Чубушник

К ночи лес менялся, особенно летом, когда безмолвная монотонность снежного покрова с редкими тропинками и цепочками следов сменялась многослойным разноцветным мозаичным узором из множества листьев, трав, кустов и цветов. Тепло возрождало движение и жизнь, и жизнь ночная, самая хищная, самая хваткая, чуткая, молниеносная, поднимала свою зубастую голову и готовилась к атаке. С первыми листьями, разворачивающимися из плотной обёртки почек, как хрустящие фантики мятных леденцов, вернулись звуки. Крики птиц, шорохи, пение, треск кустов, шелест листьев. Зимой основные враги бессловесны и мертвы — это голод и холод, они стоят плечом к плечу, круша в труху любую попытку раздробить бытие на уютные мелочи, на разнообразие. Ночь зимой черна и молчалива, день либо смазан облаками и снегопадом, либо разрезает глаза ослепительным белым мёртвым светом, отражённым от наста. Но едва появляется тепло, появляется пища, появляется жизнь, мир распадается на множество мелких деталей, каждая из которых, как в гигантской матрёшке, имеет значение, становится чьим-то домом, чьей-то норой, чьим-то гнездом. В то же время лето, гоняющее во все стороны стада гроз, мошек и удушливых приступов невыносимой жары, как раз из своих гнёзд выгоняло, особенно днём. Особенно если в гнёздах не было кондиционера. Июль только начался, но жара уже атаковала, выжимая из трав их самые безумные ароматы, выжимая заодно людей и зверей, заставляя цвести самые агрессивные цветы с тяжёлыми мускусными запахами, наполняя перегретый воздух дополнительной тяжестью. Таня сидела на крыльце дома, на самом солнцепёке, в очень старых клетчатых шортах, больше похожих на кухонное полотенце, чем на летние шорты, и в одном из чёрных топиков, которые, как ей казалось, делали её руки очень большими. Мрачно допивая горячий зелёный чай с мятой и листьями смородины, она пыталась вспомнить основные симптомы теплового удара. К вечеру обещали грозу, но сама гроза не торопилась, только со стороны деревьев-черепов медленно надвигались пушистые многослойные тучи, и воздух становился немного масляным; его хотелось хватать ртом, а не вдыхать носом. Даже домовые перестали делать вид, что они обычные коты, вырыли себе глубокую яму под дом и сидели в ней, жадно высунув языки. Агата вышла из дома, села рядом с Таней на крыльцо и протянула ей жестяную кружку с ледяным квасом. Таня кивнула ей и указала взглядом на домовых. — Окопались, несчастные, — вздохнула Агата. — Жаб будем поливать? — Вроде, гроза собирается. Я собира… Звонок телефона слился с стрёкотом сверчков. — Леонид, — сказала Таня. Вообще, она ненавидела звонки по телефону, но Леонида Юрьевича они всегда были рады слышать. — Привет. Из-за надвигающейся грозы связь то пропадала, то появлялась, трещала по швам, как тонкий лёд на луже под сапогом тяжёлых туч. — Агата…дом? Включи громкую. Нахмурившись, Таня включила громкую связь. Агата тоже насторожилась: в редких случаях Леонид Юрьевич не здоровался, и в прошлый раз это случилось, когда им срочно привезли раненную русалку. — Я в самарской колонии. У нас чрезвычайное… жение уже по шести точкам, все идут подряд по средней полосе, с востока на… пад. После прошедших дождей или гроз в последние три дня сотрудники переставали… дить… связь. В двух колониях мы вообще не смогли найти их, срочно… чёсывают лес. В одной есть следы пребывания людей, но самих людей нет. В остальным сотрудники в состоянии глубокого шока, они не разговаривают, повторяют только одно слово: «Мор…» — Мор? — переспросила Таня. — Морочь, ударение на первый. Мы не знаем, что это. Раньше такого не случалось. Что у вас с грозой? Таня и Агата одновременно посмотрели на