и говядины. Знатно разбирался в английском пиве, эле, портерах всех сортов и сам варил пиво на продажу. Половина, если не более пахотных земель было под ячмень отдана. Хмель рос чуть ли ни в каждом крестьянском огороде. Аккуратные каменные постройки все лето утопали в его зелени. Умытые рыжие детишки играли с обручами от пивных бочек. Джонни обычно не звали. Он занят был, уроков много задавали. Хотя, учиться ему было вовсе без надобности. Единственный сын помещика Кондратия Ефремова, он и так все это унаследует со временем. Обычно поутру, проезжая верхом мимо волынщика, вдохновенно изливающего свои хриплые мелодии на краю села, юноша ехал на прогулку. Недалеко, до границы своей земли. Туда, где возле небольшой прогалины в каменной гряде, поросшей ивняком, красовалась английская надпись алой краской: «В усадьбе Хоуп дозволено говорить только по-английски!» И каждое утро матушка печально наблюдала за тем, как он проверяет, ладно ли подкован его конь. Хорошо ли затянута подпруга. Мягко ли под седлом. Не больно ли скотинке. Она была нервная, тоненькая и бледная женщина тридцати с небольшим лет с красивым именем Тайра. Джонни видел, как она расчесывает перед окном свои роскошные рыжие волосы. Он любил смотреть на переливы белого кружева вокруг её точеных локтей. Чтобы она сильно не тревожилась о нем, он всякий раз привозил ей с прогулки букет полевых цветов. Но ездить куда-то за границу своей земли ему и в голову не приходило. Не интересно, да и занятия не пускали. Занятия его включали фехтование, чистописание, математику и пение. Если случалось ему плохо выучить свой урок, гувернер, мистер Сэрнер, заставлял его, взрослого уже барчука, каяться и молиться, стоя на коленях. Мог даже постом наказать, да отец запрещал. Пост, он не в наказание должен быть, а для созидания. Душе и телу очищение. Поэтому постился Джон редко. Бывало, что не мог решить для себя действительно какие-то важные вопросы, тогда и постился. И мать с отцом так же делали. Скромная церковь их стояла на холме. Туда они ходили всей семьей вместе со своими крестьянами. Потому, что Господь в своей мудрости, создал всех равными перед лицом своим. Иногда в деревне случались свадьбы. Глядя, как смеющаяся невеста бросает подружкам букетик свежих ромашек, Джонни мечтал, что одна из поймавших принесет этот букет ему. Молча мечтал. Ни на чем не настаивал. Дел много было. Хотя сами жители Хоупино никуда из поместья не выбирались, гости к отцу приезжали часто. Такие же, как он сам, затянутые в корсеты, облаченные в роскошные и не слишком рединготы и модные белые кюлоты, часто верхом и в одиночку. Такие дни Джо любил. Ему дозволялось присутствовать, но в разговоры он никогда не вмешивался. И, надо сказать, ничего в них не понимал. Говорили на родном и понятном английском языке, но вот смысла в этих беседах не было никакого. Гости много спорили с отцом о политике и мироустройстве. Бывало доходило до ругани с последующим хлопаньем дверьми. Юноша не понимал, чем недовольны эти люди. Разве помещику незаконно варить пиво и молиться по воскресеньям? Одни кричали, что нужно немедля освободить всех крестьян. Другие, что ни в коем случае не стоит освобождать. Третьи с интересом поглядывали на хозяйского сынка и улыбались таинственно. Попрекали отца малодушием и тем, что живет в дали от столицы. Впрочем тут же соглашаясь, что этот свой «английский рай» он никак не мог бы устроить где-то в другой губернии. Называли отца сумасшедшим англичанином. Но и хвалили много. А он каждый раз повторял: «Дайте мне одно поколение, не зараженное нашим отвратительным рабством и я переверну мир!» Ездить по гостям ни у Джонни, ни у его отца сил не было. Да и желания такого не наблюдалось. Помещик к земле привязан. Должен свое хозяйство к процветанию вести. Трудом жить, как и завещал человеку Господь. Скучать не приходилось. Хозяйство было огромное. Овцы и рубиновой породы коровы, свиньи с забавно торчащими вверх пятачками. Куры и боевые петухи, гордые индюки и проворные цесарки. Огромные яблоневые сады буквально окружали границы владений. Но сидр, который здесь варили, для продажи не сгодился. То ли дело виски! За скотиной ходили чистенькие девушки и юноши. Сыр варил старик, выписанный из самого сердца Девоншира. Пивоварня приносила стабильный доход. Эта забава отнимала у них с отцом уйму времени. Но когда Джонни всерьез увлекся боксом, отец возражать не стал. Нанял учителя и книги выписывал без ограничений. Своё время теперь приходилось делить и тщательно рассчитывать. Матушка бледнела от ужаса, видя, как из её единственного сына выбивают последний дух. Но никогда не спорила и не ругалась. Жили они с отцом ладно да тихо. И совсем не бросалось в глаза, что летами она годится своему мужу в дочери. Гроза