Чубушник

— Вы обе должны понимать, — сказал Леонид Юрьевич, пока Агату с Таней потряхивало на каждой кочке лесной дороги, удивительно прямой и уже минут пятнадцать не радующей ничем, кроме одинаковых мрачных молодых сосен, совершенно не пропускающих свет, цвет и любой проблеск жизни и красок, — что для чистоты вашего мнения эта колония должна оставаться для вас географически безымянной. В конце концов, вам ли не знать, что география в данном случае ни на что не влияет. — То-то нас называют все нижегородской колонией, — хмыкнула Таня. — Слава богу, что это никак географически не оценивается. Леонид Юрьевич закатил глаза. Он был больше похож на профессора, чем на дипломата послов Велерианы, всегда в своих строгих свитерах из тонкой шерсти, с идеально выглаженными брюками, ботинками из натуральной кожи. Кудри Леонида Юрьевича всегда были ровны, как на подбор, бородка казалась выточенной из гранита, очки в золотой оправе — снятыми с местного доктора, возможно, хирурга или даже нейрохирурга. Он был одним из первых, с кем познакомились Таня и Агата, и если сначала посол показался им излишне неприступным, закрытым человеком, едва ли не стражником у ворот Кремля, которому нельзя ни на что реагировать, то после одного случая они весьма подружились. И образ идеального профессора сменился на воспоминание о том, как перемазанный в грязи и крови, с порванными на коленке штанами, закатанными рукавами свитера, перекошенными на переносице очками, Леонид Юрьевич сидел на крыльце их дома, улыбаясь, как мальчишка, травил шутки, подливал им в горячий чай настойку на травах из маленькой бутылки и рассказывал интересные истории с тех времён, когда сам только пришёл в послы Велерианы в девятнадцать лет, и совершенно не понимал, что происходит. Пожалуй, можно сказать, что с тех пор они стали друзьями. Хотя, конечно, на людях вели себя прилично, и обращались друг к другу на «вы». — Итак, — сказала Таня, поправляя очки и снова глядя в блокнот. У неё всегда было неважно с именами, и она боялась обидеть незнакомых людей. — Оля — это светловолосая девушка в очках. Ирина — девушка с пирсингом и очень крутой причёской. Максим — это вот этот худой мальчик с торчащими ушами. — Ну, мальчик, скажешь тоже, — отозвалась Агата. Она всегда засыпала, когда подъезжали к месту, и теперь тоже лежала на сидении, полуприкрыв глаза. — Ему двадцать шесть лет, судя по записи. — Слушай, а мы, получается, кто? — спросила вдруг Таня, перегибаясь через пустое переднее сидение джипа. — В смысле — «кто»? — опешил Леонид Юрьевич. — Запомнила чужие имена, свои из головы вылетели? — сонно пошутила Агата, всё ещё не открывая глаза. — Нет, я серьёзно, — хмыкнула Таня, пихнув Агату локтем. — Вот вы послы Велерианы. Есть лекари. Есть ведьмы. А мы тогда кто, как вы нас называете? — Исторически вас называли «Учителя малых», — ответил Леонид Юрьевич, потирая свой длинный аристократический нос. — Это было весьма красивое название, поэтичное, но вы наверняка и так об этом знаете из книг. На момент мы, кхгм… Между собой, как ты понимаешь… Мы называем вас «воспитателями нечисти». Или просто «воспитателями». — Воспитатель нечисти, — довольно повторила Таня. — Мне нравится. Мне очень нравится. Мне всегда была интересна тема самоопределения, — Агата застонала. — Представляете занятие в детском саду? А ты кем хочешь быть, солнышко, когда вырастешь? ВОСПИТАТЕЛЕМ НЕЧИСТИ. Агата захохотала. — Подъезжаем, — сообщил Леонид Юрьевич. Таня, занервничав, пригладила волосы, потом распустила хвостик и стала наскоро заплетать небольшую косу. — Николай? — шёпотом спросила она у Агаты. — Максим, — поправила её Агата, сонно приоткрывая один глаз. — Каждый раз, когда ты запоминаешь с первого раза какие-то дикие названия существ, но моментально забываешь человеческие имена, это меня безумно поражает. Таня что-то промычала, пытаясь поправить воротничок рубашки с принтом енотов и лис, виднеющийся над треугольным вырезом чёрного свитера. Агата вздохнула и поправила этот воротничок, убрав от него трясущиеся пальцы Тани — Таня очень боялась встречи с незнакомыми людьми. А уж первая её встреча с коллегами по несчастью (по воспитанию нечисти!) должна была пройти практически идеально, поэтому Таня дрожала подряд два дня, а последнюю ночь от волнения практически не спала, и сейчас её слегка потряхивало. Машина дёрнулась и остановилась. — Не забудьте, — мягко сказал Леонид Юрьевич. — Вы здесь для обмена опытом, и ваша колония появилась всего на полгода раньше этой. И они очень… Нервно относятся к тому, что кто-то был раньше их и, возможно, решит их в чём-то… Поучать. — Не выпендриваться достижениями и восхищаться их успехом, — перевела Агата. — Это то, что бывшие учителя умеют делать лучше всего. Да нормально всё будет, не переживай. — Я не за вас переживаю, — туманно ответил Леонид Юрьевич и вылез из машины. Майский лес вкрадчиво пах ландышами и хвоей; стоящий на небольшом голом холме одноэтажный жёлтый дом с тускло металлически блестящей крышей казался полузаброшенным. Всё вокруг поросло тимофеевкой, нежно покачивающейся на ветру, а по холму, изрытому кротами, пятнами лопушился конский щавель и колонии дикой земляники. Лес вокруг, возможно, из-за того, что был хвойным, казался неприветливым и мрачным. — Зато зимой здесь, должно быть, весело, — неуверенно сказала