тучу. — Приближается, — лаконично сказала Агата. -…притесь, не выходите из дома. Ни при каких обстоятельствах не… дите из дома! Вы… няли? — Да, — в голос ответили Таня и Агата. Связь мигнула одной палочкой и перескочила на ноль; слово «Осторожно» прервалось на полуслове и с писком замолкло. Таня и Агата молча отхлебнули квас и, не сговариваясь, остались сидеть на крыльце, периодически поглядывая на тучу. Завихряясь тёмным, та нависала над лесом, темня его, и даже солнечные лучи на её фоне казались не горячими, а резкими, обжигающими, неприятными. — Папоротник в ведьмином круге, — сказала Таня. — Ага, — ответила Агата и, выпив ещё кваса, оторвала длинный колосок травинки, растущей у крыльца. — Я тоже сразу о нём подумала. Каждый день они заполняли не только дневник наблюдений, но и многочисленные отчёты с фотографиями. Отчёты дублировались и уходили как на почту Полине и послам Велерианы, так и в «Зелёную ветку» интернет-сети — частную сеть, принадлежащую Триумвирату. Именно Зелёная ветка приносила больше всего информации — в течение года устаканились практически все колонии, и отчёты с фотографиями и видео стали стекаться туда — сначала бесконтрольно, потом — в некое подобие маркированного хештегами форума. И самой посещаемой в последнюю неделю была тема про ведьмины круги. В каждой из колоний, находящихся в умеренном климате, визуально по центру России, находилось по ведьминому кругу, в центре которого медленно рос странный, узкий и светлый, папоротник. И последнюю неделю с папоротником происходило странное — например, уральские коллеги прислали видео с телефона, на котором было чётко видно, как белые камни круга светятся в темноте, вспыхивая и угасая через равномерные промежутки времени. И сам папоротник изменился — прошлым летом он развернулся, конечно, но сейчас он вырос в два раза, чуть пожелтел и иногда немного раскачивался, даже когда ветра не было. — Теоретически, — сказала Таня задумчиво, — папоротник должен цвести в ночь с 6 на 7 июля, ровно в полночь. Но что, если это только примерная дата, и на самом деле где-то в районе этих чисел он начинает цвести после обильных дождей? — И вместе с дождём смываются и люди, что ли? И что такое морочь? Это не тот ритуал, о котором как-то невнятно писали? — Все легенды о папоротнике говорят одно и то же: добыть его — тяжёлое испытание. И, несмотря на то, что у людей есть какая-то загадочная фора, нечисти цветок тоже нужен. И в этот момент получается, что всё будет против нас. Включая, видимо, наших подопечных. И нам нужно будет пройти по тропе до папоротника, сорвать цветок и вернуться в дом, ни с кем не разговаривая. Даже если нечисть будет притворяться кем-то из знакомых, просить цветок, заставить сойти с тропы, бросить всё это дело. Вот я думаю, что морочь — это как раз это общее изменённое состояние мира, которое вернёт нечисть в состояние озверения, а нас сделает героями квеста по добыче магического артефакта. Ты ведь тоже чувствуешь, что тебе хочется пойти в лес? — Смертно, — согласилась Агата флегматично. — А что нужно-то? — Не говорить, не ходить с тропы. Собрать в платок. В теории. Подпоясываться. Ни в коем случае не подпоясываться. — Чего? — нахмурилась Агата. Загрохотал гром, солнце окончательно скрылось. Таня быстро написала «Это папоротник» и отправила Леониду Юрьевичу, несмотря на то, что связи уже не было — отправится, когда связь появится. — Это смешной момент, — сказала Таня. — Чтобы себя обезопасить от нечисти, надо было надеть пояс. А чтобы сойти за своего, не надевать. — Я сегодня не расчёсывалась, — отмахнулась Агата. — Думаю, сойду за местную. Кроме того, не так-то легко не сходить с тропы и сохранять