Время поэтов

      За все то время, что прошло со дня убийства оборотня, Пушкин многажды представлял себе Алтынбаева. В силу различных предрассудков, обретенных ещё в детстве, виделся ему великолепный монгол. В золотых доспехах и шлеме, с торчащими из-за спины колчанами. В расписных сапогах. И почему-то сразу на коне. Впрочем, они генералов с гусарами воображал всадниками в любое время дня и ночи до самого выпуска из лицея. Оборотень в Сумраке показался ему скорее сказочным зверем. В простой мужицкой одежде, зипуне и валенках. Овеянный черною мглой, перед Сашей стоял получеловек-полумедведь. Из рукавов большого, как с чужого плеча овечьего зипуна торчали мохнатые руки. С противопоставленными большими пальцами и длиннющими когтями. Медвежью голову украшала модная в среде городских мастеровых меховая шапка, формой напоминающая помесь боливара и цилиндра. Был он более всего похож на извозчика. Только не подпоясан. Заскорузлые полы болтались чуть ли ни у самой поросшей синим мхом каменной мостовой.       Инкуб потупился, глянул на свои мохнатые лапы. Оправил попутно шелковые полы восточного халата. Наверняка Алтынбаев тоже его себе иначе воображал. Не ожидал увидать царя обезьян. Оттого и молчал сейчас. Небось, думает, что Саша тоже оборотень. Молчание становилось неловким. Юноша осторожно кашлянул и склонил мохнатую голову. Корона чуть покачнулась, больно потянула волосы на затылке. ─ Прежде чем мы начнем убивать друг друга, ─ наконец хрипло произнес Пушкин, ─ я желал бы принести своё искреннее соболезнование. Оборотень не шелохнулся. ─ У меня не было другого выхода. ─ продолжил юноша, ─ Ваш брат смертельно оскорбил Великую волшебницу Ольгу.       Ему показалось, что в чертах медведя что-то неуловимо поменялось. Возможно, тот усмехнулся. А может прищурился. Он привычным жестом потянулся в карман, проверить пистоль. Кармана не было. Сумрачные шелка вообще не предполагали ни белья, ни других излишних вещей. Противник же его и без оружия бы на голову выше. Напади он сейчас, шею переломит одним ударом. Это с виду он мужичок, извозчик. А по силе медведь. Саша много уже читал об оборотнях. В последнее время только ими и занят был. Он отлично понимал, что Алтынбаев в сумраке так же силен, как и вне его. Что на перевоплощение уйдет какое-то время. И что эта пара минут единственное Сашино спасение. Малая фора, данная ему на выстрел. Позже он до медвежьего уха может просто не дотянуться. Что, если это движение лица и есть начало перевоплощения? Надо было опередить оборотня.       Пушкин вынырнул из Сумрака так шустро, как мог. И тут же зажмурился. Злополучный английский фонарь будто бы таил в себе осколки солнца. Свет ударил по глазам, отзываясь нестерпимой болью. Сквозь до полного онемения сжатые веки не проникал ни единый пучок света. От напряжения даже слезы выступили и тут же холодом обожгли. Господи, да когда же эта бесконечная зима уже закончится?! Саша осторожно приоткрыл один глаз, поморщился. Увидал перед собою сперва черный зипун, потом смуглое, покрытое глубокими морщинами лицо Алтынбаева. Нащупал в кармане пистоль, попробовал пальцами курок, осторожно отодвинул его. Он на досуге ужа пару раз стрелял, чтобы после не медлить. Маленькая коробка с пулями необычной формы была ещё почти полная. Вот только фонаря английского в его планах не было. И дуэль эта уж больно на убийство похожа. Ни секундантов, ни врача.       Пушкин с трудом открыл второй глаз, чуть отворотил голову, чтобы в конец не ослепнуть, и вздрогнул. Рядом с ним стоял маленький мальчик. С приоткрытым ртом и широко распахнутыми серыми глазами, грязными щеками и засаленными русыми волосами, торчащими из-под клочковатой овчинной шапки. Алтынбаев тоже обернулся к ребенку. Тот молча сжимал в руке фонарное кольцо. Между рукавицей и грязным мехом зипуна торчала тощая детская ручка. Мальчик решительно потянул фонарь к себе. Было видно, что он станет биться за него смертным боем, если прохожие вдруг решаться украсть хозяйское добро. Саша поднял взгляд на оборотня и мотнул головой. Мол, не будем же мы стреляться при детях! Тот кивнул.       