Чубушник

Если тебе пять лет, и тебя тянет к живой природе, то, скорее всего, ты в совершенстве освоила пять основных способов мучить кошку. Метод первый: прижать её уши к голове и наблюдать, как кошачья голова превращается в свинячью изумлённую. Метод второй: прижать кошку к себе крепко-крепко, потому что иначе кошка вряд ли поймёт, как сильно ты её любишь. Метод третий: поставить кошку на задние лапки и, перемещаясь по полу, показать ей, как интересно ходить на задних ногах, как все приличные люди. Метод четвёртый: надеть что-нибудь на кошку и наблюдать, как она пятится и кружится на месте. Можно, конечно, чепчик с куклы, но, если у вас совсем нет кукол, подойдёт и бумажный пакет. Метод пятый (девчачий): целовать несчастную кошку, расчёсывать её, баюкать и петь ей колыбельные. Мама Полины выглянула из окна деревенского дома, увидела свою сидящую в пыли дочь и торчащие из-за её платья рыжие кошачьи ноги и хвост, и с облегчением вздохнула. Они с мужем и сами уже были не рады, что приехали сюда, но какими чудесными, похожими на сон, были их собственные детские воспоминания о деревне! Босые ноги в пыли, тысячи мест, в которых надо побывать, таинственные заброшенные чердаки, прохладное манящее озеро, страшные истории вечером, стрельба из самодельного лука, ночное кружение летучих мышей в сумерках… И летний ливень, смывающий грязь, под которым так весело, так прекрасно было прыгать, хохотать, смеяться! Оказалось, что быть в деревне родителями (во всяком случае, заботливыми родителями) — это настоящее мучение. Дороги, по которым так здорово в детстве было бегать босиком, оказались полны стёкол, ржавых гвоздей и ужасных бактерий (готовых заползти в рану, едва только подельники-стёкла и напарники-гвозди вопьются в кожу босых ног), в пруду нашли инфекцию, на чердаках, возможно, жили мыши, бережно несущие миру мышиную лихорадку, в темноте детей за каждым кустом подстерегали закутанные с ног до головы во всё чёрное коварные похитители детей, а летний дождь скорее смывал иммунитет и давал каждому попавшему под него ребёнку полное право на месячный абонемент в больнице с пневмонией высшего качества, чем радовал безбожно. А уж быть мамой или папой Полины, такой тихой в городской квартире, оказалось совершенным кошмаром. Полина от других приехавших в деревню детей отличалась тем, что всем. Дети одевались в то, что не жалко испачкать, а Полина каждое утро самостоятельно гладила воротничок рубашки, юбку, протирала бордовые сандалии от пыли. Дети с воплями бегами по дорогам, а Полина осторожно выходила в сад, садилась перед кустом черники или морем крапивы — и что-то задумчиво напевала-бормотала про себя, неотрывно и внимательно глядя на двигающиеся под ветром листья. Кричала она от восторга только один раз — когда в малине нашла гнездо маленькой сероватой птички. В гнезде лежало три голубоватых яйца в крапинку, и Полина недовольно поджала губы, когда родители не смогли ей ответить, что это может быть за птица. Дети ходили группами и влипали в неприятности, как все нормальные дети — запасались воспоминаниями на долгий учебный год. А чем запасалась Полина, родители не понимали. Сначала они даже радовались, что им не придётся отрезать ей инфицированную ногу или делать сорок уколов в живот (на случай, если она полезет к кому-нибудь в сад воровать яблоки, и её укусит собака), но потом призадумались. Вдруг они допустили какую-то роковую ошибку в её воспитании? Что их дочь бормочет, не отрывая глаз от листьев деревьев и кустов? А если у неё задержка в развитии? — Она играет с кошкой, — осторожно заметила Александра Юрьевна, отходя у окна. Сергей Николаевич оторвался от книги и так же осторожно покосился на жену. — Ну… Это хорошо, дорогая, правда? — Это больше похоже на… Ну, ты понимаешь, — мама запнулась. — Нормальные детские игры. — Да… Должно быть, да, — задумчиво отозвался отец и, отложив книгу, встал и подошёл к окну. Дочь, кажется, гладила кота по животу… Если бы родители в тот момент подошли к Полине, они увидели бы, что их пятилетняя дочь зашивает рыжей драной кошке открытую рваную рану на животе. Нитками, сотканными из какой-то травы. И напевает как будто колыбельную на чужом языке, и, если уж совсем приглядеться, было видно, что кошка дышит в такт этой спокойной размеренной песне. Но они этого не увидели. Никто не увидел. — Встали ровно, ноги на ширине плеч. Руки вверх. И-раз. Дотрагиваемся руками до пола. И-два. А теперь по моей команде ещё раз… Солнце просвечивало сквозь широкие окна спортивного