молчание, когда у тебя слетают штаны. — Логично, — согласилась Таня, допивая квас. — Ещё и по мокрой дорожке. Сохраняем пояса — единогласно. Не оглядываемся, молчим, никому ничего не отдаём. — А нам папоротник зачем? — Не знаю, — Таня обернулась и поставила пустую кружку на крыльцо. — Он может дарить возможность видеть клады. Но нам, вроде, ничего не нужно. Может делать человека невидимым, но, опять же, зачем? С цветком ещё, вроде бы, слышали голоса зверей и птиц. — Это мы и так слышим. Круглые сутки. Чёртов соловей, — помрачнела Агата. — Потом нужно обязательно найти его гнездо и натравить на него оборотня. — А вдруг у него там соловьятки маленькие в гнезде, — хитро покосилась на неё Таня. — Да как эти оглохшие птенцы потом выживут вообще? — Агата тоже допила квас и поставила кружку на крыльцо. — Смотри, домовые свалили. Наверное, началось. — На всякий случай не будем говорить или оглядываться, — вздохнула Таня. Желание зайти в лес становилось совершенно невыносимым, а первые капли начали срываться на землю. Солнце внезапно окатило мир огненной волной, высветив капли дождя, как бриллианты, и снова исчезло, сменившись вспышками мертвенных молний. Агата и Таня синхронно встали и сошли на тропинку, ведущую в лес. Едва они ступили на неё, мир замер; вдалеке в голос закричали гуси-лебеди, а гроза громыхнула в полную мощь — везде, кроме тропинки, на которую не попадала даже падающая по сторонам вода. Таня протянула руку, не оглядываясь, и пошла первой, крепко сжимая руку Агаты. Они, на самом деле, привыкли работать молча — часто работа требовала огромной концентрации энергии, особенно с молодняком, который старался уворачиваться или царапаться. И сейчас идти через сухое пространство в лес было скорее даже приятно, прохладнее, чем было всё утро и день, и если не задумываться о том, что остальные их коллеги после аналогичного похода пропали, это казалось скорее приятной прогулкой. В лесу дорожку окружили. В крупном дожде и мелькании молний видны были русалки, сияющие мертвенным огнём — их лица не выражали никаких эмоций, а хвосты свернулись, как у гигантских змей (Агата щёлкнула их быстро на телефон для отчёта, пока они проходили мимо), после — домовые, кикиморы, жар-птицы, почти полыхающие огнём (во всяком случае, от них поднимался густой пар), вскинувшие головы гуси-лебеди, держащийся чуть позади хранитель заброшек, несколько жаб… Чем ближе они подходили к кругу, тем более напряжённой становилась обстановка: вся нечисть не двигалась вообще, но создавалось ощущение, что они прилагают много усилий, чтобы не двигаться. Только мрачи прыгали перед ними, мешаясь под ногами — они почему-то не только шевелились, но и могли запрыгивать на дорожку и снова возвращаться под ливень. Хотя ближе к кругу они спрыгнули и, попискивая, ускакали в лес. У самого круга, с другой стороны, стоял молча Всеволод. Его обычно комическое в чём-то лицо с большеватым носом и немного выдвинутой вперёд челюстью (из-за которой он самую малость, почти неслышно шепелявил) теперь никто не назвал бы комическим. Скорее он напоминал древнего затерянного короля. Видимо, Всеволод находился на вершине колдовской цепочки, и оставался самым серьёзным «противником» при добыче цветка папоротника. Настоящая тропинка проходила в стороне от ведьминого круга, но колдовская, очерченная дождём, вела прямо к нему. Таня подошла к папоротнику и, аккуратно присев перед ним, сняла бандану и расстелила на земле, стараясь не загораживать обзор снимающей это всё Агате. Кто-то громко рявкнул; Агата и Таня вздрогнули, но не обернулись, а стоящий перед ними, но в дожде Всеволод с отвращением махнул рукой, явно укоряя кого-то в дожде за