Время поэтов

Весь четверг прошел в пустых разговорах. В доме обсуждали чудотворную икону, которую будут вскоре носить по городу. Каких-то торговцев сеном. Зачем-то приплели сюда же погоду и новую горничную соседей. Все эти разговоры никак не способствовали приливу вдохновения. Повторялись они каждодневно и всегда вертелись вокруг одних и тех же событий. Саша в ужасе представлял, что и в собственном доме станет так же вот судачить с женою обо всяких низменных материях. И когда-то обожаемая женщина будет клянчить три копейки на свечи. Не выдержав, он сказался больным, заперся у себя в комнате. Сперва думал посвятить себя стихосложению. Но изрисовав кривыми пляшущими каракулями несколько листов, понял, что ему просто не о чем писать. Он уж и рад был бы выплеснуть на лист завалящую побасенку или четверостишие. Да хоть бы жалкую эпиграмму. Но то его отвлекла не вовремя опустевшая чернильница. А то перо от чрезмерного давления порвало лист. Колокольный звон из соседней церкви спугнул стаю ворон. Какая муза захочет трудиться в такой неподобающей случаю обстановке? Решив не спорить со своей музой - лентяйкой, юноша взялся было придумывать себе приличную смерть, не вызывающую подозрения у родственников. Но умирать «как все» ему совершенно не хотелось. Непременно виделась ему маменька в горьком сожалении о потерянных годах вдали от сына. Батюшка должен сидеть мрачнее тучи, комкать в руках влажный платок и прятать покрасневшие глаза от дочери. Оленька, конечно же, станет рыдать и бросаться на гроб. А привезенный из царского села Лёвушка наивно спросит: «Как же помер мой любимый старший брат?» И что ему ответят? Усоп и все? От насморка, или что ещё хуже, от поноса? Герои так не умирают! А коли помирают, так от чего в основном? Что героического в смерти от тифа или малярии? Оспу нужно будет как-то изображать. Хотя у Вяземской наверняка есть на такой случай особый пузырек. В своих фантазиях юноша умирал именно героически. Да так, чтобы сам государь пришел поклониться надгробному камню. При каких обстоятельствах такая смерть настигнет его на службе в архиве, Саша так и не придумал. И что в итоге остается? Лёг спать и не проснулся здоровый молодой мужчина. Врачи, чего доброго, захотят исследовать труп. В итоге и это дело пришлось бросить на полуслове. Испортив три листа, Пушкин понял, что ни вешаться, ни истекать кровью в ванной ему совершенно не хочется. Выбрасываться из окна он передумал, мельком глянув на скверно собранную булыжную полоску у себя под окном, не доходившую даже и до стены. Чего доброго упадешь в грязь. Опять же, труп кто-то будет обмывать. И ладно, если молодые красивые монашки. А коли пришлют уродливого старика с жесткими холодными руками, грязными ногтями? И после кто-то непременно станет спрашивать, а с чего это молодой выпускник Царскосельского лицея вздумал руки на себя наложить. Вестимо от того, что приличной смерти себе выдумать не смог. Все знал о том, чего не хочется. Было нестерпимо жаль времени на лежание в гробу дома. Страданий собственной семье вовсе не хотелось. Пусть мучаются, но не долго. А вот чего хотел, так и не измыслил. Божественного чего-то. Неземного. Но возвышенные мысли не оставили Сашу и по дороге в коллегию иностранных дел. И вот уже Жуковский читает свою самую печальную балладу на могиле юного своего ученика. Плачут Дельвиг и Пущин. Утирает скупую мужскую слезу Николенька Раевский. А за их спинами выстраиваются горничные и гувернантки, приживалки и фрейлины. Возглавляет шествие одетых в траур женщин Василиса Прекрасная. И только господин Лефорт, стоя у могилы, не плачет, а брезгливо морщится, глядя в открытый гроб на безжизненное благородное лицо своего архивариуса. Укоризненно