зала, и было видно, как в солнечных лучах взлетают и опадают искорки пыли. В этих искорках Полина казалась ещё более неземной, ненастоящей, и Вася, посмотрев на неё привычным уже взглядом искоса, замер и забыл об упражнениях. Она старательно тянула руки вверх в идеальном движении — у других девочек руки шли в разные стороны, но только она поднимала руки вверх под идеальным углом, сжимая пальцы вместе. Наверх, глядя перед собой огромными карими глазами, настолько чёткими на всегда бледном лице, как две глубоко пропечатанные буквы неизвестного алфавита на прекрасной бумаге, — и вниз, и водопад тёмных густых волос неожиданно обрушивался ей на плечи, закрывая лицо, горя в свете по краю белым пламенем отражённого света. Другим девочкам делали замечание, если они не убирали волосы, но с Полиной это было невозможно. Каждый раз, когда её волосы старались завязать в хвост, она начинала вырываться и рыдать, ещё с тех пор, как она была совсем маленькой. Большее, что она позволяла делать с волосами — собирать часть из них сзади в маленькую свободную косу, перевязанную чёрной лентой, — или опоясывать волосы бордовой лентой, которая смотрелась, как широкий ободок. Наверх — точные движения. Вниз — рухнувшие тёмным облаком волосы. Вася вздрогнул и воровато оглянулся, не заметил ли кто. Он не был влюблён в Полину. Просто он любил загадки и чертежи, а Полина была словно загадкой и чертежом одновременно. Все её движения были абсолютно чёткими, а учебники лежали на краю парты в идеальном порядке. И то, как странно она себя иногда вела, казалось самой большой загадкой во всей школе. Например, почему Полина отказывалась есть в столовой, если ей не разрешали сесть на дальний подоконник? Почему она, слабая и болезненная когда-то, так серьёзно относилась к физкультуре, что даже попросила дать ей разные упражнения на поддержание формы — и, похоже, выполняла их каждое лето, потому что пришла в шестой класс такой же суховатой, но гораздо более сильной, и единственная из класса могла подтянуться на брусьях больше, чем двенадцать раз? Почему Полина так мало говорила? Почему к ней иногда подходили ребята из разных классов в слезах, а уходили более спокойными? Полина казалась гораздо взрослее своих одноклассниц, так что даже учителя иногда, забываясь, говорили, что она из девятого, а не шестого класса. Но дело было не во внешности — вернее, не совсем во внешности. Были в классе и девочки выше Полины, и более развитые, и одевающиеся куда откровеннее (синий сарафан до колен и вечно идеально выглаженная блузка бордового, светло-жёлтого или белого цвета). Но Полина всё же выглядела взрослее. Может, дело в том, как по-взрослому она себя вела. Как грамотно говорила — совсем как взрослая. Как спокойно брала на себя ответственность за каждое дело, за каждое редкое слово. Полина никогда и ни у кого не спрашивала советов, никогда не вмешивалась в ссоры, если только не обижали слабого, если только не причиняли кому-то вред. И если Полина говорила что-то своим уверенным тихим голосом, её слушали. Рано или поздно Вася подошёл бы к Полине и предложил бы проводить её до дома. Возможно, сегодня. Он даже посжимал кулаки, чтобы набраться решимости, при этом сурово глядя вслед уходящей по школьному двору Полине… Но тут к ней подошла какая-то незнакомая девушка, и Вася собрался со всей набранной решимостью и перенёс своё предложение на завтра. Но когда Полина села с девушкой в грязную газель, Вася забеспокоился и на всякий случай записал номера. — Полина Сергеевна? — широко улыбнулась высокая худая девушка с неприлично яркими волосами. — Разрешите мне рассказать… — Добрый день вам, от леса жизнь дающие, — спокойно ответила Полина, и лицо у девушки вытянулось. — Я правильно поняла, лекари? Я по возрасту дошла до того, что вы называете «внемирской мусор», и вы хотите дать мне возможность обучаться? К её чести, девушка быстро сориентировалась, хотя в этот момент Полина поняла: да какая она взрослая девушка, она старше года на три, на четыре. — Я предпочитаю не использовать эту формулировку, — ответила девушка сдержанно. — Среди этих детей много моих учеников. Часто они гораздо лучше «мирских». — Как скажете, — пожала плечами Полина. — Это надолго? У меня сегодня операция. — Ты больна? — воскликнула девушка, удивлённо к ней приглядываясь. Полина криво усмехнулась. — Я на этой операции не пациент. На самом деле, эта история должна была начаться совершенно иначе, если бы всё пошло по плану. В тринадцать лет к родителям Полины подошла бы эта