Таня, оглядываясь. — Можно наряжать сосны… — Ложиться на снег и рыдать, — закончила её предложение Агата, потягиваясь. — А ты разве не уточнил, в какое именно время мы приедем? — Мы приехали вовремя, — сказал Леонид Юрьевич, с едва заметным неудовольствием глядя на жёлтый дом. — Давайте просто поднимемся и подождём их у дома. Там тоже есть, на что посмотреть. Холм не был особенно крутым, но к дому вела только узкая и местами довольно скользкая тропка, размытая недавними дождями. — А почему они не выложат ступени из камней или не вырубят из дерева? — удивлённо спросила Таня, с трудом поднимаясь наверх и на крутых подъёмах останавливаясь, чтобы подать руку Агате. — Тут ведь в дождливое время можно ноги переломать, а зимой — только вниз ездить. Леонид Юрьевич резко остановился, и Таня с Агатой от неожиданности едва не покатились вниз. — Вот от таких вопросов, — отчеканил он, — я и прошу вас воздержаться. Остаток пути они поднимались молча. Свет в доме не горел, а площадка перед домом выглядела очень и очень странно. Больше всего она напоминала свалку рядом с общежитием. Прямо под окнами валялись пустые, уже мятые от дождя картонные коробки, лежали доски, какой-то неопределимый хлам, прозрачные полиэтиленовые пакеты из-под белого хлеба с красным принтом, белые — из-под молока. Из этой груды торчали прутья побитых клеток, салфетки, а также огромная, уже полинявшая старая картина в треснувшей золочёной рамке — на картинке девочка в сиреневом платке испуганно оглядывалась назад, а на спине она несла своего золотоволосого брата. Откуда-то сбоку выглядывала с любопытством красная основа кровати с торчащими пружинами. — Но… — начала Таня, но Агата подняла руку, и Таня замолчала, растерянно глядя на этот бардак. Бардак очень хотелось разобрать, и не было понятно до конца, сколько он здесь находился, но явно больше двух месяцев — сквозь дыры в красной ткани уже торжественно пророс цветущий чистотел. С другой стороны от свалки стояла лавочка, явно поставленная ещё в прошлом веке и старыми хозяевами — дерево так рассохлось, что посерело и скорее напоминало хрупкое осиное гнездо, чем что-то прочное. Агата, Таня и Леонид Юрьевич одновременно покосились на лавочку, но никто из них не сделал ни единой попытки к ней подойти. Вокруг лавочки лежали окурки, две бутылки из-под пива, зелёная целая и коричневая с отколотым горлышком, трепетала на ветру придавленная бутылкой уже выцветшая упаковка из-под сухариков. Первой очнулась Агата. — На что посмотреть? — напомнила она. — Да, — сказал Леонид Юрьевич, вздрогнув. — Пойдёмте. Они обогнули здание, осторожно ступая по траве, в которой местами скрипело под ботинками стекло и камни. Непохоже было, чтобы в эту часть часто ходили: если перед домом траву косили, то здесь трава была запылённой, довольно высокой и непримятой. Деревьев и даже кустов вокруг дома не было вообще; за зданием внезапно лежал большой, протёртый до дыр ковёр смутно-красного цвета, через который тоже проросла трава. За ковром стояли большие клетки, сплетённые из крупной сетки, причём если нижние клетки стояли, упираясь в землю, то верхние в беспорядке возвышались над ними, как будто животных из них выпускали, а сами клетки отбрасывали в сторону. На дне самой большой клетки шебуршились два каких-то чёрных комка размером с кулак. Когда Агата с Таней подошли ближе, чтобы их рассмотреть, комки внезапно вылупились на них широко расставленными яйцеобразными выпуклыми глазами, почему-то смотрящими одним глазом на вас, другим на Арзамас, а потом одновременно открыли алые пасти с рядом тупых, но крепких зубов — и начали, судя по тону, ворчать-ругаться. — Ииииии! — восхищённо воскликнули Агата с Таней и, забыв о парадной одежде, в которой планировали произвести неземное впечатление на местных воспитателей нечисти, рухнули на колени перед клеткой, рассматривая существ поближе. — Это кто? — А они травоядные, судя по зубам? — А что они едят? — Я никогда не читала о таких! — Они такие миленькие! — Это мрачи, — сказал Леонид Юрьевич, улыбаясь. — На момент — две последние зарегистрированные особи в мире. Питаются они травой, а если их закрыть чем-нибудь, затихают и замирают, и могут провести в таком состоянии много лет. О них осталось не так много сведений, поэтому не совсем понятно, какие у них свойства, особенно магические. — Авазявазява, — уныло выговорил мрач, недобро глядя на протянутый ему палец Агаты, а потом решительно открыл пасть и повис на пальце. Агата захохотала — мрач щекотно пытался заглотить палец, минуя стадию прожёвывания, желательно с Агатой целиком. — Это просто я в виде зверя, — признала Агата, вытаскивая обслюнявленный палец из клетки. — Их точно нигде больше нет? — Нигде, — развёл руками Леонид Юрьевич. — Есть теория, что они где-то ещё существуют, просто сидят в темноте, поэтому остаются неактивными. Но, как ты понимаешь, пока их не растормошат… — Где они вообще? — донёсся до них недовольный женский голос. Все трое замерли, Таня с Агатой быстро поднялись с колен и стали отряхиваться. — Сами себя пригласили, а потом сами себя по чужому участку шляться пустили, — прошипел другой человек. — Тоже мне гости, важные птицы нашлись, только о них нам все в уши льют — Нижний то, Нижний сё. Таня побелела, лицо Агаты окаменело, но обе не двинулись с места, хотя очень хотелось самим себя отгласить