качает головою и произносит тихо, чтобы слышал только Пушкин: «Дурак ты, инкуб». Эх, такие похороны испортил! Кюхля ничего не слыхал о заседателе Рылееве. Но заветный адрес из выданной Ольгой записочки переписал и обещал неприметно быть завтра. Идти ему было недалеко. От Английской набережной до набережной реки Мойки было не более часу неспешным шагом. Так же ничего не знали о том, что Рылеев заседатель и Дельвиг с Жуковским. Последний, впрочем, сказался занятым и Саша тут же заподозрил в нём обиду. Потому, что учитель нахваливал Рылеева в самых превосходных эпитетах. А у Пушкина только со вздохом спросил, что он завтра вечером в собрании читать будет. Стало понятно, что за ночь нужно написать хоть что-нибудь. Но и этим планам сбыться не удалось. Уж больно хороша оказалась новая соседская горничная. Плотненькая, словно молодая репка, с толстой косой и милыми канапушками. Думал, поспать часа два, да утром закончить. А на утро юноше не до того стало. В пятницу его разбудили крики. Отец с маменькой ругались так неистово, что их ссора выплеснулась из супружеской опочивальни и захватила Оленьку, самого Сашу и даже прислугу. Накануне поздно ночью из Царского села прислали сухое короткое письмо, извещавшее о крайне незначительных усилиях, которые прилагает юный Лев Сергеевич для обучения наукам. Почерк в письме явно принадлежал господину Куницыну. Но содержание выдавало авторство нескольких учителей, творивших сообща. Оказалось, что Лёвушка учится куда менее прилежно, чем его старший брат, хотя ещё год назад всем казалось, что такое едва ли возможно. Маменька решилась непременно с утра ехать в лицей, чтобы увещевать любимого сыночка. Батюшка же решительно отказывался давать денег на извозчика. Ссора родителей катком прокатилась по всей семье. Сергей Львович упрекал жену в том, что все рожденные ею дети к жизни в обществе совершенно непригодны. Сашка вертопрах и лентяй, а Оля недостаточно красива, чтобы её взяли замуж без приданого. Сестрица покраснела и молча удалилась к себе в спальню. А Саша остался. Было ему одновременно горько от слов отца и сладко от его злости. И в этой своей Иной природе он надеялся сейчас набрать достаточно Силы, чтобы хоть что-то написать к вечеру. Но в голове набатом звучало: «Нелюбимый!!! Нежеланный!!!» Возросшая десятикратно Сила распирала его изнутри, не находя себе выхода, а только руша и без того хрупкие конструкции из слов. Теснила мысли, сбивала в неряшливую кучу. Оля утирала покрасневший носик, глядя в окошко. Мир из её комнаты казался ещё более унылым от контраста серой утренней хмари с розовыми шторами. Модный в последнее время среди столичных девиц роман о Ламмермурской невесте лежал раскрытыми страницами вниз. Саша подтолкнул книгу, и присел прямо на стол, чтобы видеть лицо собеседницы. Сестрица шмыгнула носом и подняла на него взгляд, полный тою же болью и печалью. Она тоже чувствовала себя нелюбимым лишним ребенком. Тем, на которого вечно не хватает денег и родительской ласки. Боль её была горячая и будоражащая, подобная кипящему глинтвейну. Пушкин подивился той силе эмоций, которую сестрице удавалось скрывать за маской девичьей сдержанности. ─ Ты хотя бы работать можешь, ─ тяжело вздохнула она, ─ жалование получаешь. ─ А толку? ─ пожал плечами юноша, ─ все одно к старости в такой же захудалой квартире окажусь с женой и выводком. ─ Тебе, по крайней мере, приданое для этого не нужно, ─ невесело усмехнулась Оленька, ─ и дозволение. Батюшка только рад будет тебя отселить. А меня из дому не выпускают. И нынче вечером велено с тобою никуда не ходить. Ничего приличного для незамужней девице ты предложить не можешь. Сам развратничаешь, и тётушка эта твоя какая-то подозрительная. Это