Время поэтов

Машка черную лестницу мыть отказалась. Мотнула лохматой головой в сторону таза с грязной посудой. Её усталые опущенные плечи чуть дернулись под черной тканью поношенного платья. Погасший, безразличный ко всему взгляд, скользнул по лицу мальчика не задержавшись. Прошка шмыгнул носом. Поглядел на пустое ведро и грязную тряпку, что со вчерашнего дня на печке сушилась. На чернеющий за окном «Петерхбурх». Заранее поежился. Давно уже за полночь. Покуда он всю лестницу от самой кухни отмоет, покуда тряпку в проруби прополощет, уж и подниматься пора будет. А с утра снова трудись. Таскай дрова да бегай в лавку. И все побыстрее, да поаккуратнее. А не то получишь от экономки увесистый подзатыльник. Нелегко в людях живется, когда ты сирота. Воды в огромной бадье на кухне осталось чуть. Маша даже не спросясь, плюхнула в неё ковшик. Стало понятно, что сперва Прохору придется наведаться за водой в широкую реку, которую экономка называет «канал». Чтобы после студеной водой в темноте ступеньки тереть. Ну, вот чего их мыть? Опять же грязные станут! Но сейчас другой воды в доме нет. Посуда сама себя не помоет. А у горничной и без кухонного мальчишки дел полно. Замки смазать, барские шинели да салопы вытрясти да почистить, сапоги опять же. Тоже под утро ляжет, небось. Поймавши на себе его взгляд, сердобольная горничная устало протянула мальчику большой уличный фонарь. Наспех вычищенный с едва очиненным фитилем, этот шедевр английской инженерной мысли брали с собой водоносы и прачки, чтобы случайно не споткнуться на темной лестнице для прислуги. Не разлить драгоценную воду, не обронить пахнущую речкой простыню. Оказавшись на пронизывающем ветру, Прошка ещё немного постоял возле двери. В черном дворе пятно света выхватило поленницу дров, нужник для прислуги, кусок стены. Неказистый с виду, треугольный фонарь был снабжен изнутри небольшим зеркалом и светил куда как лучше уличного. Вот только мир вокруг от этого становился ещё чернее. И почто все, что для слуг предназначено, всегда черное? Платье, лестница эта, задний двор. Вода в канале, будь она неладна! Черно было и у мальчика на душе, пока он, гремя ведром, тащился по узкому коридору меж двух высоченных домов на широкую улицу. А там его ветер подхватил и понес, поволок по ледяной корке, потащил к реке. Обволакивая ледяным уличным смрадом. Рыбной вонью, навозным духом. Был тот ветер и дегтярным, и соломенным, и лошадиным и собачьим. Смешивался с запахом щей, лука, квашни. Хотелось есть и спать. А ещё более домой воротиться. В не совсем родную и не шибко ласковую семью. К дядьке. В окне первого этажа слабым светом мерцали морозные узоры. Плотная ледяная корка отделяла мир теплых спален, щедрых домашних обедов и специальных детских комнат, где полным полно всяческих удовольствий и игрушек от улицы с её пронизывающим ветром. Лишь в одном месте синеватые разводы были безжалостно разрушены. В этой темной оконной полынье виднелось бледное детское личико. Мальчишка, должно быть в одних с Прошкой годах, глядел из-за стекла. Сперва стало до жути обидно быть здесь, в этой ледяной ночи. Одному, с этим гремящим ведром и грязной тряпкой. Чувствовать заскорузлые рукавицы на огрубевших руках. Но почти тут же Прохор смекнул, что у мальчишки из этого окна с полыньей нет самого главного в жизни: фонаря! Гордо поднявши ворот, чтобы ветер с канала не задувал под жесткий зипун, мальчик нарочно поднял сияющий горячий фонарь повыше, и потопал в сторону вырубленных в обледеневшем сугробе у самого берега ступеней. ─ Шел бы ты спать, сокол мой! Михаил Владимирович семи лет отроду тяжело вздохнул, поправил на шее шерстную колючую шаль и печально обернулся к своей няньке. Та устало улыбнулась ему. Кровать в кружевных подзорах и беленых простынях совсем почти остыла. Сияющая медная грелка скатилась на ковер. В полумраке детской