очаровательная рыжеволосая девушка, которую друзья обычно называли Лиетта, хотя родители назвали её прозаично — Настей, и Настя-Лиетта, нежно улыбаясь, сказала бы родителям Полины то, что те и без того знали: их дочь не совсем такая, как все обычные дети. Она — лекарь, и в этом нет ничего странного или ужасного, возможно, они помнят семью из соседнего дома, так они вообще все лекари, и женщина с работы мамы Полины, и две женщины с работы папы Полины, и они могут подумать, что это розыгрыш… А родители Полины, переглянувшись, поняли бы, что они верят этой незнакомой рыжеволосой девушке, потому что Полина и правда была странным ребёнком. Тогда папа Полины спросил бы: «И что теперь?» А Лиетта, ещё раз улыбнувшись, рассказала бы про церемонию посвящения в лекари, которую проходил каждый юный ученик: выбрать себе платье в комнате, выбрать себе растение в теплице. Дело в том, что у лекарей есть своя система оценки степени силы лекаря: чем проще и хуже платье выбирает себе ребёнок, тем сильнее он. «Некоторое время назад недалеко от вас выбирала платье одна из сильнейших лекарей, Ива Вевеянко», — сказала бы Лиетта, и родители одновременно подумают, вдруг и Полина будет сильным лекарем, и они будут ею на самом деле гордиться, а не немного побаиваться её? А каждому растению соответствует учитель, сказала бы Лиетта. Поэтому каждый ученик инстинктивно выбирает себе учителя по сердцу. И всё было бы чудесно, и все были бы счастливы, и родители Полины отпустили бы её на обучение в глухой страшный лес, и, приезжая к ней на выходных, с удовольствием видели бы, что она нашла себе добрых друзей, и добивается невероятных успехов, и ей всё очень нравится. Отличная была бы история, и все были бы однозначно счастливы. Но так случилось, что Полина не была обычной девочкой. И она с самого начала догадывалась, что существует какая-то тайная организация. И она была очень и очень наблюдательной. И она давно уже вычислила и женщину с работы мамы, и двух женщин с работы отца, и ту семью из соседнего дома. По крупицам она собрала всю информацию и уже отлично знала и про лекарей, и про их систему обучения, и про организацию стражей по всему миру, которые называли себя Послы Велерианы. И она знала, что, как только ей исполнится тринадцать лет (а это считалось критическим возрастом у тех, кто не воспитывался в среде лекарей с самого начала –уже, вроде бы, соображает и может принимать собственные решения, но в то же время на грани «слишком поздно обучать»), за ней придут. В каком-то смысле она их даже ждала. Именно поэтому сейчас в газели, отчаянно подпрыгивающей на каждой кочке, царило очень неловкое молчание. Лиетта нервно облизывала пересохшие губы и всё порывалась что-то сказать из своего обычного набора для новичков: «Мы сейчас поедем в дом на самом краю леса, но ты не пугайся» или «Лекари — люди очень дружелюбные», но натыкалась на взрослый мрачный взгляд вцепившейся в сидение Полины и прикусывала себе язык. Газель так трясло, что пару раз она прикусила его буквально. На самом деле, Лиетта не могла со всей определённостью сказать сейчас, дружелюбные ли люди лекари: Полина, например, как кандидат на будущего лекаря, точно не казалась ей излучающей тепло и улыбки. А Полина, которая ужасно переносила дальние поездки в транспорте, просто старалась дышать и не думать о том, что с секунды на секунду её вполне может стошнить. Газель остановилась так резко, что, если бы дверь была открыта, они обе вылетели бы в эту дверь с ускорением, позволившим даже красиво въехать в открытую дверь деревянного домика. Но вместо этого Полина сильно ударилась левой рукой, а Лиетта, похоже, набила себе шишку на лбу. — Мягкая посадка, — пробурчала Полина. — Не хочешь сказать что-нибудь из серии «Добро пожаловать к лекарям»? — Да вот уже как-то не горю желанием, — вздохнула Лиетта, открывая дверь и спрыгивая вниз. Ноги ещё немного ходили в разные стороны, как будто она сошла не с газели, а с корабля на берег. — Куда нам идти? В деревянном доме было очень уютно и спокойно. Пахло засушенными травками, чаем, а ещё тёплой пряностью, которую Полина никак не могла определить. — Полина Сергеевна Рахмина, — сказала Лиетта тихо, и тут только Полина, обернувшись, увидела в углу, у входа, неопрятную светловолосую полную женщину средних лет. Женщина отложила в сторону пончик и, недовольно поморщившись, записала её имя в большую тетрадь, похожую на тетради у вахтёров на входе. — Здравствуйте, — отчётливо произнесла Полина, вызывающе глядя на женщину. Женщина подняла