правда? ─ Отчасти, ─ Пушкин почувствовал горячую волну, приливающую к щекам. ─ Завидую тебе, ─ тяжело вздохнула сестра, ─ я бы тоже хотела по балам вертеться и с офицерами пьянствовать без осуждения. Счастливый ты. Все это ужасно несправедливо! ─ Все это ужасно дорого, ─ помрачнел Саша, ─ не представляю, где люди моего возраста изыскивают средства на все эти наряды и праздники. Ты кстати, не знаешь, нужен ли какой-то молодой девице учитель изящной словесности? Я бы подработал по случаю. ─ Тебя к девицам никто и близко не подпустит, ─ хитро прищурилась Оленька, ─ я даже не могу вслух произнести те слова, которыми тебя описывает папенька. Но там ничего пристойного, поверь мне. ─ Тогда мне остается только пойти и повеситься, ─ рассмеялся Саша. Я тебе свое жалование завещаю на приданое и попрошу Пущина на тебе жениться. Он не посмеет отказать другу в последней просьбе. Батюшка все ещё буйствовал к вечеру. Прощаться с ним желания не было. Протиснувшись черным ходом мимо пышнотелой кухарки и легонько шлепнув по упругому заду новенькую соседскую горничную в темноте у самого выхода, Пушкин поспешил навстречу своим друзьям. Ему с окраины было куда дальше до роскошных домов у самого строящегося Исаакиевского собора, чем Кюхле. Хотя, наверное, долее всех на суаре молодых офицеров будет добираться Тося. Он после окончания лицея был принят в Министерство горных дел и работал далеко ото всех, за Невою. Впрочем, легкий ветер масонской помощи уже нес отличника и аккуратиста Дельвига в сторону Министерства Финансов. Может и не самого близкого к дому заседателя Рылеева адресу, но с таким жалованием, какое позволяет брать извозчика. Рылеев жил широко. У самого будущего Исаакиевского собора его дом был самым дорогим. Единственное высокое каменное здание среди небогатых особнячков смотрелось внушительно со своей высотой в три этажа и сияющей табличкой, повествующей о том, что дом построен самой Русско-Американской торговой компанией*. Должно быть содержание такой роскошной квартиры обходилось заседателю в целое состояние. Царский дворец был в двух шагах. Правда, набережная Мойки несколько обескураживала своим провинциальным видом на фоне роскошных берегов Невы с их министерствами. Кругом сновали торговцы, а почти рядом с домом раскинулся на широченном мосту целый рынок, где основными товарами были калачи, всяческая водка да строительные инструменты. В толчее разночинцев, извозчиков, ярко одетых купчих и их нарумяненных дочерей бывший лицеист в своей широкополой шляпе несколько выделялся. В самом же парадном подъезде молодого поэта ожидал донельзя важный старый швейцар. Который так же ничего не слыхал ни о Рылееве, ни о предстоящем суаре. Саша невероятно разозлился. Неужели Ольга Великая задумала подшутить над ним? Выставить его дураком в глазах лучших друзей. Которые весьма кстати задерживались. Осмотревшись окрест, юноша приметил другого молодого мужчину, по виду и мундиру похожего на офицера артиллерии, который неспешно и рассеянно глядел на трехэтажное строение. ─ Скажите-ка, любезнейший, ─ обратился к нему Пушкин, ─ не имеете ли вы чести быть знакомы с заседателем Рылеевым? ─ Не имею, ─ растерянно отозвался офицер, щурясь на юношу огромными, чуть навыкате глазами, ─ а отчего вы меня об этом спрашиваете? ─ Мне сказали, что в этом доме нынче вечером будет прием для молодых офицеров, в квартире того самого Рылеева, ─ пустился в объяснения Саша, ─ я с ним не знаком. А вы по виду офицер. ─ Правда? ─ незнакомец удивленно осмотрел свой мундир, словно впервые обнаружил его на себе, ─ и правда. Офицер. Что же делать? Давайте что ли, поищем хозяина. Вдвоем они поднялись до самого верха и, не обнаружив ни на одной из дверей таблички с