уныло клонились к полу спящие петрушки с пустыми фарфоровыми головами и обезьянки из коричневых лоскутков. Спала в углу деревянная лошадка под кавалеристским седлом. Чернеющую у изголовья икону обрамляли бумажные цветочки. Жизнь здесь была поддельная настолько, что даже маменькина кошка Серафина, мурлычущая в складках серого покрывала, казалась поддельной, заводной. Настоящими тут были только кусачая шаль да противная микстура от ангины. Вот у мальчишки за окном совсем другая, настоящая жизнь. У него столько богатств: огромное ведро, в котором можно носить настоящую воду. Фонарь! Свобода быть ночью на улице. Должно быть, у него очень добрая нянька. Надо бы узнать у маменьки, нельзя ли с ним поменяться. Мальчик упрямо отвернулся, чтобы не видеть более своей позорной детской жизни и вновь прижался носом к ледяному оконному стеклу. Фонарь сиял совсем рядом. Оставленный на речном берегу, он выхватывал из зимней темноты колкие белые снежинки. Разбросанные вдоль улицы, втоптанные в снег какие-то черные тряпки, пучки соломы, веревки. Медленно прошли мимо окна какие-то молодые господа. Причудливо одетые, в лихо заломленных шляпах и расстегнутых шинелях. Они о чем-то беседовали, яростно жестикулируя. Вот бы поскорее вырасти, чтобы не ложиться спать и не пить микстур, а вместо этого есть сколь угодно малинового варенья и вести светские беседы до самого утра. Но тут у нянюшки терпение вышло. Она осторожно подошла сзади, обняла Мишеньку за плечи, и повлекла его в теплую кровать. Перекрестила его на сон грядущий, задула свечку, и ушла, тихо шаркая стоптанными туфлями в свой угол. Было слышно, как тяжело скрипит её кровать, как шуршит травяной матрас. Спать совершенно не хотелось. Впрочем, и вставать тоже. Есть у теплых одеял особое свойство затягивать в постель, подобно болоту. Запутавшись однажды в эту шелковую, подбитую ватой трясину, уже не мечталось о ночной морозной улице. Мальчик лежал с открытыми глазами. Глядя на постепенно замерзающий черный кружок стекла, он размышлял о том, почему жизнь так несправедлива к нему. Отчего у одних детей есть братья и сестры, с которыми можно весь день баловаться и играть в солдатиков, а он совсем один. И нянька у него невеселая и старая. Любимая, нежная, но не расторопная. Игры у неё все какие-то нудные. Старушечьи. С ней не побегаешь и с ледяной горы не скатишься. От этих невеселых мыслей веки у него постепенно слипались. И уже перед тем, как заснуть, привиделось ему, что за освещенным снаружи морозным узором окна, как в домашнем театре со свечкой и черными бумажными куклами, крадется мимо дома огромный медвежий силуэт. Медленно встает на задние лапы. Обрастает сперва шинелью, затем шляпой. И будто бы уже не сутулая медвежья спина, а широкие мужские плечи держат большую лохматую голову. Да и голова-то вовсе не медвежья! ─ Варенька! ─ шепчет сквозь сон Миша, ─ ты медведя видала? Нет ответа, спит старая нянюшка. Беседа затянулась. Господин Грибоедов оказался обстоятельным и весьма интересным собеседником. Но, пожалуй, излишне резким в своих суждениях. Жил он не так, чтобы очень далеко от службы. И уже один. Снимал комнату большой квартире. Хозяйка ему не благоволила, но юного дипломата это совершенно не беспокоило. О женщинах Александр Сергеевич отзывался пренебрежительно, а о старухах даже презрительно. Потирая свою затянутую в черную перчатку изуродованную руку, он сетовал на глупость и душевную пустоту «баб». И, хотя Пушкин подозревал, что именно «бабы» менее всего толкали господина Грибоедова к той злополучной дуэли, благоразумно помалкивал. Улица была темная, хоть глаз выколи. А дорогу нужно было запомнить, чтобы после как-нибудь половчее без извозчика до Анжелики добраться. Домой идти совершенно не хотелось. Гений разливался соловьем. Дивился на черствость и дикие высказывания Ольги. Но сразу же восхищался её диким