на неё взгляд, полный неприязни, и сощурилась. — Проходите, — проскрипела она, и снова было взялась за пончик. — Я с вами поздоровалась, — сказала Полина, не двигаясь с места, хотя Лиетта пыталась взять её за руку и увести. — Может быть, вы считаете, что моё приветствие не имеет силы, и на него не стоит отвечать, потому что я ребёнок? А если бы к вам зашёл преподаватель, вы бы вскочили с места моментально, да? — Полина… — прошипела Лиетта, глядя на то, как женщина медленно закипает. — Не трогай её, она же со всеми детьми так… — Слушай, ты, сопля, — тихо и угрожающе прошкворчала женщина (во всяком случае, у Полины возникло ощущение, что она похожа на закипающее и плюющееся во все стороны варенье), — да мимо меня каждый день по сотне таких, как ты, ходит. Все из себя корчат избранных и всезнающих, а сами совершенно ничем друг от друга не отлича… — Кошка, — сказала Полина, прислушиваясь к своим ощущениям, как будто слушая через угрожающую речь женщины. — Трёхцветная кошка, мочеполовая система не в порядке, — женщина внезапно остановилась с раскрытым ртом, а Лиетта посмотрела на неё, а потом на Полину, не понимая, что происходит. — Сотню раз вам всем говорят — не выбирайте дешёвые готовые корма для кошек, это же убийство для них! — Полина покачала головой и обернулась к Лиетте. — У нас есть несколько минут? — Пожалуй… На что? — нахмурилась Лиетта. Полина обернулась к женщине. — Показывайте свою кошку. Я чувствую, что она в этом же здании. Вы не в себе от того, что она болеет, и срываетесь на людей больше обычного. Извините, что пришлось вас разозлить. В этот момент эмоции становятся ярче, а мне нужно было знать точно: если бы это была птица, я бы не смогла вам сегодня помочь. — Но сюда нельзя приносить живо… — начала Лиетта и осеклась, увидев совершенно растерянное и как будто постаревшее лицо женщины. — Ангелина Андреевна… Женщина сглотнула, по щекам её потекли слёзы. — Так она же у меня такая маленькая ещё, всего два года ей… — тихонечко прошептала она. — Такая соплюшечка, а врачи уже сказали, что всё, проще усыпить. А она же, знаете, успокаивается, когда я её глажу. Будто не так ей и больно… Вы ей правда помочь можете? — Могу, — ответила Полина, расстёгивая пуговички на аккуратной бордовой блузке и закатывая рукава. — Давайте уже показывайте, где там ваша «соплюшечка»… Кошка лежала в старой плетёной корзинке в углу маленькой комнатки. Серый свет из окна падал на её исхудавшее тело и жирную грязную шерсть, которую явно старались любовно расчёсывать. При виде хозяйки кошка постаралась приподнять голову и перебрать лапами, будто пытаясь встать и подойти к ней, но сил явно не хватало. Полина сразу подошла к корзинке, встала перед ней на колени и протянула к кошке руки, положила на спину и стала нежно перебирать шерсть, будто разминая кошке спину от середины хребта до хвоста и обратно. При этом Полина начала напевать — сначала совсем шёпотом, потом чуть погромче, равномерно. Лиетта, ошарашено замершая в углу, услышала только слово «ласточка», остальные слова она разобрать не могла. Тем временем Полина перевернула кошку на спину и стала проводить ладонями по её животу, очерчивая два аккуратных круга. Потом она резко встала, подошла к окну, распахнула створку локтем и стряхнула руки наружу, сказав традиционное: «Земля, прими». И вернулась к кошке. Нахмурилась. Положила ладонь на глаза кошки, потом резко склонилась и поцеловала кошку в левый глаз. После чего свернула кошку клубком, снова отошла к окну и плюнула за окно. — Всё, — сказала Полина, вытирая губы. — У неё ещё левый глаз начинал отказывать. Кошку, не меняя позы, отнесите домой, оставьте где-нибудь в том месте, где ей обычно бывает уютно. Не будите, она не проснётся, пока не выздоровеет до конца. Не кормите её рыбой и кормами. Перейдите на обрезки курицы, мясо, суп. Она будет есть, не переживайте. И уберитесь в квартире. Ей не нравится грязь по углам. Но это уже личное пожелание. — И что же… — не отрывая взгляда от мерно дышащей кошки, спросила Ангелина Андреевна. — Она теперь… Получшает? — Ага, — спокойно ответила Полина. — Да и вы выпили бы валерьянки, вы же несколько дней не спа… Она не смогла договорить, потому что женщина стиснула её в объятиях и разрыдалась. Полина вздохнула. Пока они шли по коридору к комнате с платьями, Лиетта молчала. Признаться, она не особенно и представляла, что сказать. Если бы Полина при ней вылечила человека, она бы не удивилась: новички часто инстинктивно знают, как следует лечить, и простые царапины или