именем заседателя, вышли вновь на набережную. Тут к великому стыду Пушкин столкнулся с Кюхлей. Тот вертел завитой ус и беседовал о чем-то с самим Грибоедовым. Гений слушал молча. Взгляд его ничего не выражал. Саша не помнил, чтобы приглашал с собою на суаре этого светоча пиитики и смутился ещё более. Ему так и не удалось выжать из себя ни строчки разумного текста. Кто знает, может его тезка принес на суд зрителей что-то божественное. Ещё не хватало теперь, чтобы время на этот шуточный несуществующий прием нашлось и у Жуковского. Тогда имя поэта-неудачника Пушкина будет навеки связано с этим позорным случаем. Но тут по счастью, раздвигая перед собой набросанный на речной лед мусор, громоздящийся у берега, подкатили фривольного вида сани. Украшенные ленточками и шелковыми розочками, с ярко одетым извозчиком они высадил на пристань целую компанию дорого одетых дам, возглавляемых Екатериной Романовной. Кокетливо приподнимая расшитый лентами подол, директорка буквально бросилась к молодым людям. ─ Господин Рылеев! ─ восхищенно шептала она, ухватывая под руку офицерика и волоча его в полумрак парадного подъезда, ─ как же я счастлива, что вы изволили принять мое приглашение. Пушкин, кипя злобой, топал следом за ними по лестнице. За ним, тихо переговариваясь, поднимались Тося и Кюхля. Замыкал шествие ничему не удивляющийся Грибоедов. Так же молча, он осмотрел дорого и с большим вкусом обставленную квартиру «заседателя». Принял у лакея бокал шампанского, тут же стащил с общего стола целую бутылку и удалился куда-то в дальние комнаты. Куда, кстати, никто не звал, а двери были полуприкрыты. Об его существовании, кажется, все тут же позабыли. По крайней мере, Пушкину так показалось. Потому что он тут же принялся изобретать лютую месть своему обидчику, притворщику Рылееву. Хозяйкой приема к его вящему удивлению оказалась Ольга. Она любезно и сдержанно здоровалась с гостями. Лакеи, руководимые ею, вертелись по всем отведенным для суаре комнатам почти бесшумно. Закуски были отменны, а вино дорого. Весьма скоро собравшиеся разделились на несколько небольших компаний, в каждой из которых вспыхнули собственные споры. А Дашкова не отставала от Рылеева. Тот, хлопая своими огромными выпученными глазищами, рассеянно кивал, глядя в её декольте. Пока что по счастью ни одна компания не перешла к публичному чтению. И, поскольку в Сашиной душе кроме планов мести ни на что уже места не оставалось, он предложил окружившим его приятелям представить, разумеется, в совершенно невинном ключе, как бы они в случае государственной необходимости притворись мертвыми. Ольга, казалось, несколько удивилась этой его игре. Присела на ближайший диван и молча слушала беседу, прерываемую то и дело пьяным смехом. Сила Сашина от общего восхищение его провокационным предложением возросла значительно. Он без всякого шампанского сделался, как пьяный. Друзья и совершенно незнакомые ему мужчины предлагали то один глупый способ притвориться мертвым, то другой. Дамы тихо смеялись, охали и изображали дурноту. Постепенно к их маленькому кружку добавлялись ещё собеседники. И вскоре большая часть присутствующие уже решала, как лучше «вешаться» с помощью конструкции из веревок. Впрочем, ни один из способов Пушкина не впечатлил. Сам он потихоньку покинул образовавшийся его волею кружок и присоединился к беседе Дашковой и Рылеева. В это время вокруг них оставались только самые увлеченные разговорами мужчины. Беседа уже полностью велась по-французски, ибо многие в этой компании были иностранцами. На удивление, суаре посетили американец, немец, голландец и француз, судя по его виду, откуда-то с севера. Остальные были достаточно крупными российскими помещиками. Дорого