нравом. Просил о близком знакомстве, и тут же отрицал для себя всяческую необходимость в женщинах с их пустой любовью. Временами Грибоедов останавливался и пытался поворотить беседу то к масонам, то к новой, невиданной доселе поэзии, для которой рождено их с Сашей поколение. Было совершенно очевидно, что поэт пьян и несчастлив. Ноги мерзли, кончики пальцев уже совсем не чувствовались, и Пушкин все норовил придать неторопливым шагам своего спутника хоть какое то ускорение. Но тот, как назло, никуда не спешил. Рассказывать ему про свою беременную любовницу было бесполезно. В системе ценностей его тезки семья и дети отсутствовали. А сам он руководствовался мотивами, Саше вовсе непонятными. Екатерининский канал* причудливо изгибался. Берега его топорщились скромными особнячками. Все их обитатели давно спали. Здесь не давали шумных балов, жили скромно, хотя комнаты сдавали дорого. Ветер гнал в лицо ледяные иголочки. Шампанское постепенно выветривалось, хмельной дурман в голове сменялся томительной тоскою. Добропорядочная семейная жизнь, так пугавшая юношу ещё утром, сейчас напротив, казалась весьма привлекательной. Живи он в одном из этих тихих особнячков, он был бы уже дома. Сидел бы перед печкой, или спал. Принялся бы писать труд всей своей жизни. Он посвятил бы его истории. Или любви. А может быть нашел бы тему новую, доселе никем не воспетую. И Ольга бы пала перед ним на колени, рыдая от умиления. Впрочем, какая разница, что думает эта неприятная холодная женщина, чужая любовница, будущая генеральша Милорадович? Эта ненастоящая тётка поддельного племянника. Единственное, что роднит их на самом деле, это необходимость однажды оставить дом и семью, чтобы притвориться мертвыми. Вот интересно, от чего предпочитает умирать Великая? За поворотом забрезжил свет. А уже в следующую минуту больно ударил по глазам. Ледяная дорожка под ногами резко свернула и чуть было не скинула спутников к замерзшей воде. Прямо в грязном сугробе у берега примостился отличный английский походный фонарь, освещавший вокруг себя большой кусок неухоженного берега и погружая в ещё большую тьму весь остальной мир. Пушкин прикрылся ладонью. Слепящая яркость не давала ему рассмотреть дорогу за границами светлого пятна. Слушая раздосадованное бормотание гения о том, что вот же англичане наловчились делать фонари, а наши и пальцем о палец не ударят ради простого блага ходить по освещенной улице, Саша опустил ресницы, чтобы хотя бы в Сумраке укрыться от этого навязчивого английского света. Да так и застыл. Призрачную, заросшую синим мхом дорогу, перегораживал высокий мужской силуэт. Не видевший его поэт Грибоедов рассеянно хлопая ресницами под запотевающими очками, продолжал неуверенно ковылять вдоль сияющего желтого бока ближайшего особняка, силясь разглядеть его фасад. Было слышно, как на льду канала кто-то кряхтит, гремит ведром, как плещется вода. А Пушкин осторожно обходил то место, где в Сумраке притаился Иной. В этой нежданной встрече чувствовалась ему угроза. Не его спутнику, и не человеку у проруби, а именно ему. Встреченный ими господин был Тёмным. Но от его близкого дыхания у юноши всё внутри словно металлом обернулось. И тут же заржавело, ноги отказывались сгибаться в суставах, примерзали к ледяной корке, заменявшей местным жителям дорогу. Саша чувствовал, что ночной прохожий ожидает именно его. И не желает ему ничего хорошего. Он догнал Грибоедова, и как бы невзначай ухватил за руку. Тот охнул и скривился. Попытался было оттолкнуть своего спутника, но Саша не пустил. Каким-то звериным чутьем ощущая, что лишь присутствие смертного защищает его сейчас от человека, притаившегося в Сумраке. ─ Вы желаете мне что-то сказать? ─ зло поинтересовался гений, вырываясь и морщась от боли. ─ Отчего вы не предложили мне вступить в вашу масонскую ложу? ─ шипел в ответ Пушкин, цепляясь за