Время поэтов

Просьба Великой вызвала в приемной всеобщее смятение. Тут же началось некое подобие военного совета. Светлана уже привычно жестами созвала к себе нескольких дозорных и принялась с ними перешептываться, поглядывая на Сашу. Материализовался на её столе маленький серебряный поднос, звякнула о блюдце фарфоровая чашка, задымился пузатый чайник. Господин Фролов предложил послать за лекарем, какой-то седой старичок сипло спорил с юным гусаром. Света настаивала на совещании с директоркой. Точку в споре поставил подошедший последним невысокий дозорный в крестьянской рубахе черных штанах и добротных валенках. Он, никого не спросивши, снял с чайника расписную крышечку и щедро плеснул внутрь из принесенной с собою пузатой бутылки. Запахло спиртом. На мужичка глядели укоризненно, качали головами, но напитка почему-то переменять не стали. Светлана молча сунула поднос Пушкину в руки, даже не спрашивая, когда это он в лакеи нанимался. Ольга сидела в кресле, глядя в окно на медленно кружащиеся в свете луны снежинки. Ещё час назад глаз невозможно было на улице открыть из-за несущихся в лицо комьев мокрого снега. Тучами все небо заволокло. Но теперь вьюга словно бы задремала. Звездное небо одеялом раскинулось над казармой. Комната у волшебницы была большая, но очень уютная. И какая-то стародавняя, иначе не скажешь. Обои в крупных цветах и райских птицах делали комнату похожей на коробку с игрушками. С резной угловатой мебелью московского образца века эдак пятнадцатого. Столом, покрытым бархатной скатертью, и узенькой кроваткой, которую Саша в темноте принял за диван из-за высокой деревянной спинки с такой тонкой резьбой, какая только в сказках бывает. На столе тускло и неожиданно блеснули щипцы для завивки и гребень. Прибирая свои спутанные после сна волосы, Великая потянула носом и усмехнулась. Дунула в воздух, отчего зажглась единственная свеча в большом подсвечнике. Обернулась на юношу. – Отощал батюшка, - ворчливо буркнула она, игнорируя чашку и выуживая из воздуха стеклянную рюмку на толстой граненой ножке, – подстрижен ты как-то дурно. Поди сюда, хоть причешу тебя по-человечески. Пальцы у женщины были тонкие и горячие. Колени тоже. У неё был жар. Саша чувствовал даже обжигающее дыхание у себя на затылке, сидя на полу. Мысли смешались. Надо было как-то вывести беседу в сторону оборотней и Белой Карты. Но спросить про такое в лоб не позволял здравый смысл. Притащившись среди ночи к даме, проще начать неловко флиртовать да шутить. Но настроение у Ольги было неподходящее. Разговор все никак не удавалось свернуть в нужные ему стороны. Чтобы не быть совсем уж невежливым, юноша расспросил свою благодетельницу о здоровье, поблагодарил за инициацию. Поведал, хоть и не спрашивали, о беременной Анжелике и её сожалении по ушедшему губернатору Милорадовичу. На этом месте Великая раздраженно фыркнула. Потом речь зашла о житье в большой отцовской квартире. Пришлось рассказывать о бесприданнице-сестрице, экономящей на корке хлеба матери, оторванном от семейства Лёвушке. Скряге отце. Потихоньку женщина смягчилась. Потрепала собеседника по курчавому виску. – Я почти всю зиму тифом хворал, – вздохнул Пушкин, – где теперь мои кудри? Когда отрастут? Корсет велик стал, и остальное платье. Я все ждал когда ты в гости заглянешь. – В делах пребывала, – без тени сочувствия промолвила волшебница, – да и не обещала, что навещу. С чего бы? О болезни твоей мне докладывали. Кабы от меня какая польза в излечении была, то пришла бы. А так чего зря извозчика в Коломну гонять? – И тебе совсем не интересно, как мы живем? – Как-то сами собою слетели с его губ немного обиженные слова, – разве я один Святославу Игоревичу потомок? Ведь и матушка моя Рюриковой крови, и сестрица с братом. – Поймешь лет через пятьдесят, – заверила Ольга, – это по первой молодости кажется, что каждую субботу с визитами ездить станешь. Что вся семья на тебя до старости глядеть будет, не задав ни единого вопроса. Но чем старше становишься, тем меньше хочется объясняться с женой, отчего с нею вместе не стареешь. Да и дети замечать начинают. Соседи. Друзья. Родственники со всякими просьбами донимать станут. Потому с годами у тебя друзей и родственников будет становиться все меньше. А через триста лет только сослуживцы останутся. И тех порою видеть не хочется. Так то. – Ну, не знаю, – юноша вновь преклонил голову женщине на колени, - неужто не скучно одной? А так хоть племянник в гости забежит. – Я и к настоящим-то своим родственным связям давно охладела, – равнодушно объяснила Ольга, опрокинув третью уже по счету рюмку «чая», – в отрочестве ещё. Как батюшка помер, много родни на Москве было. Да только никто за меня не заступился. Я сперва сердилась очень, думала, что отреклись родичи от сиротки опальной. Только потом смекнула, что у всех глаза отведены были. В семье с подселением всегда отводить надобно. Не то заметно станет, что в положенное время не помер. Вместе со всеми горячкой не хвораешь. Что младшие сестры да братья старше тебя становятся. А ты, сокол, на ус мотай. Как выйдет возраст юности, готовься с квартиры съезжать. Или бороду отпусти. – А можно я сам визит нанесу? – не унимался Саша, – меня в Дневном Дозоре все стороной обходят. Кто ещё мне все расскажет, коли не тётушка? Кто объяснит? – Нянька