Чубушник

Теоретически лунная дорожка — это даже не дорожка, а двойной батут, думал хранитель заброшенных зданий Виталик, глядя на тёмную воду и контрастно белую трепещущую линию на ней. Потому что сначала солнечный свет летит в мир, потом он отпрыгивает от поверхности Луны, а потом снова прыгает, отражаясь от воды. И, может быть, в последнем рывке отражается и от его глаз, поблёскивающих в темноте дверного проёма. Стоящий на краю леса дом строили на совесть, поэтому разваливался он медленно и даже, можно сказать, живописно, попутно наполняясь разнообразной живностью: на чердаке поселились летучие мыши, под карнизами свили гнёзда ласточки, в подвале бегали землеройки и мокрицы, а иногда сидели, прижавшись, травяные лягушки, попадающие туда в результате несчастных случаев. Не так далеко жило семейство ежей, а через год поселились и лисы, и Виталику нравились маленькие лисята, играющие на поляне круглые сутки. С тех пор, как год назад в лесу образовалась колония, жить стало гораздо удобнее и куда интереснее. У хранителей заброшенных зданий, в принципе, нет такого понятия, как скука, но экспериментальная программа «Библиотека», созданная психологическим центром реабилитации хранителей, внесла какую-то новую струю в существующий веками мир. Водонепроницаемые книги, во всяком случае, приносили очень много радости. И пищу для размышлений. До вечера Виталий читал Чехова, а когда совсем стемнело, отложил книгу и стал смотреть на реку. Река никогда ему не надоедала. Она была одновременно статичной и динамичной, но не такой, как небо, а настоящей, живой. Виталик иногда задумывался, осознают ли люди, что проходя каждый раз одними и теми же дорогами, они видят небо каждый раз в одном и том же разрезе, через те же самые формочки из узоров ветвей и домов, проводов и заборов, а то и оконных проёмов. Это их родное небо, вне зависимости от его изменения, это небо среза их детства и юности, небо, обрезанное самим ландшафтом в знакомые сложные геометрические фигуры. Но что такое небо на самом деле? Медленно исчезающая в ничто атмосфера, тянущаяся к ядру планеты, подсвеченная лучами равнодушной к третьей от себя планете звезды, с изредка отражающим те же лучи ледяным спутником, холодным куском безжизненного камня. Да бродящей по этому меняющему цвет фрагменту воздуха водой в разнообразных состояниях — бессмысленность и ненадёжность, годящаяся только для насекомых, чьи дни пролетают быстро, да для птиц, полагающихся только на свои крылья и зоркие глаза — и больше ни на что. Но река была иной. До неё можно было дотронуться, в неё можно было опустить лицо, у её воды был вкус. Как и обрезанное небо, река была обрезана берегами в витое русло, каждый год произвольно обрастая травой, легко отражая с зеркала своей поверхности и небо, и сложные узоры склонивших к ней ветви деревьев. Если лечь на её дно и смотреть наверх, река становилась небом, но лучше неба, потому что можно было шлёпнуть по её поверхности и поднять брызги, тогда как шлёпнуть по разреженным верхним слоям атмосферы было невозможно. Если смотреть на реку сверху, река становилась землёй, но лучше земли, потому что в неё можно было нырнуть, её можно было пить, чтобы утолить жажду, в ней можно было омыть тело и стать чистым, а зимой река чуть подмерзала ниже по течению, и в ней можно было найти рыбу для пропитания, а так — переходить через неё, не замочив ног. Или лежать на её прочной поверхности, готовой выдержать вес тела и не сглотнуть человека в свою тёмную глубину. Дымящаяся туманом, перетекающая и нежно шумящая на порожках, река была, как огонь, но лучше огня — она питалась из родников и приносила жизнь, а не смерть водяным смогом и переплетающимися прядями потоков, а смотреть на её отблески и смену цвета было так же целительно, как смотреть на опасный для леса огонь. Виталику казалось, что он живёт рядом с огромной живой разноцветной змеёй, и он любил свою реку не меньше, чем дом — недаром мать говорила, что в их родне были водяные. Волосы и у него, и у его сестры были смоляные, материнские, а вот кожа у Виталика даже в детстве была немного оливковой, да и плавал он, как рыба. Хранители заброшенных зданий не любят отходить далеко от своих заброшек, но в воде Виталик с детства чувствовал себя, как