пришла нежданно. Во время верховой прогулки отец внезапно поник головой и скатился с лошади. Врач, мистер Крейн, констатировал смерть от удара всего через час. Джонни рыдал на коленях у матери. Та молча сидела, сплетя на рыжей голове сына свои тонкие посиневшие пальцы. Словно спящая красавица, она провалилась в забытие. Ничего вокруг не видела и на слова не реагировала. Доктор приказал уложить её в постель и прописал ледяной компресс. А через два дня в усадьбу Хоупино приехала какая-то неизвестная Джону старуха. Одета она тоже была непривычно. Совершенно седые волосы были собраны в незатейливую прическу и уложены в черную шляпку с роскошным букетом и черным пером. Шелковое черное платье было дорого, и совершенно ей не шло. Плечи покрывала неуместная яркая персидская шаль. Старуха недовольно оглядела молодого барчука, бросила быстрый взгляд на спящую женщину и приказала: «Убрать!» Одиннадцатый год выдался для Джонни страшным. Все, что он знал, что умел и что любил, разбилось о страшное слово Смерть. Зато он впервые услышал другое слово. «Крепостной». Старуха оказалась его родной теткой. И впору было броситься к ней на шею за утешением, да она не позволила. Сидя за большим отцовским столом в его осиротевшем кабинете, она подтолкнула юноше стопку пожелтевших листов. –Вот, – буркнула она, коверкая английский от незнания, – ревизские сказки. Вы с матерью в них в качестве крепостных упомянуты. Никаких вольных на вас нету, не взыщи, сокол. Я братниного безумства не разделяю. Карбонарий он был и безбожник. Теперь все по старому будет, как у всех принято. И коли уж на то пошло, отчего он своих-то крестьян в крепости оставил? Чаю, имение все заложено-перезаложено. Работы-то сколь напрасной сделано! Дома эти каменные, церковь бесовская. Церкву-то каменную зачем было строить? Вас, оглоедов, зачем аглицкими словами пичкать? Нешто по другому не можно было крепостных на волю отпустить? По нашему, по человечьи. Русским языком им вольные написать. Ответов на её вопросы у Джонни не нашлось. На другой же день его зачем-то побрили наголо и водворили в сарай на краю деревни. В щелку двери он почти полдня глядел, как новая хозяйка его поместья раздает приказы на чужом непонятном языке. Как переодетые в огромные нелепые сарафаны девушки собирают в большие плетеные корзины свои платья и шляпки. Как растерянно снуют без дела пивовар и священник. Ему за все время даже воды никто не принес. Как будто Джо вычеркнули не только из списка наследников, но и вовсе из жизни удалили. И только под вечер за ним жандармы прибыли. Объясниться с ними юноша не мог. Мужчины его не понимали. Не понимали и солдаты, среди которых он оказался уже на следующий день. И он их не понимал. Только с ужасом глядел на старые и свежие шрамы на их спинах и плечах. С ним тогда что-то вроде беспамятства приключилось. Жил, как во тьме непроглядной. Шел, куда толкали. Делал, что прикажут. И молился неистово. И постился, как ни разу в жизни не старался. И чудилось ему, что похитили его и отвезли в чужую, неприветливую страну. Хотя сам с детства себя за русского почитал. Теперь только в англичане угодил. Сперва его тоже пробовали бить, да быстро отстали. Джон был не из простых соперников. Тула оказалась маленьким провинциальным городом, и солдат, говорящий только по-английски, обладающий отменными манерами да к тому же не православного вероисповедания был тут в диковинку. Полковой командир, седой старик со шрамами на лице определил его себе в денщики. Сурово посочувствовал его горю и порекомендовал ему дуру не валять. Делать, что все остальные, да русский язык учить побыстрее. Не то после тяжко придется. Правду ли он говорил, или врал, но не осознавал того, Джо проверить не успел. Не было «потом». Потом война пришла. Страшная, нежданная. С бесконечными переездами, переходами и отступлениями. С кровопролитными боями и непривычным голодом. С пушечной пальбой и свистящими у виска пулями. Бились все рядом, невзирая на чины. Спали под одними шинелями, ели из одних котлов. Никогда он ещё себя таким русским не чувствовал. Такого единения не видывал. Даже дома, в Хоупино. И уже у самых границ России догнала Джонни черная, как недра пушечного жерла весточка: «Крепостная Тульской губернии Ефремовского уезда помещицы Устюгиной, крестьянка Тайра, марийского происхождения, англиканского вероисповедания, померла». –Так ты мариец! – с удивлением уточнил передавший ему записочку адъютант, – а чего все говорят, что англичанин? – Извините, – с трудом выдохнул Джо, – я скверно понимаю по-русски. – Да оставь ты его, – заступился знакомый гусар, – у него мать скончалась. В Париж Джонни уже круглым сиротою шел. Ничто его не радовало больше. Но, хотя не к кому ему было возвращаться, а до