Осмотревшись ещё раз и убедившись что гениальный Грибоедов уже ушел достаточно далеко, соперники медленно побреди в противоположном направлении. Саша старался держаться возле обрыва канала, чтобы в случае нападения попробовать сбежать по речному льду. Дворов и домов же следовало избегать. Он уже несколько раз убеждался, что дворы имеют только один вход. А спрятаться ночь в чьей-то квартире не получится. Черные лестницы все заперты от таких вот незваных гостей. Рядом тяжело сопел оборотень. И вдруг подумалось, что все ещё может окончится миром. Решивши применить на практике полученные на государевой службе крохи дипломатических навыков, Саша тихонько кашлянул. ─ Мальчик видел как мы из Сумрака вышли, ─ начал он, как бы специально отвернувшись и глядя на чернеющий канал, ─ это вообще законно? ─ Шайтан его ведает, ─ так же тихо отозвался оборотень, ─ надо бы воротиться, да придушить, ежели по уму. ─ Кому он расскажет? ─ испугался юноша, ─ да и не поверит никто. Он же маленький совсем. ─ А ты чего такой добрый не был, когда Ибрагима казнил? ─ огрызнулся мужчина. ─ Он первым напал, ─ Пушкин ещё чуть отодвинулся в сторону обрыва, ─ он мою тётку проблядью назвал публично. ─Так Оэлун фахишэ и есть* ─ усмехнулся в темноте Алтынбаев, ─ у ней, небось, женское место не просыхает. На ней потому и не женится никто. ─ Стреляться немедля! ─ Саша резко остановился и зло глянул в сторону своего спутника. ─ Ты со всеми стреляться станешь, кто тебе об этом скажет? ─ оборотень тяжело переминался с ноги на ногу. В темноте казалось, что он улыбается. ─ Тогда джихад надо начинать. Город этот сжечь и Москву заодно. Известная у тебя тётка. Может проще один раз бабу эту поганую убить? Ты подумай. Сколько лет она семью бесчестит?       Пушкин не мог более слушать. Ударил, что было силы. Разумеется, в темноте промазал. Кулак прокатился по шершавой овчине, цепляясь швами перчатки об какие-то неровности. А сам инкуб от замаха не устоял. Поскользнулся, не удержался на обрыве и покатился вниз, прямо на приставленные к берегу ящики торговцев. Тут же вскочил и бросился наутек, на ходу обдумывая, как станет вторую пулю в пистоль вставлять, коли сейчас выстрелит. Под ногами сменялись то неровный лед, то рыхлый снег. То выныривали из ниоткуда куски дерева, то кучи навоза. А то нога его чуть не попала в прорубь. За спиною сперва слышались топот и нерусская ругань. И когда они стихли, стало слышно дыхание огромного зверя. Оборачиваться не было смысла. Юноша понял, что опоздал со своим единственным выстрелом. Теперь попасть на бегу медведю в ухо он уже не сможет.       Ругая попутно сапоги с их дурацкой скользящей подошвой, он выскочил вдруг на широкую полосу утоптанного снега. Берег по обеим сторонам канала здесь был заметно ниже. В темноте даже читалось что-то вроде колеи от саней. За секунду поняв, что он выбежал на перекресток, Пушкин припустил вверх. Насколько он мог понять, здесь проходит Вознесенская перспектива**. А по ней можно быстро добраться до самой Невы, если сейчас поворотить налево. Это в навигацию нужно гадать, на месте ли мост. Зимою вся река пешеходная. До казармы Дневного Дозора он, молодой и здоровый, добежит со свистом. Впрочем, не дурно было бы и заманить оборотня к проруби. В боку слегка покалывало, а ноги окоченели так, что пальцев он на бегу совсем не чувствовал. И при этом ему было нестерпимо жарко.       Оборотень не отставал. Порою Саше казалось, что он слышит ещё чьё-то дыхание, хотя это были его хрипящие вдохи и вдохи. Глаза выхватывали из ночной тьмы только очертания особняков. Улица была куда шире, ведь она вела в деловой центр и к царскому дворцу. Здесь возили много грузов. От чего под ногами все чаще попадались неубранные кучи чего-то мягкого. Хотелось верить, что соломы. Ветер по счастью дул в спину. Шляпу он давно потерял, а шинель заметно пропиталась потом. Отросшие волосы липли ко лбу и шее. Щеки горели, хотя ветер все ещё ощущался ледяным. Каждый следующий шаг давался с трудом. И как назло, ни единого человека по пути не встретилось до самой стройки собора. Здесь он скинул, наконец, тяжелую шинель. Бежать оставалось немного, и каждая лишняя вещь давила на плечи. О том, как он воротится после домой, как будет объясняться с отцом, он сейчас не думал. В конце концов, можно сказать, что на него в темноте напали. Случаи такие были нередки в столице. Шинели с чиновников снимали так часто, что происшествия эти обсуждались уже без интереса, как рядовые события вроде смены погоды.       