начинающуюся простуду они вылечить в силах. Но смерть животного от болезни всегда считалась у лекарей естественной вещью, и ни один лекарь при ней никогда ещё не тратил свои силы на то, чтобы продлить жизнь кошке, собаке, птице… Лиетта вспомнила, как пару лет назад умерла от чумки её собака. Полный дом лекарей, но никто не подумал о том, что собаку можно попробовать вылечить, и ей тоже это не пришло в голову. Они приняли её болезнь, приняли её смерть. Ведь это естественный порядок, и его нельзя нарушать… Или можно? Лиетта покосилась на Полину. А если бы такой человек, как Полина, был рядом, вдруг Рыжий был бы ещё жив? — Проходи, — сказала Лиетта. — Дальше мне с тобой нельзя, заберу тебя после. — Хорошо, — ответила Полина и спокойно вошла в комнату, похожую на палатку на рынке. Все стены были увешаны разнообразными платьями и рубахами: от протёртых до дыр сорочек до украшенных дорогими камнями бальных платьев. — Здравствуйте, — сказала Полина спешившей к ней темноволосой женщине. — Меня зовут Полина. — Полина Рахмина? — уточнила женщина, глядя в блокнот. — Да, — кивнула Полина и с нажимом повторила. — Здравствуйте. Женщина отложила блокнот, сняла хлипкие очки и смущённо улыбнулась. — Здравствуй, Полина. Я Валентина Борисовна, твой распределитель. Извини, что-то я закрутилась сегодня, забыла о вежливости. Ты, наверное, немного растеряна… — Признаться, не особенно… — пробормотала Полина, оглядывая платья по стенам. — Тебе нужно всего лишь выбрать одно платье, которое тебе больше всего понравится, — сказала Валентина Борисовна. — И мы с тобой пройдём дальше. Не торопись. Выбери то, что тебе подойдёт. Полина спокойно прошлась по комнате, медленно оглядывая платья, но не прикасаясь к ним. Потом обернулась к женщине и покачала головой: — Здесь нет для меня одежды. — Полина, такого не может быть, — слегка натянуто улыбнулась Валентина Борисовна. — Посмотри ещё раз. Что тебе нравится больше? Полина ещё раз огляделась и уверенно ответила: — Здесь нет для меня одежды. — Хорошо, мы зайдём сюда ещё раз позже, — излишне легко согласилась Валентина Борисовна. — Пойдём в таком случае, зайдём в теплицу, выберем тебе подходящее растение. В теплице было душно, влажно и очень светло. С проходящих над головой узких труб иногда срывались горячие капли воды. Полина пошла по рядам с растениями. Высокий разлапистый инжир, колкий лимонник с прочными пахучими листьями, терпкая ежевика, маленькая уверенная фиалка в тени розмарина, чахлый кустик полыни в самом углу… Очень много, сотни растений, сотни разных историй. Полина дошла до последнего ряда, окинула взглядом разросшуюся герань и взглянула на Валентину Борисовну. — Здесь нет мне растения. — Полина, ты должна выбрать… — Я ничего вам не должна. И вы мне ничего не должны. Здесь нет мне учителя. Здесь нет мне уровня силы, — ответила Полина, глядя в глаза своему распределителю. — Вы не можете научить меня тому, что сами не знаете. Вы не можете оценить мою силу, потому что она требуется мне для другого. — Полина… Дверь теплицы еле слышно скрипнула; Полина и Валентина Борисовна обернулись и увидели замершего в дверях мужчину с аккуратной седой бородой. Одетый в серое, он рассеянно сжимал в руке синюю чашку с травяным чаем и изумлённо смотрел на них. — Доброе утро, — сказал он. — Здравствуйте. Здравствуй, эээ… — Полина, — подсказала Полина, с удовольствием пожимая протянутую руку и с непередаваемым удовольствием ответила. — Здравствуйте. — Кветан Виталианович, — мужчина посмотрел на Валентину Борисовну. — Здесь какие-то проблемы? — Возможно, вы сможете нам помочь, — кивнула Валентина Борисовна. — У нас с Полиной небольшие трудности. Мы не можем выбрать растение и платье. Кветан Виталианович перевёл взгляд на Полину. — У меня нет трудностей, — спокойно ответила Полина. — Здесь нет мне растения. Здесь нет мне платья. — Хочешь чая? — спросил Кветан Виталианович. — Пойдём. Тебе требуется чашка хорошего чая. Я вам верну её, Валентина. Валентина Борисовна кротко кивнула и отправилась к себе, а Полина прошла вслед за Кветаном по узкому тёмному коридору и вышла в маленькую, но хорошо освещённую комнату. В ней, в отличие от остального дома, было свежо и пахло травяным чаем и мягкостью, теплом. Полина повела носом, наслаждаясь запахом: для неё с детства очень важны были запахи: запах — это половина впечатления о человеке. Кветан Виталианович, его комната, — они пахли успокаивающе, гармонично, хорошо. Полина села за стол и машинально смахнула крошки полыни с потрескавшейся