несдержанность. Папоротник и правда менялся. Из жёлтого он налился влагой, несмотря на то, что на него не падало ни капли дождя, потемнел, а листья как будто потолстели, приобрели вес. Из центра торчал толстый стебель с расходящимися в разные стороны отростками, словно спицы в велосипедном колесе. Как по сигналу, из концов велосипедных спиц распустились цветы. Яркие, горящие, словно пламя, они сначала были ярко-жёлтыми, как пижма, а потом перешли в оранжевый, красный… И опали все разом на лежащую рядом бандану сияющим алым венцом. Таня подняла глаза и посмотрела на Всеволода. Тот молча встал перед ней на одно колено и преклонил голову. Таня почувствовала, как Агата пожала и отпустила её руку. Венок только казался хрупким; на деле он был тяжёлым и словно свитым из странного металла, с яркими, влажно сияющими красными камнями. Он идеально лёг на голову Всеволода — и на секунду вспыхнул ещё ярче. Раздались крики: кричали абсолютно все, и в этих криках было торжество. Всеволод выпрямился и легко поклонился им. — Лес, жизнь дающий, обрёл своего повелителя, — сказал Всеволод негромко, но его было слышно по всему лесу. — Учителя малых прошли через морочь и не поддались искушению завладеть властью венка. Славьте их, вернувших к жизни всех нас! Снова раздались крики, вопли, рычание и клокотание, и Таня, не оборачиваясь, была готова поклясться, что знает, о чём думает Агата: лучше неделю подряд слушать громко заливающегося соловья, чем вот это всё, и вообще, за что им всё это, лучше бы сидр заварили. — Как повелитель леса, жизнь дающего, я имею право передать часть власти учителям малых, — так же спокойно сказал Всеволод. — И я воспользуюсь этим правом прямо сейчас. Снова раздались одобрительные крики. Таня внезапно поняла, что протягивает руку вперёд — а из-за её спины тянется так же непроизвольно рука Агаты. Всеволод провёл рукой по венку, а затем по их рукам. — Обряд завершён, — сказал Всеволод. — Да спадёт морочь. Дождь было хлынул и на пространство сухой до этого дорожки, но тут же исчез. Исчезли и дождевые брызги кругом, и мокрые лужи, и даже туча: лес снова был жарким и наполненным светом. — Вы, собственно, можете уже и говорить, и оглядываться, — сказал Всеволод буднично, поправляя венец. — Тьфу, тяжёлая штука. Интересно, можно ли её заколдовать на более лёгкий вес? И, кстати, последняя часть видео у вас не записалась. Вы не сможете никому об этом рассказать. — Поэтому нигде нет сведений о цветении папоротника? — спросила Таня. Агата оглянулась; нечисть задумчиво расползалась по лесу, радостно трепеща на солнце. — Да, — сказал Всеволод. — Пойдёмте к дому, я вам всё расскажу. *** Когда они подошли к дому, уже темнело, хотя шли они всего двадцать минут. — Прошло восемь часов, — объяснил Всеволод. — Время в морочи идёт не совсем так, как вне её. — А почему тогда никто ещё не приехал проверить, как мы? — Потому что морочь их не пускает. Кто бы ни захотел попасть сюда, он не попадёт сюда раньше, чем я объяснюсь и уйду. Фактически они просто не могут найти правильную дорогу. Но скоро найдут. — Ладно, — сказала Агата, протягивая Тане стакан кваса, ставя другой перед Всеволодом и наливая остатки из бутылки себе. — Так что это всё было? — Как вы понимаете, я могу рассказать вам только то, что я знаю из рассказов деда и подключившись в памяти леса, которую продолжают восстанавливать лешие. Организация послов Велерианы появилась сравнительно недавно, примерно в восемнадцатом веке, а вот учителя малых были практически всегда. Поэтому им всегда требовались и дополнительная поддержка… И дополнительный контроль со стороны, потому что даже люди достойные не всегда ведут себя достойно. Поэтому