Бежать и правда стало куда легче. Но и сил стало меньше. К тому же Саша вдруг понял, что не слышит более тяжелого дыхания и тяжелых медвежьих прыжков. Он остановился и осмотрелся. Во тьме на фоне туч едва различимо выделялся Медный всадник. Массивная фигура возвышалась над заросшим деревьями крохотным садиком, когда-то разбитым у подножья гигантского камня. Тяжело дыша и сильно согнувшись от боли, юноша хватал ртом воздух, когда что-то тяжелое и мягкое ударило его сзади. В темноте его волокли по снегу, а у него даже не было сил сопротивляться. Несколько пар ног в валенках мелькали вокруг него, на шею вдруг сама собой набросилась веревочная петля. Мир вокруг то западал на бок, то переворачивался. И, в конце концов, обрел свое нормальное положение. В спину и затылок ударилось что-то твердое, бесконечно высокое. Веревка натянулась, кусая шею шершавым пеньковым боком. Земля под ногами поплыла вниз.       Саша только сейчас понял, что больше в его жизни ничего не будет. Он не узнает, кого родит Анжелика. Родители и правда будут плакать на его похоронах, да только он не увидит. Ольга, возможно отомстит за его смерть. Но никакое наказание не отменит этого повешения. Да и вешаться-то он не собирался, вот, что обидно. Смерть его будет настоящая и совершенно не героическая. В газетах напишут, что молодой переводчик из министерства повесился на стройке Исаакиевского собора. Да и писать-то не станут. Какой такой чиновник? Что он в министерстве делал? Про писарей и переводчиков ничего в газетах не пишут. А когда пишут, то никто не читает. Кто прочтет случайно на последней странице, тот спросит: «А кто такой этот Пушкин-то?» ─ Ночной Дозор! ─ раздалось где-то в отдалении.       Веревка перестала натягиваться. Носки сапог едва доставали до утоптанного снега. Саша, прерывисто дыша, и цепляясь озябшими пальцами за петлю, щурясь, силясь разглядеть в темноте говорившего. ─ Уйди, егет! ─ прохрипел знакомый голос, ─ это наше дело, темное. ─ Отстань от них, Никитин, ─ позвали откуда-то издали, ─ своего казнят. Не наше дело. ─ Так это ж инкуб, Чушкин! ─ возразил дозорный, ─ я его знаю. Что же мы его тут одного бросим, без помощи?! ─ Пушкин я! ─ прохрипел юноша. ─ Ну вот, это и не он вовсе, ─ к Никитину подошел кто-то. В темноте был виден только черный силуэт в шинели, ─ двое дерутся, третий не лезь!       Возникла секундная заминка. Но и этого времени Саше хватило. Он быстро сунул руку в карман, и выдернув пистоль выстрелил в того из Тёмных, кто стоял прямо перед ним. Куда попал, сам не понял. Да и разбираться не стал. Веревка сразу же ослабла. Звук выстрела поднял с соседнего дерева стаю каких-то больших шумных птиц. Тут же рядом вспыхнуло несколько заклинаний. Что и кто колдовал, он уже не видел. Пнул ногою державшего его палача и припустился в сторону Невы. На лед скатился спиною. Снимая петлю с шеи, оценил примерное расстояние и ринулся в сторону Ночного Дозора, который, хоть и вражеский, а все же стоял ближе. Сзади тотчас же послышались тяжёлые прыжки. Ноги слушались плохо. Он часто запинался и мог упасть в любую минуту. Но появилась в нем и некоторая легкость. Будто бы крылья за спиною выросли. И даже промелькнули в голове какие-то строчки. Некие видения о войне.       В казарму он даже не вбежал, а просто впрыгнул. Упал на пол и покатился вперед. Здесь было светло до боли в глазах и тепло до ломоты в окоченевших пальцах. Перевернулся на спину, и только сейчас увидал, как проламывается сквозь заклинание мужчина. Голубоглазый, в расстегнутом зипуне и цветастой косоворотке. Совершенно не татарского вида. Взгляды их встретились как раз в ту секунду, когда огненными всполохами охватило всю фигуру преследователя. Он горел, как бумага, тлея и покрываясь черной копотью. Собравшиеся вокруг немногочисленные дозорные молча наблюдали за тем, как он кричит и корчится от боли. Помочь никто не пытался. Приемная наполнилась гарью и вонью. ─ Это у нас кто таков? ─ равнодушно осведомилась со своего места Светлана. ─ Из оборотней кто-то, ─ тем же повседневным тоном ответил мужской голос, ─ из новообращенных небось. Ишь, как полыхнуло. В столицу прибыл, печать поставил. А про обережное заклинание не спросил. Али забыл. ─ Может не поверил, ─ пожала плечами девушка, ─ Пушкин, а вы чего ночью в казарме позабыли? ─ Ничего, ─ вяло выдохнул юноша, поднимаясь с полу и отряхиваясь, ─ я в библиотеку пришел. У меня дозволение. В любое время могу хранилище навестить.       