собеседника, оттаскивая его из ярко освещенного снежного пятна. Холодея затылком и чувствуя на щеке неприятное чесночное дыхание кого-то невидимого. ─ Что это вы вдруг вспомнили? ─ рассердился Грибоедов, ─ все не приняли, и я не принял. Пустое это все. И мыслящего человека недостойно! Пушкин слушал его ворчание в пол уха. А сам быстро, как мог, размышлял о том, чем спасаться станет. Конечно, можно было бросить своего спутника прямо сейчас на этой улице. Ему ничего не угрожает. Тот, кто спрятался в Сумраке, не хочет смерти господина Грибоедова. Ему нужен архивариус из Дневного Дозора. Его тезка безопасно доковыляет до дому как-нибудь. Самому же быстро нырнуть в Сумрак, и, обернувшись царем обезьян, огромными прыжками бежать в сторону дома. Да только так ли безопасен нынче дом? Там он будет окружен беззащитными смертными родственниками. Которых придется как-то защищать. Нестись сломя голову к беременной любовнице было и вовсе неосмотрительно. Уж лучше сразу на Невский, к Ольге. Но это на крайний случай, больно уж далеко. ─ Что вы замерли?! ─ раздраженно поинтересовался Грибоедов, ─ что с вами, Пушкин?! Вы меня слушаете? ─ Простите, задумался, ─ Саша опасливо обернулся в сторону английского фонаря. ─ Я говорю, ─ ворчливо продолжил гений, ─ что есть служба куда как интереснее и доходнее масонской! ─ Доходнее? ─ оживился юноша, отпуская раненную руку собеседника. ─ Вы не задумывались, как я один живу в столице без помощи родных? ─ горделиво осведомился Грибоедов, ─ Кто оплачивает мою квартиру и стол? ─ И кто же? ─ Пушкин медленно побрел вдоль речного берега, делая вид, что не чувствует постороннего присутствия. ─ Я служу в тайном приказе инкогнито, ─ прошептал Грибоедов, ─ служба вовсе не сложна. Даже вы справитесь! «Даже» ─ мысленно возмутился юноша, ─ «Что-то в последнее время всем подавай кусочек от поэта-неудачника!» ─ Мне господин Каподистрия приказал за вами понаблюдать, ─ не унимался гений, ─ его секретарь вас настойчиво рекомендовал. Очень хвалил ваше умение держать язык за зубами. Я навел справки и сам имел случай убедиться. Да и не я один. Соглашайтесь! И стишки ваши сможете пристроить. Канцелярия способствует продвижению служащих. ─ Благодарю покорно, ─ процедил Саша, ─ тут я сам как-нибудь. ─ Разумеется, ─ пренебрежительно фыркнул Александр Сергеевич, ─ попробуйте пристроить книгоиздателям хоть одно стихотворение и не получить его обратно безжалостно порезанным! В каком мире вы живете, Пушкин?! А впрочем, вы ничего стоящего и не пишите. Может вас и пожалеют. Тётушка опять же, со связями. Его бормотание отвлекало Сашу от разлетающихся мыслей. Перебрав всех своих возможных недоброжелателей, он выбрал самого вероятного, оборотня Алтынбаева. И тут же последнюю надежду на спасение утратил. Ему, Тёмному Иному против оборотня никакой помощи не будет. Инквизиция такими делами не занимается, они на одной стороне. Ольга, «тетушка со связями», свое дело сделала, пистолетом наградила. Ну, выстрелит он один раз. А коли не попадет? Оборотни живучи. Рустем, черт его знает, кто он там по отчеству, поправится и мстить наладится. Насколько у татар развита культура кровной мести, Пушкин понятия не имел. Но ничего хорошего не ожидал. Виделись ему в конце этой кровавой цепочки убитыми все его родные, включая брата Лёвушку. Да, он и сам бы с брата начал. Глаз за глаз, мертвый брат за другого мертвого брата. Все честно. А Алтынбаев честен, как ни крути. Пришел один, и на смертного не нападает. Ждет. Надо как-нибудь спровадить Грибоедова с его нудными предложениями, да вызвать оборотня на поединок. Или хотя бы на разговор. ─ Так вы согласны? ─ Грибоедов протер очки, которые всякий раз в морозное время нещадно запотевали. А водрузивши их обратно на нос, своего собеседника подле себя не обнаружил. Куда же он подевался? Не привиделся же ему юный Пушкин с пьяных глаз!