поверхности. Кветан Виталианович не торопился. Он снял с маленькой переносной плиты в углу старый помятый чайник и налил чай в серую кружку, а потом насыпал в кружку смесь трав и протянул Полине. Она вдохнула и довольно улыбнулась: — Чёрный чай, василёк, гибискус, барбарис, цикорий. Спасибо. Кветан Виталианович приподнял брови и улыбнулся. — Впечатляет. Он сел напротив и некоторое время они сидели у раскрытого окна и пили чай в уютном молчании. Потом Кветан отставил кружку и посмотрел на Полину. — Итак, — сказал он. — Итак, — сказала Полина. — Некоторое время назад я выступил против Совета Лекарей, — сказал Кветан Виталианович и покрутил кружку по столу. — Меня собирались убрать с преподавания. Если бы не Ива, моя ученица, меня бы убрали. Но мне повезло. Я не хочу сказать, что это того не стоило. Я хочу сказать, что это было трудно. То, ради чего ты отказываешься от существующей процедуры, стоит того? — Да, — ответила Полина. — Я хочу лечить животных. Я знаю и всегда знала, что это моё дело. Кветан Виталианович кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Тогда я задам тебе один последний вопрос, а ты хорошенько подумай перед тем, как ответить. Если когда-нибудь на твоих руках умрёт человек, и ты будешь не в силах ему помочь, потому что ты разовьёшь другой род силы в себе, ты не пожалеешь о своём выборе? Полина покачала головой. — А вы не жалеете, когда видите человека, который умер, потому что вы не выбрали другую страну, другой участок, другую область врачевания? — спросила она, не отводя взгляда от его пронзительно серых глаз. — Вы не жалеете, когда идёте по другой улице с утра, а всего через квартал от вас сбивают ребёнка, и вы ничего не можете поделать с этим? Я на своём месте, и я буду полезна на своём месте. А вы оставайтесь на своём и помогайте своим пациентам. Я никогда не пожалею о том, что делаю свою работу так, как я должна её делать. Люди, к сожалению, умирают. Я не из тех, кто побеждает смерть, я не собираюсь с ней бороться, она мне не враг. Я принимаю её. Но боль… Я сделаю всё, чтобы в мире было меньше боли. Меньше боли в тех, кто не может выстоять очередь за талончиком в шесть утра в регистратуре — в животных, домашних и диких. Вот и всё. Кветан снова кивнул. — Я беру тебя в свои ученики, — сказал он. — Официально, разумеется, а на деле, возможно, и мне будет, чему у тебя научиться. Если тебе потребуется совет, я дам тебе свой номер телефона. Я часто бываю занят, моя жена может ответить, она тоже лекарь. Если тебе ничего не потребуется, можешь просто зайти на чай. — Спасибо, — коротко ответила Полина и отставила чашку. — Я могу вернуться домой? У меня сегодня операция. — Разумеется, я тебя провожу, — Кветан встал и улыбнулся. — Ты интересная девочка, Полина. Я рад, что мы встретились. Лиетта сидела на пороге и скучающе плела из травинок маленькую тоненькую косичку. При виде Полины с Кветаном она вскочила и поклонилась. — Магистриан, — произнесла она. — Насть, сколько раз я говорил тебе перестать при виде меня сгибаться? — проворчал Кветан Виталианович. — Я же правда каждый раз думаю, что тебя мучает тяжёлый приступ ревматизма! Полина усмехнулась: этот человек ей явно нравился. А Лиетта рассмеялась: — Так правила же, Кветан Веталианович! — Так лучше бы ты о правилах вспоминала, когда в прошлую пятницу лекцию по травоведению прогуливала, — хмыкнул Кветан. — Так любовь же, Кветан Виталианович! — округлила глаза Лиетта, демонстрируя на пальце яркое дешёвое колечко с круглым синим камушком, ярко сверкнувшим в солнечном луче. — Ну, против любви трав нет, — развёз руками Кветан, широко улыбаясь. — Иди уж, егоза. Присмотри за Полиной. Дельная девочка, сдружитесь. — Есть! — отсалютовала Лиетта и развернулась к грязной газели, стоящей у опушки. — Куда тебя назначили? — шёпотом спросила она у Полины. — Что выбрала? — Ничего не выбрала, назначили к Кветану Виталиановичу. — Ого! — Лиетта даже попрыгнула. — Ничего себе! Он уже три года никого не брал в ученики. Это тебе здорово повезло. Он шандарахнуто клёвый, у нас все девчонки на курсе в него влюблены без памяти, даже что-то старались в его чай добавить, но он пронюхал, он чует всякое… Полина остановилась и приподняла руку: — «Шандарахнуто клёвый»? — морщась повторила она. Лиетта удивлённо кивнула. — Нам надо серьёзно поработать над тем, что и как ты говоришь. — Это значит, что мы с тобой и правда подружимся? — с интересом спросила Лиетта. — Это ничего не значит, — проворчала Полина. — Значит, мне можно напроситься к тебе на чай