от этого гостеприимного чужого участка и уехать домой, в свой «Нижний то, Нижний сё». — Да ладно вам, — сказал третий голос, тоже женский, очень ласковый, но с интонациями, от которых у Тани по позвоночнику дрожь пошла. — Это же даже в плюс. Докажем, наконец, этим выскочкам, что мы тоже не лыком шиты. Что у нас тоже огромное хозяйство, и мы можем за себя постоять. Пусть потом сидят и локти кусают. Таня молча повернулась с Леониду Юрьевичу и выразительно приподняла бровь. Тот только покачал головой и крикнул: — Эгей, хозяева! Чертыхаясь и спотыкаясь, к ним вышли Ольга, Ирина и Максим. Они выглядели куда лучше, чем на старых фотографиях из дела — очень красивые, очень ухоженные. Девушки с идеальным макияжем. Оля, светловолосая, казалось, сошла с обложки модного магазина, блестя персиковым блеском, здоровым румянцем, нежным переходом от золотого к пепельному в тенях; в ушах её капельками висел жемчуг, а волосы золотой волной спадали на плечи. Одета она тоже была с иголочки — в очень красивое светло-голубое платье, поблёскивающее вшитыми серебряными звёздочками. Ирина тоже была невероятно красива — зелёный пирсинг в носу, проколотые под завязку уши, заплетённые в множество кос тёмные волосы — в её внешности было что-то восточное, и она успешно подчёркивала свою красоту густо подведёнными глазами и тёмной помадой. Только увидев их, она скользнула насмешливым взглядом по фигуре Тани, и Таня вздрогнула, как от удара — она всегда была полновата, и никогда не смогла бы надеть такую же обрезанную по косой линии футболку, открывающую татуированный живот с пирсингом. Вернее, надеть-то она её смогла, но никогда не смотрелась бы в ней так же прекрасно, как Ирина. Да и Максим со времени той, старой фотографии заматерел и стал куда как более интересным — торчащие уши скрыла тёмная копна волос, а лицо теперь скрывала ухоженная красивая русая бородка. Максим тоже посмотрел на Таню насмешливо, а на Агату — с искренним интересом, сально скользнув взглядом по её огненным волосам. — Здравствуйте, — настолько дружелюбно, насколько это в принципе было возможно, сказала Таня, пытаясь прийти в себя от многочисленных непроговоренных пощёчин по поводу её фигуры. — Очень рады с вами познакомиться. Агата молчала. — Здравствуйте! — нежно сказала Оля. Оказалось, именно она — обладательница чарующего голоса. — Ну что же вы на задворки пришли, здесь и смотреть нечего. — Мы смотрели на ваших мрачей. — А, эти, — рассмеялась Оля. — Очень непонятные ребята, что с ними делать — тоже неизвестно. Мне кажется, они вполне могли бы в один прекрасный день превратиться в камни, никто бы и не заметил. Пойдёмте лучше прогуляемся, мы вам покажем наших русалок и вообще. — Пойдёмте, — улыбнулась Таня. Уголок губ её немного дёргался. Пока они перелезали обратно по буеракам, Максим перестроился так, чтобы идти рядом с Агатой. — Вам, наверное, одиноко в лесу? — спросил он вкрадчиво. Агата посмотрела на него, как на сумасшедшего. — Я работаю круглые сутки, — ответила она. — У меня план прописан на полгода вперёд. — О, вы что, прямо план прописываете? Прямо серьёзно, что ли, как на обычной работе? — хмыкнул Максим, глядя на неё, видимо, соблазняюще, хотя выглядело это, как косой прищур под загадочным углом. — Мы действуем стихийно. Так гораздо интереснее жить! Разве тебе не хочется иногда просто взять выходной, выпить пивка, посмотреть телек, съездить вечером на дискотеку… Кстати, тут есть одна в городе, не хочешь поразвлечься? — Мы сегодня вечером уезжаем, — удивлённо ответила Агата. — Как, уже сегодня? — Максим усмехнулся. — Но, может быть, останетесь до утра? От ответа Агату спасла обернувшаяся к ним Ольга. — Давайте мы начнём с русалок. Здесь недалеко. Мы как раз к ним ходили — вспомнили, что нужно их покормить. — А по каким дням вы их кормите? — спросила Таня с интересом. Они, рассчитав всё, пришли к выводу, что оптимально кормить русалок в этом возрасте всё-таки раз в неделю, чтобы они постепенно начинали охотиться. — Как вспомним, так и кормим, — пожала плечами Ира. — Чего им, у них там рыбы навалом, плещутся и плещутся себе в воде, чего им будет. Таня и Агата переглянулись. — Да вы не переживайте, — заметив этот взгляд, закатил глаза Максим. — Слышали мы эти байки про ведюр… — Ведяв, — автоматически поправили его в унисон Агата и Таня. — Один фиг, — отмахнулся Максим. — Это всё ерунда. Если озеро чистое, ничего не будет. — Русалки не превращаются в ведяв просто так, — сказала Оля, оборачиваясь к ним. За её спиной уже блестело озеро. — Это уж что надо с ними такое ужасное делать, чтобы они превратились в ведяв… — она осеклась и опустила глаза, усмешка зазмеилась по её красиво накрашенным губам. — Ах, простите. Мне очень жаль, что я затронула эту тему, у вас же некоторое время назад был такой случай. Ну да ничего, все мы учимся. В следующий раз у вас всё получится. Агата думала, что Леонид Юрьевич что-нибудь скажет, но он шёл молча, глядя в сторону. Окружённое соснами, озеро казалось ненастоящим — зеркалом, случайно кинутым в гущу соснового бора. В серой ртутной воде у берега в глине покачивались цветущие жёлтым кувшинки. — Сейчас вылезут, — сказал Максим. — Они всегда вылезают, когда мы мимо идём. Некоторое время ничего не происходило, а потом в темноте, под зеркальной гладью, появились двигающиеся кругами чёрные тени. Первое, что