Никому не было интересно, почему оборотни напали на инкуба. Пришла какая-то баба, как видно, едва сменившая сарафан на городское платье, принесла горячего чаю. Утром Пушкин спокойно прошел через опустевшую приемную. Шинель его, почищенная и посохшая у печи, дожидалась своего хозяина на вешалке у двери. Никому не было интересно, как он провел ночь. Хотя, скорее всего, за ним следили, просто он не увидел, дремал. И во сне привиделись ему выстроившиеся полки, одетые в славянские одежды. С круглыми щитами, длинными копьями. Вел их сияющий богатырь. С золотым коловратом на шее и выгоревшем на солнце чубом. Лица его издали не было видно. Да и сон, казалось, всего минуту снился.       Домой он попал только к обеду. Зашел по пути в два кабака, перехватил там водочки с перцем и суточных щей. Хотелось молочной каши, но в кабаках английской овсянки не водилось. Он пробовал испросить варенца в трактире на углу, но хозяйка так на него посмотрела, что он и в третьем трактире заказал водки. В общем, домой пришел уже слегка навеселе. Отперла ему зареванная горничная. Некрасивая тощая баба. Увидавши молодого барина, она принялась тихо выть, да так жалобно, что из своих комнат высунулись сразу все, включая кухарку. Мать побледнела, беспомощно глянула на отца. Оленька кинулась брату на шею. ─ Ты что, решил меня одну тут бросить?! ─ некрасиво кривя рот, рыдала она, заглядывая ему в лицо. А батюшка деловито кашлянул, и сухо произнес: «Следуйте за мною, юноша».       Кабинет у отца был такой же неуютный, как и вся квартира. Сергей Львович грузно опустился в кресло за столом, указал сыну на ковер. Сквозь полуопущенные шторы виднелась серая река, крошечные домики на другом её берегу. Отец молча набил трубку и закурил, постукивая крышечкой. Вытащил из ящика стола измятый, весь исчирканный размашистыми строчками лист, и протянул сыну. Саша не сразу узнал собственный труд. Несостоявшийся список удачных и неприятных способов уйти из жизни он бросил в мусорное ведро ещё до ухода на суаре. Кажется, это было в прошлой жизни. ─ Ты знаешь, ─ неожиданно вяло начал батюшка, ─ незаконнорожденный ребенок это ещё не повод уходить из жизни вот так грешно. Ну, сделал девице живот. С кем не бывает. Я видал вас давеча в Гостином дворе. Красавица она у тебя. Я и сам бы… хм, ну в общем не устоял. Как хоть её зовут-то? ─ Анжелика. ─ Саша шмыгнул носом и понурился. ─ Крещеная хоть? ─ отец тревожно глянул на него, ─ не православная же небось. ─ Католичка, ─ кивнул юноша. ─ И проститутка? ─ на всякий случай уточнил Сергей Львович. ─ Не можно жениться. Оно и к лучшему. Сейчас, знаешь, много способов ребеночка пристроить. У неё родня есть? А то может, в корзине по Неве пустить, как Моисея. ─ Сирота она, ─ он отошел к стене и присел на кушетку, правленую и поцарапанную, как и вся мебель этого кабинета. ─ Ещё лучше, ─ неожиданно образовался отец, ─ намного лучше. Значит, денег ей немного дашь, пущай сама младенца в приют несет. ─ Даже не хочешь узнать, какого пола он будет? ─ возмутился Саша. ─ Пушкины плодовиты, ─ батюшка кивнул почему-то на затворенную дверь кабинета, ─ ты ещё насуешь таких «подарочков» каждой горничной в столице. Мне об каждом байстрюке твоем горевать слез не хватит. А наперед лучше с замужними кувыркайся, коли добьешься. Пущай потом мужу предъявляет. А то всем платить, никаких средств не хватит. И на будущее с такой ерундой лучше сразу ко мне приходи. Ты может, и не чуешь, а ведь первенец мой. На тебя вся надёжа. Мы тут с матерью поругиваемся, всяко бывает. Но ты не горюй. Лёвука стараниями твоей матушки чистый ребенок растет. Я помру, ты всё унаследуешь. И вешаться более не вздумай. Слабость это, позора не оберешься.       Уходя из отцовского кабинета, Саша бросил взгляд в небольшое зеркало. На его шее, как раз между шейным платком и смуглым подбородком с заметой уже черной щетиной, красовался огромный бурый шрам от веревки.