в следующее воскресенье? — Можно… — Полина обернулась и увидела, что Кветан всё ещё стоит на пороге и смотрит им вслед. Она подняла руку, и он тоже поднял руку, прощаясь. — Если ты никогда не скажешь при мне фразу «шандарахнуто клёвый». — Замётано! — И никогда не скажешь «замётано». — Океюшки. — И никаких «океюшки»… — Есть, мой капитан! — Ну, с этим ещё можно жить, — вздохнула Полина, залезая в газель. На несколько секунд ей показалось, что она видит в кустах замершую фигуру темноволосой девушки, но едва Полина обернулась, чтобы рассмотреть подробнее, как девушка исчезла, только странно и неестественно качалась ветка бересклёта. — Поехали домой. — Ты отличаешься от всех остальных людей, — сказал Вася, глядя на неё без улыбки. Они сидели на ледяных качелях во дворе, уже стемнело, и надо было домой, но создавалось ощущение, что этот вечер бесконечен, и если он завершится, завершится что-то важное. Они были уже в десятом классе, и за последний год крепко подружились, много говорили, везде ходили вместе. Вася помогал Полине собирать травы, а ещё заставлял её много смеяться. Полина не очень умела общаться с людьми, но Вася спокойно подстраивался под её шаг, подстраивался под её речь, и смешил своими неожиданными остроумными шутками. — Ты очень добрая. И с тобой спокойно. На прощанье в этот раз она закрыла Васе глаза ладонью, а потом поцеловала его в щёку, пахнущую одеколоном и каким-то успокаивающим теплом. Кожа была очень нежной и чуть прохладной. — Эй, — хмыкнул Вася, явно смущённый, — а во вторую? — Вот ещё! — засмеялась Полина. Она шла домой с улыбкой. И знала, что если бы она вернулась, чтобы поцеловать вторую щёку, Вася поцеловал бы её. И, в целом, она была не против. Просто не сегодня. Когда-нибудь потом. Попозже. — Вася попал в больницу, — сказала Лида. — Ты что, не слышала? У него рак. «Если когда-нибудь на твоих руках умрёт человек, и ты будешь не в силах ему помочь, потому что ты разовьёшь другой род силы в себе, ты не пожалеешь о своём выборе?» Полина не помнила, как она прожила этот день. И следующий. И следующий. Она не помнила, как Лиетта пыталась привести её в себя. Как они вместе приходили к Васе в больницу — зайти в палату им не дали, но он лежал там, бледный и ненастоящий, как призрак. Не помнила она и как через месяц ей пришла смс: «Василий отошёл к богу». «Если когда-нибудь на твоих руках умрёт человек, и ты будешь не в силах ему помочь, потому что ты разовьёшь другой род силы в себе, ты не пожалеешь о своём выборе?» Молча Полина встала перед зеркалом и заплела свои волосы в прочную косу. И обернула эту косу вокруг головы, как венец. Никогда, обещала она, никогда я не забуду о тебе. Она думала, что у них ещё так много времени впереди — целая жизнь. Если бы она могла, она бы вернулась тогда за ним, за поцелуем во вторую щёку. Но она не могла. — Это не просьба, а совершенно естественное предложение, которое продиктовано потребностью нашего времени, — сказала Полина, стоя перед Советом Лекарей, невозмутимая и совершенно уверенная. — Нам требуется отделение лекарей по животным. Вы знаете, что сейчас антропогенный фактор влияет на природу сильнее, чем раньше. И мы обязаны взять на себя дополнительную нагрузку и осознать, лечение животных — это не роскошь, это обязательства, которые люди должны взять на себя, учитывая, как глубоко мы вторгаемся в природу, как много мы у неё забираем. Вы знаете, что за последние пять лет поступали запросы от новых лекарей, и они готовы были выбрать это направление, но им отказали и силой заставили изменить свой выбор. Я хочу забрать этих людей в свои ученики и основать своё собственное отделение, без подчинения Совету Лекарей. Вы не понимаете ничего в нашей работе. Я — понимаю. Мы готовы, впрочем, сотрудничать с послами Велерианы. — Полина Сергеевна, мы понимаем, о чём вы говорите, — мягко сказала Галина Юрьевна. — Вы зарекомендовали себя, как уникальный специалист и профессионал своего дела. Но вы представляете себе масштабы работы? Вы предлагаете создать фактически новую организацию. А отбором людей для вашей организации, получается, будем всё равно заниматься мы. Уже само путешествие к лекарям является для подростка травмой. Представьте, что после этого его придётся переправлять к вам. Почему вы хотите уйти из-под крыла лекарей? Фактически все мы лекари. Для чего вам требуется своя собственная организация? — Я хочу реорганизовать ряд процедур, — твёрдо сказала Полина. — Полностью реорганизовать обучение. Это невозможно будет сделать быстро, если