Таня и Агата увидели, были светящиеся в темноте глаза. Жёлтые, слегка красноватые глаза. Таня, не сдержавшись, ахнула, отшатнувшись от озера, Агата просто машинально шагнула назад. Русалки поднимались на поверхность одна за одной. — Красивые, да? — спросил Максим. — Да вы чего так нервничаете, не видели столько, что ли? — Скоро начнут линять, — гордо сказала Ира. — Через недельку-другую, наверное, — уточнила Оля, с превосходством глядя на Таню с Агатой. — Отличные будут русалки. Таня молча схватила Леонида Юрьевича за рукав и потянула назад, от озера, ближе к кромке леса. Русалок было около тридцати. Они молча покачивались в воде, отстранённо глядя на стоящих на берегу людей. Ни проблеска узнавания, ни игривости, ни нежности, характерных для нормальных русалок этого возраста — они не плескались и не издавали никаких звуков вообще. У всех них то тут, то там обнажалось по одной-двум чёрным чешуйкам, как дырочки на теле, а у самой крупной на лапах с перепонками уже начинали расти длинные тёмные когти. — Сколько их? — севшим голосом спросила Таня. — Тридцать два прекрасных экземпляра! — сказал Максим, оглядывая русалок. — Жду не дождусь момента, когда их можно будет выпускать в другие водоёмы. Да ладно, чего вы жмётесь, не переживайте. Может быть, мы и с вами поделимся. — Что, все? — тихо спросил Леонид Юрьевич у всё ещё держащей его за рукав Тани. Таня кивнула. Перед ними были тридцать две ведявы, и их линька уже началась. А это значит, что процесс стал необратимым. Их было не спасти — от них нужно было спасаться. — Может быть, мы посмотрим кого-то ещё? — предложила Агата. Всё время, пока они шли вдоль озера, Таня, Агата и Леонид Юрьевич шли молча, одним глазом оглядывая русалок. Те, не двигаясь, молча держались на воде нестройной линией, а потом беззвучно исчезли в ртутной воде. У берега плавали какие-то существа, припадая то на один, то на другой бок, как будто обсыпанные манкой. Несколько существ слепо таращило на них выпученные почерневшие глаза. — А это кто? — спросила Агата, потому что Таня, похоже, потеряла дар речи, и шла, прикрывая её от озера, постоянно косясь на замершую воду. Ребята переглянулись и захохотали. — А вы точно профессионалы? — спросила Ольга, отсмеявшись. — Это же обычные золотые рыбки, исполняющие желания! Мы договорились поменяться с ещё одной колонией — они нам щук дополнительно, мы им пару таких. — Таких больших рыб нет ни у кого, — гордо сказал Максим. — Вообще нигде. Потому что мы их кормим рисом. — Рисом, — повторила Таня, на секунду забыв про ведяв. Изуродованные, больные, раздутые золотые рыбки, болтающиеся у поверхности воды, как полузатопленные шары, вызвали в ней ужас и желание их всех забрать себе, желательно до того, как в это же озеро выпустят ещё и щук. Мысленно она всё ещё составляла план лечения, когда увидела, как в траве что-то копошится. Не раздумывая, Таня метнулась туда. Для них это была бытовая ситуация: гусёнок-лебедёнок застрял головой под веткой. Но этот едва трепыхался, и его голова потемнела, а на шее… — Фу, пакость, — сказал Максим и отвернулся. Девочки тоже резко заинтересовались озером и окрестностями, только Оля поглядывала через плечо на то, как шевелились маленькие белёсые червячки в ране, натёртой гусёнком на шее в бесплодных попытках освободить голову из-под грязной полусгнившей ветки. — Воды и салфеток, — сказала Таня, не глядя через плечо. — Осторожно с водой. Ей не нужно было оглядываться, чтобы знать, что Агата кинулась к озеру. Леонид Юрьевич присел рядом, глядя на птицу с искренним сочувствием. — Я могу чем-то помочь? — спросил он. — Есть что-то обеззараживающее? — спросила Таня коротко, стараясь аккуратно снимать пальцами червяков, одновременно мягко приподнимая ветку. Та сломалась у неё в руках, часть трухи рухнула на гусёнка, который даже не пытался высвободиться и убежать, просто лежал, слегка помахивая крылом. Леонид Юрьевич открыл сумку на поясе и, порывшись, достал небольшой стеклянный баллончик. — Спиртовая основа, — сказал он, протягивая Тане. — Сойдёт? — Это же дорогой… — Максим замолк от взгляда, который метнул в него Леонид Юрьевич, и только пробурчал. — Лучше бы мне отдали… — Сойдёт, секунду, — сосредоточенно ответила Таня, осматривая птицу. Агата присела на колени рядом, и стала аккуратно лить воду из опустевшей к концу их путешествия бутылки с нарисованным медведем на шею птенца. Тот слабо задёргался, когда засохшая кровь и гной стали смываться на землю, обнажая красное нутро раны. — Одеколон, — скомандовала Таня; Леонид Юрьевич вручил ей баллончик, и она опшикала всю рану со всех сторон, аккуратно поворачивая шею в одну и другую сторону. Гусёнок забился. — Всё хорошо, милый, — сказала Таня. — Салфетки. Пока Агата заматывала салфетками шею, Таня сидела, безучастно глядя в лес, покусывая губы. — Он слепой, — сказала Таня тихо. — Видимо, муравьи съели глаза, пока он тут лежал. — Бесполезные твари, — зло сказала Ира. — Вечно с ними одни проб… Оля наступила ей на ногу. Она единственная поняла, что что-то идёт не так. Таня вдруг повернулась и посмотрела на Олю. — Вам он не нужен? Мы можем его забрать? — Да… Конечно, — растерялась Оля. — Берите. На что нам слепой, наверняка ещё загнётся. Мы сюда просто уже несколько дней не заходили, да и зачем, тут же всё равно ничего не происходило никогда. Таня