во втором доме, и мог сидеть рядом с водой часами. Так что, может быть, те «водяные в родне» были ближе, чем Виталику казалось — например, среди его родителей по отцовской линии. Но у хранителей заброшки не очень развиты семейные связи, да и устойчивые пары они обычно не образуют, поэтому расспрашивать было бы бестактно. Да и зачем: возможность чувствовать себя в воде так же комфортно позволила Виталику более или менее свободно перемещаться. Если, конечно, убрать из уравнения тот факт, что остальные хранители заброшки не нуждались в свободном перемещении. А Виталик — нуждался. Ему с детства нравились странные вещи: звук капающей или льющейся воды, пригибающаяся под ветром трава, дождь. Зимой Виталик становился немного несчастен, потому что его прекрасная вода замерзала и переставала быть такой волшебно гибкой, готовой проникнуть в любые, даже самые небольшие, углубления, напитать землю. Вода портилась на целый сезон, зависая над поверхностью земли, укрывая её от холода, а потом, наконец, приходила в себя — и сливалась с землёй в глубоком поцелуе. Мать и сестра всегда смеялись, что идеальным назначением для Виталика будет сломанный сарай у какого-нибудь водохранилища. Но когда здание позвало его, и Виталик впервые вышел из него и увидел реку, счастье буквально захлестнуло его с головой. И он провёл весь первый день, плавая в реке, как рыба, хотя до этого не знал, что умеет плавать. К сожалению, странности на этом не заканчивались. Хранители практически никогда не привязываются ни к кому, но Виталик всегда скучал по матери и сестре. Целый сезон он укрывал потерявшуюся кошку, а потом кошку забрали к себе люди из соседнего двора — и Виталик физически ощущал её отсутствие так же объёмно и больно, как люди чувствуют голод или жажду. Почему-то союз водяного и хранителя заброшек сделал его исключительно человечным, эмоциональным, а, значит, уязвимым. Никому, даже матери, Виталик не признавался в этом. Но он был счастлив жить здесь, в своём новом доме. С наслаждением он выходил на лужайку перед домом и смотрел на то, как солнечные лучи заливают склон и разливаются по обработанным полям овса — рядом, с другой стороны леса, находился небольшой посёлок. В посёлке, видимо, было несколько частных дач довольно богатых людей, и иногда совсем близко к заброшке или к реке прибегали гулять приезжие дети — два брата, Кир и Олег (Олег был постарше и держался солиднее), и девочка Лиля. Для них, изначально выросших среди бетона и кирпичей, всё было приключением. Они врывались в реку, окружённые миллиардом сияющих брызг, охотились на быстрых ящериц, наблюдали за ласточками, плели венки из травы и одуванчиков. У Руслана Виталик выпросил, смущаясь, пару луковиц лилий — и посадил у своего дома. Лиля, загорелая, веснушчатая, с вечно встрёпанными волосами и смешной привычкой тараторить, проглатывая половину слов, и тут же заливисто смеяться, особенно запала ему в душу. «Если бы я был человеком, — думал Виталик, — я бы хотел воспитывать такую дочь и смотреть, как она растёт». Ему иногда казалось, что Лиля растёт, как хрупкий садовый цветок среди сорняков — никто её не поливает, никто не восхищается ею, а она всё равно растёт прекрасной среди осоки, другой, и будет ещё многократно притягивать к себе взоры — но внутри всегда будет чувствовать себя осокой, ни на что не годной, только резать пальцы острыми краями. За Киром и Олегом смотрели; их воспитывал отец, который явно любил их и гордился ими. Но как бы ни привязался Виталик к мальчишкам, он всегда расстраивался, когда не слышал среди их голосов захлёбывающийся смехом голос Лили. «Чёрный монах» Чехова понравился ему больше всего, и сейчас Виталик смотрел на лунную дорожку, жадно ловя танцующие по поверхности волн блики, и думал о Чехове. Это была ещё одна слабость Виталика: хранители заброшек крайне интернациональны, считают себя детьми мира, но Виталик испытывал настоящее влечение к России. Эта страна буквально чаровала его, и он готов был тонуть в ней с головой. И несмотря на то, что Виталик пытался брать и книги авторов других стран, те никогда не становились ему настолько близки. В использовании русских слов носителем языка была какая-то магия. Слова настолько прочно сливались с характером человека, что