постоянно согласовывать каждый шаг с Советом. — Девочка хочет сказать, что мы устарели, — усмехнувшись, сказал Олег. Полина изначально ждала подвоха именно от него. — При всём уважении, — вмешался Леонид Юрьевич. — Полина Сергеевна права. Совет лекарей идеально исполняет свои обязанности, когда речь идёт о людях. Но в данном случае это совершенно иная область действий. Она отличается от обычной процедуры лекарей, и очень сильно. Кроме того, у Полины Сергеевны скоро сильно прибавится работы. — О чём вы говорите? — нахмурилась Галина Юрьевна. — До нас дошла информация, что леса призывают учителей малых. Все зашептались, переглядываясь. — Учителя малых? — спросил Олег. — Вы говорите о возрождении колоний? Но это сказка, это невозможно. Все знают, что все эти колдовские твари давно изжили себя. — Это меняет дело, — покачала головой Галина Юрьевна. — Но… Полина Сергеевна так молода. Ей всего восемнадцать лет. — Думаю, у неё как раз будет время подготовиться, — сказал Леонид Юрьевич. — Волнение силы на момент ощущается только в лесах, где, по историческим сведениям, находилась нижегородская колония. Мы полагаем, что уйдёт не меньше пяти лет на то, чтобы это перешло в зов. Это достаточный срок для того, чтобы при посильной помощи послов Велерианы создать новую организацию и обучить людей. — Почему ты не сказал мне? — прошептала Полина рассерженно, когда они вышли из здания с подписанным разрешением. — Я бы, знаешь ли, тоже хотела бы знать, что мне придётся вместо моего оригинального плана дополнительно включать курсы по работе с нечистью! — Потому что я согласен с Олегом, — сказал Леонид Юрьевич, садясь в машину. Полина села рядом и мрачно поправила шарфик, который лёг не на ту сторону. — Я думаю, что возрождение колоний — это утопия, и там нечего возрождать. Но это дало тебе хороший козырь в руки. Если нечисть и правда возродится, лекари не захотят иметь с ними дело. — А я захочу? — пробурчала Полина. — Ты сумасшедшая! — рявкнул на неё Рома, её заместитель. Он был младше её на два года, неровно стриженный, в мешковатой одежде, вечных наушниках с бурчащей что-то музыкой — но очень, очень талантливый лекарь и потрясающий организатор. — Ты не должна была лезть прямо в когти ведяве! А если бы я не успел тебя вытащить из болота? — Ей нужно было сделать прививку, — щека, кажется, кровила, и рука странно побаливала — как будто внутри костей. — Кроме того, ты успел. Хотя пальто я потеряла, но зато ведява теперь привита. Она никогда ещё не видела Рому таким раздражённым. Озверело он достал из аптечки перекись водорода и буквально залил ей всю щёку, едва не плеснув в глаза, снял с себя мешковатую чёрную куртку и нахлобучил на Полину, а потом неожиданно притянул к себе и поцеловал в губы — рассерженно, но очень страстно. — Если ты не догадываешься, насколько ты мне дорога, — сказал Рома язвительно и, сложив перекись в аптечку, спокойно пошёл к машине. Полина ещё ошалело смотрела ему вслед, когда зазвонил телефон — требовалось её присутствие в нижегородской колонии — слава богу, они были в пределах области, и она могла прибыть быстро. — Где моя куртка? — пробурчал Рома. Он сидел в главном офисе в её кресле, делая вид, что читает «Маятник Фуко», хотя Полина знала, что он не читал. — Перешёл к другому владельцу, — сказала Полина и молча села напротив него. Сотрудники давно разошлись, и они были в здании одни. Они помолчали. Слышно было, как вдалеке проехал один из последних автобусов. — Я должен извиниться, — неохотно признал Рома. — Я не должен был целовать тебя вот так. — Это был мой первый в жизни поцелуй, — ответила Полина. Рома посмотрел на неё поражённо, а потом смутился ещё сильнее. — Прости меня. Тогда — тем более не должен был. — Я прощаю тебя, — сказала Полина. — Но я хочу попросить тебя… — Всё забыто, — пробормотал Рома быстро, бледнея. — Ничего не было. И никогда не будет. «Если бы она могла, она бы вернулась тогда за ним, за поцелуем во вторую щёку. Но она не могла». Полина сглотнула. Это были самые сложные слова в её жизни. И самое сложное решение. — Я хочу попросить тебя разделить со мной и второй поцелуй, — сказала она. — И, может быть, ближайшие пятьдесят, чтобы далеко не загадывать. Если я правильно тебя поняла. Рома поднял на неё глаза и посмотрел очень внимательно. Она поняла, что он заметил. И — осознал. — Ты поняла меня абсолютно верно, — сказал он. Он заметил, что впервые за все эти годы она распустила волосы. И никогда за всю оставшуюся совместную жизнь они оба не пожалели об этом.