одетыми, и, скорее всего, никогда в своих имениях не проживавшими. Офицер Рылеев был средь них единственным военным. Ольга тоже отошла от смеющегося круглощекого юноши, настаивавшего на версии с похищением разбойниками, и встала у Саши за спиною. ─ Поглядите же на обездоленных, нищих крестьян ваших, ─ вещал тем временем француз, ─ уверяю вас, я прошел с армией Наполеона до самой Москвы и благополучно воротился обратно. Нигде слышите же, НИГДЕ я не видал столь удручающего житья земледельцев. ─ Не согласен, ─ басил его русский собеседник, широкоплечий и дородный, обтянутый дорогим английским сюртуком, ─ мой управляющий пишет, что крестьяне совершенно счастливы и покойны. Что хлеба им достает и он даже в избытке. ─ Вы сами это видали? ─ вспыхнул француз. ─ Я бываю в имении каждые два года, ─ надулся «английский сюртук», ─ прибыль моя растет, а мои «рабы», как вы и изволите называть, встретили меня белыми одеждами, хлебом-солью и песнями. Видали вы таких рабов в ваших Америках? ─ А вы не думали, ─ француз поджал тонкие губы, тоже оборачиваясь к американскому гостю, ─ что рабам ПРИКАЗАЛИ петь и плясать госодину на потеху? Американец согласно кивнул. ─Вы что, обвиняете меня во лжи?! ─ рассвирепел помещик, ─ или царя Петра Алексеевича?! Он холопство запретил! ─ То-то по всем имениям крепостные гаремы да театры, ─ прошелестел вдруг офицер Рылеев, ─ вы, господин помещик, не врете, а заблуждаетесь. Рабу можно приказать что угодно. Крестьяне отдают своих дочерей на забаву барину. Отправляют жен своих кормилицами к борзым щенкам. Я вас уверяю, что белые одежды для них были самым легким из получаемых приказов. Сашу стало вдруг невыносимо стыдно и противно от себя. Юноша обернулся на оставленную им компанию. Да, своей цели он безусловно добился. На суаре только и разговоров было о большом оригинале, Пушкине сыне Сергееве. Но ведь бывший лицеист смог создать лишь забавную игру для пьяных дураков. Тут же, вокруг этого смешного пучеглазого офицера велась настоящая взрослая серьезная беседа. Да и самому Саше было ужасно интересно тут, за серьезным разговором. Но как присоединиться к такой беседе и себя преподнести повыгоднее, он и представления не имел. Все, что он помнил о крестьянах так это мальчишеские игры да забавы раннего детства. И каким же ребенком он чувствовал себя сейчас! Едва ли Рылеев намного его старше. При этом разделяла их, кажется, бездонная пропасть. ─ А вы, господин Пушкин, что думаете о положении крестьян? ─ неожиданно поинтересовалась своим резким голосом Дашкова, ─ у вас, кажется, есть собственное имение? ─ Право же, мне ничего неизвестно о жизни моих крепостных, ─ пожал плечами Пушкин, ─ меня забрали из дома ребенком, и я более никогда в Михайловском не был. ─ Но вы же знаете о жестоких телесных наказаниях, коим подвергаются крепостные? ─ не унимался француз, ─ одобряете ли вы их. ─ Ничего об этом не знаю, ─ Саша присел на витое перильце ближайшей софы, ─ но определенно не одобряю. Я, знаете ли, поклонник Адама Смита. И когда вступлю во владение крепостными, заведу в имении английские порядки. ─ Чтобы заводить хоть какие порядки, нужно проживать на своей земле, ─ авторитетно заявил Рылеев, ─ мой отец управлял имением помещицы Галициной. До Бога и до царя крестьянам далеко одинаково. А до столба на конюшне достаточно близко. ─ Но согласитесь, ─ Екатерина Романовна нежно взяла его руку в свои ладони, ─ ведь конституция, буде таковая появится, защитит и крестьян! Она же одна на всех! Рылеев что-то бормотал в ответ, но Саша не расслышал, отвлекся. Потому, как с заметным шумом распахнулась парадная дверь, впуская последних посетителей. Господина Лефорта и незнакомого юноше старика с серой затертой аурой инквизитора.