без слов открыла свой рюкзак, сняла свитер, и они с Агатой молча, не сговариваясь, упаковали птенца в рюкзак так, что торчала только свешивающаяся голова. — Ну, — сказала Таня бесцветным голосом. — Что у вас там ещё. Показывайте. Дальнейшая экскурсия прошла с куда как меньшими попытками покрасоваться. Волки-оборотни на цепях, сидящие в грязи, голодные, запуганные, с клоками то ли вырванной шерсти, то ли лишая, все в раздувшихся клещах — зато много, много волков-оборотней, все до единого несчастны и никогда не превращались в людей. Несколько леших и лесовиков на чердаке, лишённых доступа к земле и лесу и, соответственно, с интеллектом только что родившихся («Чтобы не разбежались, а то много бродят»). Яйца жар-птиц, лежащие в чулане, потому что «видимо, старые, что-то не выводятся», одно из них расколото рядом, в скорлупе — крохотный скелет (Агата не удержалась и застонала от бессилия). Кикиморы, грязные и потерянные, среди огрызков яблок в загоне в пыли прямо на дороге. Лады, недоверчивые, но совершенно чистые и накормленные — как оказалось, их загон находился рядом с заброшенным сараем, и хранитель этой заброшки вышел на крыльцо и поднял руку в приветствии, многозначительно глядя на прибывших. Все сразу почему-то поняли, кто на самом деле смотрит за ладами, несмотря на то, что хранителям заброшки не очень приятно было ходить по незаброшенной земле. Звери, птицы и разумные существа — они не были тяжело ранены, с ними не обращались прямо совсем уж жестоко, не били. За ними просто ухаживали не так или недоухаживали, и в результате те, как кошки, которых держат в сыром подвале и кормят раз в три дня, постепенно хирели, продолжая выживать. Можно было проследить этот процесс по небрежным комментариям хозяев: волшебные существа оказались весьма живучи, и со временем оказалось, что их можно кормить гораздо реже, не ходить к ним ежедневно, не проверять, а те всё равно оставались жить. Пропустить один день, потом второй, потом третий — оказалось, это не так сложно, особенно если плохая погода, нет настроения или хочется досмотреть сериал. В конце концов, кто их потом проверит? Они же здесь абсолютно одни. И сначала кажется, что ничего и не происходит. А потом там шерсть немного проредела, тут существо немного похудело — ну и что, так и должно быть, может быть? В конце концов, если бы они совсем плохо ухаживали, разве те не умерли бы? Да звери вообще должны быть благодарны за то, что они продолжают к ним ходить и иногда убирать их вольеры, кормят их. — По каким книгам вы находите сведения о существах? — спросила Таня устало. Её вымотало зрелище покалеченных зверей, которым она сейчас не могла помочь. Да, может быть, многим из них в принципе уже ничем нельзя было помочь. — Книгам? — хмыкнул Максим. — У нас прогрессивный век, — ответила Оля мрачно. — Никто уже не пользуется книгами. Мы всё ищем в интернете. — Чтобы найти нужную информацию в интернете, — сказала Агата, — нужно сначала загрузить эту информацию в интернет. А её никто туда не загружал. — Да ну? — закатила глаза Ира. — А как же тогда мы нашли так много информации по тому, как смотреть за всеми животными? М? Как вы это объясните? Агата и Таня молча смотрели на неё. Потом Агата повернулась к Леониду Юрьевичу. — Мы хотим чаю, — сказала она, потирая виски. — И домой. Таня кивнула. Им больше не хотелось соблюдать никакие приличия с этими людьми. Они даже не до конца были уверены, что хотят чая, но Агата была непреклонна — ей нужно было чем-то запить таблетку от головы. — Ты же не любишь пить таблетки, — шёпотом напомнила Таня, подозрительно глядя на Агату, когда они подходили к дому. — Думаю, сегодня она мне понадобится, — слабо улыбнулась Агата. — Нам ещё домой ехать, а моя голова, по ощущениям, не поместится в машину. Зайди с ними, проверь, пожалуйста, что они реально чай заварят. Я посижу снаружи, подышу воздухом. — Ладно, — сказала Таня сочувственно. — Посиди тогда пока с Борхесом. Агата кивнула, впервые улыбнувшись. Имя для гусёнка и правда было отличное. Пока Ира наливала чай, пытаясь найти чистые кружки, Таня стояла в коридоре, даже не стараясь зайти в дом. Этот дом был куда более комфортабельным — ковры, огромный телевизор, несколько компьютеров, удобные кресла и диваны, картины на стенах. Но Тане было неприятно здесь находиться, и скорее хотелось домой. — Ладно, — сказала Оля, глядя на Таню уже с неприкрытой враждебностью. — Сразу было понятно, что вы нам завидуете, ещё с этих чёртовых мрачей, а уж на русалках вы и вовсе поплыли. Давайте начистоту, что вы собираетесь наплести потом Леониду Юрьевичу, чтобы очернить нас и заставить прикрыть? — Ничего, — ответила Таня отстранённо. — Я ничего не собираюсь «плести», он был рядом и сам всё видел. Это взрослый человек и посол Велерианы. Послы Велерианы являются самой беспристрастной силой мира. На их мнение в принципе невозможно повлиять. — Но мы-то знаем, что в нашей профессии разбираемся только мы, — усмехнулась Оля. — И можно вывернуть историю, как угодно, особенно если скорешиться с одним из самых влиятельных послов. Как будто у вас не было проблем со зверями, а эти чёртовы гуси-лебеди — сплошная проблема, мрут, как мухи. Если вы собираетесь из этих куриц сделать драму… — Не собираюсь я никакую драму делать, — Таня так устала, что у неё начала кружиться голова — впрочем, может, и