тебе нужна, а не тётушка, – рассмеялась волшебница, – говори прямо, чего тебе надобно. – Оборотни спрашивают, кого в жертву принести, – опасливо начал Пушкин, – все напуганные. Бабы с детьми, вдовы. Дурное это дело народ пугать, недоброе. – Доброе. Оборотни должны в страхе жить, – Ольга сверкнула глазами, – Что предлагаешь? – Дуэль, – возбужденно затараторил Саша, – только не магическую, а как раньше. На любом оружии или даже без оного. Я так думаю, хороший противник получше будет, чем девицы беззащитные. – Так уж и беззащитные! – рассмеялась женщина, на этот раз звонко, по-девичьи, – это они в человечьем обличие бабы да дети. А оборотнями звери огромные. Но коли на дуэль твою хорошего кулачного бойца пришлешь, так и быть. Пущай без магии. За дверью юношу поджидала сама директорка. Екатерина Романовна, пряча покрасневшие глаза, молча поманила Тёмного в свой кабинет. – О чем с Великой говорили? – процедила она сквозь зубы. – Так, вообще, – пожал плечами Саша, – беседовали светски. – Развеселилась? – тут же просветлела женщина. – Похоже на то, – скромно улыбнулся юноша. – Ты, вот что, Пушкин, – директорка присела за стол, и быстро начиркала небольшую записочку не слишком-то ровным почерком, – вот эту бумажку библиотекарю передашь. Ступай же. И с визитами впредь можешь в любое время заходить. Но лучше в дневное. Свету словно подменили. По крайней мере Тёмного архивариуса она встретила широкой улыбкой. И так же дружелюбно на него поглядывали мужичок в валенках, седой старик и молодой гусар. Одобряюще похлопал по плечу господин Фролов. Ту же волшебную метаморфозу записка проделала и с библиотекарем. Мужчина отвел притомившегося визитера в длинный полутемный коридор между высокими шкафами, усадил за удобный стол вместо конторки, выдал пачку чистых плотных листов. Сам налил чернила и выудил из-за пазухи связку перьев. Пока Саша усердно выписывал нужные ему сведения из старинной летописи, несколько раз встречал имя Святослава Игоревича. Но, хотя события, описываемые в летописи впечатляли, в целом стиль повествования оказался труден для восприятия. Потоп описывался скупо. Видно, со слов немногочисленных спасшихся. Много перечислялось сложных имен павших. Да с отчествами, с родами. От чтения юношу клонило в сон. Он и сам не заметил, как головою поник. Проснувшись, сперва испугался. Окон в подвале не было. Кто знает, может утро давно. Обыскался его господин Лефорт. Отрекся от пропавшего архивариуса Дневной Дозор. Тут не только повышения не получишь, а последнее жалование отнимут. Анжелика его тогда и на порог не пустит. Старательно оттирая со щеки отпечаток чернильной строчки, Саша тихонько брел к выходу из библиотеки, когда услыхал разговор двух женщин. Остановился, чтобы прислушаться. – Дружочек мой, Оленька, – голос был подозрительно похож на директорский, только непривычно нежно звучали слова, – ну прости ты меня. – В прорубь нырнешь, тогда прощу, – ворчала вторая женщина, – и далась тебе эта конституция! – Ну как же без конституции-то? – оправдывалась Екатерина Романовна, – мы же мировая держава. Империя! Наполеона победили! – Хочу заметить, что мы это сделали безо всякой конституции, – не унималась Ольга, – других дел в стране нету что ли? Коли тебе заняться нечем, тогда прикажи хорошую дорогу меж Москвою и Петербургом проложить. Из двенадцати месяцев девять проехать невозможно! – Вот опять ты со своей Москвою, – обиделась её собеседница, – ты лучше скажи, почто ты на Константина ополчилась? Почто его невзлюбила? – Плох! – вскинулась Великая. – Он тебе был всем хорошо ещё год назад. – Кто сноху письмами любовными и угрозами донимал? – огрызнулась Ольга, – он стрелял по своей жене из пистоля! – Шутил, – нервно рассмеялась директорка. – А над женой придворного ювелира он тоже пошутил? – со скрипом отодвинулся стул. Легкие шаги и шорох юбки на миг прервали беседу – ну ладно бы просто надругался. Но в компании офицеров! – Наветы! – оправдывалась Екатерина Романовна, – да какое там надругательство? На госпоже Араужо пробы поставить негде было. – Моральный облик жертвы меня мало волнует, – отчеканила волшебница, – царевичу забава, а женщина после встречи с ним и его дружками полковыми померла. Хороший человек в принципе не способен на такое зверство! Он недостоин престола! – На этом престоле кто только не сидел, – возразила женщина, тоже вставая, – Да, его любовный пыл порою переходит все границы. Но Константин Павлович дал Польше конституцию. – А здесь он дал жене такого леща, что она не знала, как из страны сбежать, – голос удалялся. Ольга покидала библиотеку, не переставая отчитывать собеседницу, – Польша - страна размером с моё подворье. Пущай там сидит! А здесь негож! Недостоин! – Ну обожди ещё год, – неслось уже из-за дверей, – Александр ещё в силе. Я за год все поправлю… Постояв ещё для приличия, и чтобы избежать нежелательной встречи, Пушкин рысью промчался мимо пустой конторки. Куда бы ни ушел господин библиотекарь, сделал он это очень вовремя. В приемной тоже никого не было. На столе у подножья лестницы покоилась опустевшая коробка. Все листы с назначениями были розданы. Дозорные вышли в город на службу. Где-то на лестнице яростно спорили две женщины. Саша мог поклясться, что слышал слово «Отставка!» перед тем, как выскочить на морозный ночной воздух.