в какой-то момент появилась морочь, которая позволяет признать колонию «легальной», работающей, а также в дальнейшем позволяет держаться на плаву. Смысл её прост: выбрать сильнейшего представителя от нечисти для своеобразного контроля действий учителей малых, а также проверить на прочность и моральные устои самих учителей малых. — Нас не проверяли, — удивилась Таня. — Или мы не заметили этого. — Разве что наше умение отлично молчать, — хмыкнула Агата. — В момент, когда возникает морочь, нечисть сама знает, какое место занять. Это фактически рейтинг по силе, и тот, кто оказывается во главе, получает власть над ними. Полную. Может приказать, как себя вести, что делать. По идее в данный момент нужно продемонстрировать свою силу, ярость, чтобы максимально вас испугать, заставить свернуть, проверить ваш характер на прочность — орать, визжать, обернуться кем-то страшным, наслать дополнительный морок, показать когти, зубы, крылья — в общем, всё страшное, что есть. — Но все молчали, — моргнула Таня. Единственный сохранившийся на телефоне Агаты снимок был с русалками, свернувшимися на хвостах, и те как будто напряжённо сдерживали свои эмоции. — Я дал приказ молчать и не трогать вас. И они согласились с этим абсолютно все, — кивнул Всеволод. — Хотя это довольно сложно сделать под морочью, потому что она, как опьянение, накладывает свои собственные правила на нас. Но все постарались. Кроме оборотня, но простите его, он ещё лисёнок. Хотя быстро взрослеет, но пока плохо себя контролирует. Вы и без того показали, что вы хорошие учителя малых, нам не требовалось дополнительное подтверждение. — И это было единственное испытание? — Нет, — улыбнулся Всеволод. — Разве ты не почувствовала, когда взяла венок? — Почувствовала что? — нахмурилась Таня. — Он был тяжеловат, конечно. — Эээ… — Всеволод перевёл взгляд на Агату, но та тоже покачала головой. — Вообще, цветок должен увлекать за собой, обещая невероятные материальные богатства и власть. Были случаи, когда люди предпочитали забрать венок себе, не назначая властителя нечисти. Эти колонии в основном распадались. Именно поэтому нигде нет упоминания об этом обряде: каждый человек и каждый властитель сами выбирают свою судьбу, и им не нужно подсказывать, какое решение «правильное». Сами решают, что им сделать и как дальше строить колонию, но обычно без их совместного сосуществования ничего путного не получается. Собственно, папоротник правда даёт много власти. Он даёт богатство, поднимая клады, которые помогают колонии прожить. Даёт возможность стать невидимкой, что было очень важно в древние времена, когда человека могли забить за колдовство. Ну и по мелочи что-то — то есть, цветок папоротника защищает всю колонию и даёт им ресурсы и безопасность. Так что, если бы вам потребовались деньги, они бы у вас были. — Да нам, в целом, ничего не требуется, — честно призналась Агата. — Может быть, поэтому мы ничего не хотели. А что ты сделал с нами, с руками? — Разделил с вами власть, — пожал плечами Всеволод. Харита вдруг вспрыгнула ему на колени и замурлыкала; он рассеянно её почесал. — В ваших кольцах теперь есть частица этого колдовства. Ну и, если что, вы можете приказать что-то любому существу, даже агрессивному. Я не знаю, что ещё они делают. — А если я потеряю кольцо? — с ужасом спросила Таня. — Сева, слушай, я всё постоянно теряю. Всеволод отмахнулся. — Ничего не случится. Если я посею этот терновый венец, я от этого не стану меньше повелителем. Больше того, я уже планирую его куда-нибудь прикопать и спокойно гулять без него, надевать только на какие-нибудь торжественные случаи, уж больно тяжёлый, зараза. Я не знаю, как вам это объяснить — это как… Я не знаю, как обручальные кольца. Ты же не будешь меньше замужем, если потеряешь обручальное кольцо, — он заметил мрачные взгляды на него и, причесав Хариту, быстро начал пить квас огромными глотками. — А остальные воспитатели нечисти где? — спросила Таня, рассматривая своё «обручальное» кольцо с летучей мышью и «обручальное» кольцо Агаты с обвивающейся вокруг её пальца змеёй — у обеих теперь горели глаза тем же влажным красным светом, что и камни на венце Всеволода. — Они в порядке? — Да, что им будет, вернутся обратно, когда морочь спадёт окончательно. Я чувствую лёгкую неправильность в колонии, из которой вы привезли мрачей, но, полагаю, что и там всё закончилось более или менее благополучно — повелителем там стал хранитель заброшенных зданий, Тимур. Он вполне разумный. Таня с Агатой вспомнили мрачного хранителя заброшек, поднимающего руку, чтобы поприветствовать их. Да, пожалуй, насмотревшись на действия местных воспитателей нечисти, он вряд ли особенно нежно относился к ним. — В любом случае, дело в грамотном балансе. Не только учителя малых могут свалять дурака, но и новый повелитель может чем-то не нравиться сообществу. Я так понимаю, могут случиться поединки, а ещё учителя малых могут вернуться обратно по цепочке к более слабым и надеть символ власти кому-то из более слабых. Или вообще оставить его себе. И в каждом случае решение может быть правильным… Или не быть, но это покажет только время. Если бы знание о ритуале разошлось, то в нём не было бы никакого смысла — люди бы принимали, может, неверные решения, исходя из инструкций, которые сработали в других колониях. Собственно, это как курсы самосовершенствования. Для одного человека сработают отлично, а другого утопят. — Моё сердце радуется, когда слышу от тебя слово «утопят», — сказала Агата. — Ну, то есть, фактически колония прошла сейчас магическое лицензирование. — Да, — кивнул Всеволод. Харита мурлыкала, обтираясь вокруг него со всех сторон. — А что же колонии к югу и северу? О них Леонид Юрьевич ничего не сказал. — У них свои обряды, — помрачнел водяной. — Но мы всё равно никому ничего не сможем рассказать. Каждый из нас при попытке рассказать что-то вне нашей группы, сможет сказать только одно. — Морочь. — Да. Они молча посмотрели друг на друга. В тишине только было слышно уютное мурлыканье Хариты, да где-то хлопали крыльями гуси-лебеди. Вдруг громкая соловьиная трель раздалась прямо за домом. Агата вздрогнула, словно увидела отражение маньяка-убийцы на зеркальной двери шкафчика. — Севааа, — сказала она вкрадчиво. — А если ты теперь повелитель, ты ведь можешь условно управлять всеми живущими в колонии существами? — Очень условно, — покосился на неё Всеволод. — А обычными птицами? Всеволод нахмурился. — Насколько мне известно, у нас нет обычных птиц. — В смысле «нет обычных птиц»? — изумлённо спросила Таня. — Ты что, не слышишь нашего еженощного соловья? — Слышу, — ответил Всеволод. — А, так вы не знаете… — Не… Что с соловьём не так? — Так это наш оборотень. Повисла долгая пауза. — Наш оборотень — лис, — напомнила водяному Агата. — Да, — согласился Всеволод. — А оборачивается он в соловья. У него скоро подходит брачный период. Так что он совьёт гнездо с какой-нибудь симпатичной птицей-оборотнем. И они высидят вместе каких-нибудь… Лисят-ежат, я не знаю. — Лис, который оборачивается в соловья? — повторила Агата пространно. — Ну, да. Что тебя удивляет? — Меня, — сказала Агата. — Уже абсолютно ничего больше не удивляет. И я очень сомневаюсь, что сможет удивить. *** Конечно, она пересмотрела своё мнение, когда через две недели они принимали выводок из двух лисят-оборотней, оборачивающихся… В лисят.