от нервов. — И влиять никак ни на кого не буду. Просто попрошу к вам заехать Полину. К нам она уже приезжала. Логично, если она побывает во всех колониях. — Ах, вот как, — прошипела Оля. — Втравишь в наши разборки ещё и Лекарей. Ах ты змея. Сразу было понятно, что вам доверять нельзя. — Дрянь, — вторил ей Максим. — Лишь бы подсидеть коллег. Таня молча смотрела на них. Леонид Юрьевич положил ей руку на плечо. — Да, собственно, — сказал он хотя бы что-то впервые с момента, когда предложил одеколон, — не так уж нам и нужен этот чай, у нас кипятильник есть в машине. Пойдём. Только когда Таня на подгибающихся ногах вышла на улицу, она поняла, как она была близка к обмороку. Леонид Юрьевич беспокойно посмотрел на неё. — Ты просто зелёная, — сказал он. — Давайте-ка выберемся отсюда и в ближайшем кафе вольём в тебя сладкого крепкого чая с лимоном. Не думаю, что есть средство лучше. Вы сможете спуститься сами с этой китайской стены или давайте я сначала одной помогу, потом другой? — Всё нормально, — сказала Агата. — Помоги ей, а я с Борхесом спущусь. У меня же просто раскалывается голова, на координацию движений это не влияет. Когда они сели в машину и устроили беспокойно ворочающегося гусёнка-лебедёнка на полку над багажником, их начало постепенно отпускать. Леонид Юрьевич завёл машину, Таня посмотрела на холм и увидела, что Ира, Оля и Максим стоят на его вершине неподвижно и смотрят на них. Её пробрала дрожь. Поёжившись, Таня повернулась к Агате… И непонимающе уставилась на её грудь, стянутую жёлтым свитером теперь гораздо сильнее, чем раньше. — Послушай… — поражённо начала она. — Либо я схожу с ума, либо твоя грудь… Несколько… Агата усмехнулась и подмигнула ей. — Продолжай… — Увеличилась в три раза? — аккуратно закончила предложение Таня. — Вполне возможно, — кивнула Агата, польщённо улыбаясь. — Ну и кого ты стащила под шумок? — весело спросил Леонид Юрьевич, плавно выводя машину на дорогу обратно. — Ну как вы могли подумать, — закатила глаза Агата. — Чтобы я, да кого-то стащила! Кого-то, кто замирает, едва посадить его в темноту под свитер. Скажем так, просто у этой колонии, возможно, свершилось прекрасное — мрачи и правда в один прекрасный момент превратились в два камня. — ТЫ СПЁРЛА МРАЧЕЙ!!! — завопила Таня и полезла к Агате, пытаясь стащить с неё свитер. — Дай мне потискать! Ааа! — Эй, не вытаскивайте их в машине, они, может, прыгают! — напомнил Леонид Юрьевич. — Там где-то был мешок, просто пересадите их туда и не трогайте, пока домой не доедем. *** Клетчатые зелёно-белые занавески в придорожном кафе казались пыльными, наскоро приклеенными, как и дешёвые картинки на стенах, а грязные обои с принтом кирпичей отклеились над гардиной и висели неприятным загнутым клоком, закладкой в память о плохом клее и халтурной работе. Если деревянный пол, тяжёлые стулья и прочные столы казались настоящими, то верх кафе как будто был снят из кукольного домика. Таня заказала кофе и задумчиво отпивала глоток за глотком горькую горячую субстанцию, похожую по вкусу на порошки с витаминками, которые в её детстве заворачивали в тонкую бумагу конвертиками. Леонид Юрьевич пил зелёный чай и меланхолично, но с аппетитом жевал капустный пирог. Агата без энтузиазма пыталась доесть слойку с грушей, но в конце концов протянула остатки слойки молча взявшей их Тане. — Мда, — сказал в конце концов Леонид Юрьевич, отряхнув руки и аккуратно промокнув губы салфеткой. — Это уж точно, — согласилась Агата и беспокойно посмотрела на Таню, которая обычно хотя бы что-то говорила. — Ты в порядке? — Не очень, — слабо улыбнулась Таня, дожёвывая слойку. — Думаю о том, как на это всё среагирует Полина. И ещё о том, что мне всегда казалось, что мы с тобой очень скучные в плане работы. Почти не спорим, записываем все пункты в план, работаем почти круглосуточно, какие-то методы пробуем, все книги изучили от корки до корки, переписали в руководства, создаём электронный архив, ведём дневники наблюдений. Если так подумать, ну кто нас потом проверит? Мы в заколдованной чаще! Даже если кто-то и приедет нас контролировать, Алла права, ну кто ещё разбирается в этом, кроме тех, кто работает с нечистью? Эта область была в анабиозе, в коме больше века. Разумеется, здесь возможны ошибки — и мы тоже совершали ошибки, и не одну. Но… Как так получается, что… — Таня запнулась. — Что отсутствие контроля у одних людей порождает понимание ситуации и активизацию самоконтроля, потому что они осознают, что несут ответственность за слабых и неспособных за себя постоять животных, а у других — полное нежелание делать что-то сверх поставленных рабочих задач? — откинулся на стуле Леонид Юрьевич. Он любил их философские вечерние беседы. — Я думаю, потому что есть люди, которые сами могут себя организовать, совестливые. Которым странно не работать на полную мощность, когда для этого есть все условия. А есть те, кому проще просто урвать себе пространство и дальше просто «сохранять лицо», делать вид, что всё хорошо. Ты не представляешь, сколько я с ними воевал, но не мог подловить никак. Каждый раз, когда я указывал на очевидные вещи, на меня сыпались: «Вы просто с ними не работаете и ничего не понимаете». Да у вас у половины жаб лап нет — «Мы сохранили оставшиеся». «Почему у вас не кормлены мрачи полгода?» — «Их так и нужно кормить, такой