конца службы ещё двадцать четыре года оставалось, он все же смерти избегал. Боялся вовсе не внезапно на Страшном Суде оказаться, а не отомстив помереть. Хотел, чтобы усадьба его с пивоварней и коровами, красивыми девушками и чистеньким домом, целой осталась. Чтобы французы не дай Бог не пришли туда со своими пушками и ружьями. Чтобы после, когда война закончится, он сам смог бы исполнить свою лютую месть и своими руками сжечь все хозяйство. Английский рай в Тульской губернии не должен был достаться тем, кто не осознает его ценности. Для кого это просто земля. И ещё хотел он на могилу к матери попасть. Тяжко ему приходилось. Хоть и был он в меру образован и хорошо воспитан, а в армии его доля была незавидная, солдатская. Ел впроголодь, сам себе стирать выучился. По сигналу трубы с постели подниматься, по команде есть и в бане париться. По барабанному бою под пули нырять. С русским языком не заладилось с первых же дней. Никто с ним беседовать не желал, а коли принимались, то ради смеху только. Отчего до сей поры в его словарном запасе матерщина все ещё преобладает, а уж много лет прошло. Тогда же он себя единственным в мире чувствовал. Не русский, не англичанин и не мариец. Не православный. Никому не надобный, разве что на убой. Да только вдруг в разговоре офицерском услыхал имя знакомое: Барклай. О генерале этом английского происхождения, много хорошего от командиров слышать приходилось, вот и запомнил. Тем же вечером Джонни настрочил прошение на перевод его, солдата Ефремова, под начало знаменитого генерала. – Ты что это, скотина, нерусь поганый, – набросился на него командир полка, – бумагу на пустяки изводишь?! Она денег стоит больше, чем за тебя на базаре взять можно. Плетей! В холодную!!! Вот тут Джонни христианское смирение о покинуло. Что же это, простой солдат даже помереть не может там, где душа пожелает? А соратники его что же смотрят? Неужто бить его станут? Это же пустой, бесчеловечный и неразумный приказ! Разве можно так с живым человеком? Вырвался у двух солдат, что его на лавке удерживали, и как учили его, сбоку в висок третьего солдата ударил. Того, что с розгами рядом стоял. И бил до той поры, покуда кто-то не крикнул ему «STOP IT!!!» – Напрасно вы, Константин Унтерович за эдакое быдло заступаетесь, – упрекнул говорившего командир, поправляя неловко сидящий кивер, – солдат кроме палки ничего не разумеет. А этот и вовсе от сумасшедшего помещика прижитый. Помните, который лет тридцать назад рыжих крестьян по всем губерниям разыскивал да покупал? Веру иноземную им проповедовал. Нравы вольнодумные. Вот и доигрался. – Ты жить хочешь? – не слушая его, спросил неизвестный Джонни рыжий мужчина средних лет, одетый в мундир Семеновского полка, который в этот момент наступал по совершенно другой дороге, – на свободу хочешь? К тому времени юноша уже ни в Бога ни в черта не веровал. И про подобные офицерские милости ничего хорошего не думал. Успел уже узнать, сколь мала цена его жизни в глазах командиров. Он и этому рыжему не поверил. Подумал, что непотребство какое-то предлагает. Или издевается. Но, поговорив со своим новым покровителем понял совершенно отчетливо, что тот сумасшедший. Или какой-то неловкий проповедник. Мужчина предложил ему жизнь вечную. Заработок приличный и дело, достойное джентльмена. Нужно было только подпись поставить, да простой ритуал пройти. – Вот, как люди-то делают, – назидательно ввинтился в беседу Лефорт, – не поверил, а от помощи не отказался. Дал оборотню себя укусить. И согласие на инициацию предоставил, не колеблясь. Не то, что некоторые. Джон иным-то и не был. Другого случая к нам попасть ему бы не представилось. – И как, – робко спросил Саша, – отомстил ты своей тётке? – Не успел, – усмехнулся Джонни, потягивая искрящийся портер прямо из горлышка, – померла тётушка, пока я в Париже с девушками знакомился. Приехал я домой и усадьбы своей не узнал. Все переделали. Крестьян в деревянные хаты отселили. А в их домах какие-то службы завели. Церковь сломали. Дом только неизменным остался. Решил я напоследок по комнатам пройтись, а уж потом усадьбу поджигать. Подошел к парадной двери, а мне навстречу девчонка маленькая. «Кто ты?», спрашивает по-английски. Тут я и оттаял. И после, когда гувернантка-англичанка меня к барину вела. И когда я с кузеном знакомился. Видел, что понравился ему мой английский рай. Что неплохой он человек. Он, и жена его, весьма душевно меня приняли. Всего одним заклинанием обошелся. А усадьбу жечь жалко стало. Да и зачем? Племянница подрастет, посватаюсь. И снова в своё Хоупино перееду. Я-то вечность проживу. Могу и обождать. – Легко сказать, посватаюсь, – озадаченно возразил Пушкин, – а как не отдадут её за тебя? Ответом ему был дружный смех пьяных собеседников.