график». Большая власть раскрепощает, показывает, есть ли в людях внутренний стержень. Таня грустно покачала головой. — Ну, ты уж из них каких-то негодяев делаешь. На самом деле, я думаю, дело в другом. В медленных последствиях, многовариантности и эмпатии. Люди привыкают по книгам и фильмам, что всё происходит сразу. Скажем, ты даёшь собаке яд — и собака издыхает. Или ты даёшь брошенной кошке еду — и она в порядке, кошка мурлычет, ты молодец и герой. Но мир многовариантен, и иногда последствия не наступают очень, очень долго. Иногда и вовсе не наступают. Скажем, был ужасный ливень с грозой, из дома было опасно выходить. Пойдём ли мы с Агатой кормить зверей, рискуя жизнью? Разумеется, не пойдём, понимая, что это форс мажор, поэтому ограничимся тем, что запрём в сарае всю гуляющую вокруг живность и будем надеяться на лучшее. Сначала надевать кислородную маску на себя, потом на детей — если нас не станет, заботиться о нечисти будет некому. Но в то же время мы отлично понимаем, что в этот момент, когда мы спасаем себя, наши подопечные в ужасе. Они не понимают, что происходит, они мечутся, нервничают, они голодны и им плохо. Это момент эмпатии. Если у людей нет эмпатии, этот пункт уже проседает: если ты не понимаешь, какие чувства при этом испытывают звери, которые остаются брошены среди проливного дождя, ветра и молний, ты не будешь переживать за них и не пойдёшь их проведать и успокоить сразу же, когда гроза начнёт затихать. Вместо этого ты придёшь на следующий день и увидишь, что они спят, обессиленные. И сделаешь вывод, что всё в порядке. Можно спокойно пропустить один день в кормлении и проверке — и ничего не случится. А где пропускаешь один день, почему не попробовать пропустить и второй? Это уже медленные последствия — кажется, что ничего не случится. Не чистишь горку один день от снега, второй, третий — и, вроде бы, можно по ней спокойно спускаться, можно к этому привыкнуть, а меры безопасности кажутся надуманными. А потом внезапно кто-то падает и ломает ногу. Или оказывается, что, если русалками не заниматься, только последняя линька покажет, насколько это было неправильно, а до этого как будто всё идёт путём. Мир меняется так медленно, в днях так много событий и впечатлений, что не сразу можно понять, что важно, а что нет. Ну, да, жабы кривоваты, но столько всего происходит, что уследить за этим просто невозможно, и только потом можно потянуть за нити и увидеть всю цепочку последствий от начала и до конца, а в процессе обычно нельзя. Последствия в жизни не всегда наступают сразу, и мы начинаем привыкать к тому, что это не так уж и паршиво, и никто же не умер от того, что его кормят реже или не меняют воду. А потом вступает в игру многовариантность мира. Потому что можно предусмотреть абсолютно всё, делать всё по плану, оберегать и защищать существо, а оно всё равно пойдёт в овраг и сломает себе лапу. Или заболеет. Или его съест хищник. Или ты не будешь ходить на обходы, и всё будет отлично, а потом окажется, что ты проворонил гусёнка-лебедёнка, который попал под ветку и повредил себе шею… — Таня отпила кофе, потому что голос её внезапно охрип. — Но этой же многовариантностью можно залатать дыры своих отсутствия эмпатии и пробелов в предусмотрительности. «Мы всё делали правильно, и это всё равно случилось», — такую фразу можно услышать и от виновного, и от невиновного. Поэтому без сравнения нельзя проверить, правда ли это… Но, ты понимаешь, и при сравнении тоже нельзя! Возьми два огорода — в одном человек будет убиваться, возделывая плохую почву с невсхожими семенами, а в другом просто случайно выкинут ошмётки картофеля в мусорную кучу и получат небывалый урожай. Поэтому единственное, в чём я могу с натяжкой обвинить Аллу и компанию — это в том, что они не позвали на помощь в момент, когда поняли, что что-то, возможно, идёт не так. Но даже в этом до конца не могу, вдруг они реально до сих пор считают, что ничего страшного не произошло. Нам легко просто приехать и обвинять их в чём-то страшном. Мы не были в их башмаках… — Вы как раз были в их башмаках, — напомнил Леонид Юрьевич. — Не были, — покачала головой Таня. — Мы изначально были психи ответственные, легко сработались, сидели за книгами. У нас даже диалоги по работе знаешь как выглядят? Просто один начинает озвучивать то, о чём второй думал, и второй прерывает чем-то вроде «Ладно» или «Давай». Со скуки умереть можно, никакой интриги. Иногда и вообще не сговариваемся, встаём и идём делать. А здесь лес собрал трёх совершенно разных людей, ещё и парня и двух девушек, да ещё и довольно привязанных к благам цивилизации, с низким уровнем эмпатии. Они же тоже не выбирали этот путь их фактически призвали. Конечно, им сложно адаптироваться, это я на станции юннатов выросла, а Агата просто ответственный экс-школьный учитель, привыкший к плану и определённым нагрузкам. Конечно, им сложнее, они ещё и младше нас на несколько лет. Я не знаю, можно ли их обвинять, не знаю, можно ли их оправдывать. Я в этой ситуации вообще ничего не знаю. Кроме того, что Полина их убьёт. — У меня к тебе только один вопрос, — сказала Агата, допивая почти остывший кофе Тани и дико морщась, несмотря на то, что в этот раз Таня попросила кофе с сахаром. — Кто такая Алла? — А её зовут не Аллой? — удивилась Таня. — Девушку, к которой мы только что ездили. — Одна из них Ольга, — вздохнула Агата. — Вторая Ирина. — А мальчик? — И мальчик — точно не Алла, — хмыкнула Агата. — Пойдёмте? Надо поскорее довезти Борхеса домой и порадовать им кошку. — Ты ведь останешься у нас? — спросила Таня, вставая и отряхивая крошки с нарядной с утра, но теперь запачканной рубашки. — Да, я жене уже написал, что завтра приеду, — кивнул Леонид Юрьевич. Взгляд у него был задумчивый, даже отрешённый. Он явно думал над словами Тани, и никак не мог понять, что же в них не так. А что-то было не так. Потому что он никак, абсолютно никак не мог найти ни одного оправдания трём взрослым, сильным и энергичным людям, у которых были все ресурсы и все возможности для того, чтобы сделать свою работу хорошо. У которых был тот же, по сути, начальный капитал, что у двух девчонок-гуманитариев, на которых, собственно, даже он в самом начале не возлагал больших надежд. Только этих воспитателей нечисти было трое, и они изначально были друзьями, им не пришлось узнавать друг друга, притираться друг к другу. У них не было никакого надоедливого контроля со стороны, у них были финансовые ресурсы, которые никто не контролировал, были все возможности получить совет. Леонид Юрьевич помнил, как однажды вечером ему позвонила на мобильник Таня — она захлёбывалась слезами: они нашли на трассе сбитую кошку, и она понимала, что деньги идут по ведомости, но можно им, пожалуйста, потратить несанкционированную часть на лечение кошки, потому что она маленькая и пищит, а они потом обязательно вернут! Просто поздно, и не у кого одолжить. А он сначала думал, что они звонят по какой-то ерунде, и даже не хотел брать трубку. Что с них взять — лингвист и филолог в лесу, кто их знает. Может, им просто скучно и делать нечего. Или просто хочется всё бросить и поехать домой. С тех пор Леонид Юрьевич ВСЕГДА брал трубку, если звонил кто-то из них. Можно было и вовсе списать эти деньги, но Леонид Юрьевич оплатил довольно дорогое лечение сам. А потом и вовсе взял эту чёрную кошку себе домой, и ни разу не пожалел — в его отсутствие в многочисленных командировках Василиса здорово скрашивала жене будни, ласково и внимательно принимая участие во всех домашних делах, а вечером засыпая рядом с подушкой чёрным клубком. Расходы на вторую колонию, между тем, всегда были больше, и эту дорогую плазму в их доме явно прикрыли какой-то графой расходов, а не притащили из дома. Зная о том, что деньги можно просто списать на нужды колонии, и никто не спросит, Таня звонила ему за разрешением потратить их на лечение животного, потому что не могла бездумно растрачивать чужой фонд, пусть даже на нужное дело, пусть даже планировала эти деньги вернуть, когда Ира, Оля и Максим просто потратили огромную сумму на большой телевизор и даже не написали об этом. Эти траты тоже одобрили бы — в конце концов, душевное состояние работников всегда имело первостепенное значение, но ведь они даже не упомянули об этом. И Леонид Юрьевич видел разницу между ними, видел эту повторяющуюся схему, вырисовывающуюся в модель поведения. И у него не было оправданий для людей, которые не смогли не то что не ошибиться, но прикрыть свою лень одеялом и надеяться, что всё прокатит. Он не мог найти оправдания для тех, кто покалечил столько редких и неповторимых существ, раз за разом находя себе так много оправданий, что из них можно было построить несколько городов. — Ты идёшь? — оглянулась Таня. — Как ты можешь их прощать? — спросил Леонид Юрьевич, внимательно глядя на неё. Таня улыбнулась. — Это и называется эмпатия. Когда ты настолько понимаешь кого-то эмоционально, что такой категории, как «обвинять» — нет. Кроме того, чего уж теперь руками махать, поезд ушёл. Они же не маленькие дети, как ты верно заметил, их не отшлёпаешь. Остаётся исправлять. Мне жаль, что это случилось. Но если ты поместишь тех же людей в те же обстоятельства, это случится снова. Фактически они оказались в одной из самых необычных ситуаций и не смогли сориентироваться и работать на полную мощность. Что же поделать. Нам следовало вмешаться раньше, но мы тоже не вмешивались. Так зачем теперь впустую обвинять? — Я думаю, ты немножко ангел, — сказал Леонид Юрьевич и тоже встал. — Все мы немножко ангелы, — улыбнулась Таня. Когда они приехали, Борхес всё ещё был жив. Таня отправила Агату в дом кормить Хариту и Леонида Юрьевича (по возможности разной едой), а сама посадила мрачей в клетку и поставила клетку в сарай на верхнюю полку старого шкафа, понесла гусёнка-лебедёнка в медпункт. Обрабатывая и заматывая тонкую шею, согревая синие холодные лапки, закапывая в клюв воду и немного разводимой каши, она думала о словах Леонида Юрьевича. В конце концов, так и не договорившись с собой, Таня посадила гусёнка в клетку, включила над ней лампу, обогревающую клетку, вымыла руки и пошла домой. Там уже было шумно и весело, кошка скакала по всем возможным поверхностям, Леонид Юрьевич сидел на стуле и рассказывал смешные истории, Агата разогревала суп и уворачивалась от кошки… Таня села с ними и улыбалась невпопад. Перед её глазами стояла эта картина: тридцать две блещущие уже практически алыми глазами ведявы, молча глядящие на неё из серебряной воды огромного озера. — М? — вздрогнула Таня. — Суп садись есть, говорю, — повторила Агата, улыбаясь и глядя на неё. — Остынет. — Хорошо, — сказала Таня и села есть суп.