Виталик мечтал о суперспособности потрясти любого человека и вытрясти из него книгу, сплетённую из его представлений о мире и собственного видения. Он больше всего сожалел, что в давние времена не были обучены грамоте и не могли записывать свои впечатления от жизни простые люди. Да, конечно, их представления обтачивались и становились галькой, выброшенной на берег записанных примеров устного народного творчества, но огромна разница между коллективным опытом всего народа — и бесконечной мозаикой, созданной из миллиардов людей, живших в этом краю, использующих один и тот же язык. Иногда они снились ему — невероятное множество людей, говорящих на одном языке в разные времена, на которых он мог смотреть и в приближении, и в отдалении. Когда он отдалялся от них максимально, он понимал вдруг, что всё, что говорят эти люди, сочетается в единое слово — слово «Душа». И он чувствовал это слово целиком, и обнимал его, и просыпался в слезах и растрёпанных чувствах. — Свежие, ещё мокрые от росы цветы, — повторил Виталик запавшую ему в сердце фразу из рассказа, и та слилась с ночью и трепещущей лунной дорожкой, легко и правильно. За это Виталик любил русских писателей — иногда они казались излишне мудрёными и даже скучными, но если произнести их вслух, они были здесь. «Были здесь» оказывалось странной формулой, которую он не мог объяснить никому. Дорожка дрогнула и разошлась надвое; из воды показалась тёмная голова с горящими алым и золотым глазами. Ведява. Тихо, чтобы не спугнуть её, Виталик встал и подошёл к реке. Сердце его билось, как бешеное, потому что ведявы сходились только с хранителями заброшек, и могли стать им верными друзьями на долгие годы. Эта была совсем ещё молодой — она даже не перелиняла до конца. Или молодым. — Меня зовут Виталий, — сказал Виталик. — Я хранитель заброшенных зданий. Если хочешь, ты можешь остаться здесь и быть моим другом. Ведявы были ещё менее разговорчивы, как и русалки, и вряд ли понимали речь, но Виталик надеялся, что сам тон его может успокоить и расположить ведяву. Уж больно хотелось ему разжиться кем-то, кто… Не уйдёт. Ведява выбрался ближе к берегу — теперь видно было, что это мальчик, совсем ещё юный. Он слегка загребал, словно у него плохо двигалась рука, и перелинявший хвост его казался прекрасным, как хвост настоящего дракона. Ведява посмотрел на Виталика серьёзно и открыл рот, полный очень острых тонких клыков. Раздался клёкот, похожий на смех или кваканье. Ведява замолчал ненадолго, а потом с трудом, явно стараясь, выговорил: — Ещё раз. Цветы. Виталик сглотнул; глаза почему-то наполнились слезами. И он дрожащим голосом повторил: — Свежие, ещё мокрые от росы цветы. Ведява слушал, прикрыв глаза от удовольствия. Они выбирали имя с неделю, пока не остановились на имени Таний. — Оно похоже на имя человека, который был добр ко мне, — сказал ведява. Он говорил уже гораздо лучше, и держался на воде гораздо лучше, чем в самом начале — видно, что почти привык к новой чёрной чешуйчатой руке с огромными длинными когтями, которыми он легко мог разорвать Виталика пополам. Виталик уже знал, что до этого руки не было. — Я бы хотел взять себе это имя. Таний уже познакомился с детьми; он утверждал, что нет ничего ужаснее вкуса мыла, держащегося в воде ещё несколько часов после того, как дети искупались в реке. Но, в целом, дети ему явно понравились, и Виталик не мог этому не радоваться. Несмотря на то, что ведява не так хорошо говорил, и оттого обычно был лаконичен, Виталик уже знал, что характер у Тания есть, и очень своеобразный. Язвительность в нём сочеталась с ранимостью, временами Таний был угрюм и не хотел общаться, но всегда вылезал послушать чтение вслух, особенно ему нравились стихи. Иногда Таний намеренно проявлял жестокость или силу, внимательно наблюдая за реакцией Виталика — то перекусывал пополам щуку, то срезал одним движением хвоста кусок плавающей в воде огромной ветки. Казалось, он ждал от Виталика ужаса или отвращения, но, не увидев их, смущался и казался даже растроганным. Виталик полюбил плавать ночью — он был быстр в воде, но ведява был быстрее; мрачной тенью с горящими глазами Таний плавал вокруг него, а иногда тёрся о его плечо жёстким чешуйчатым лбом, как большая кошка — и тут же снова исчезал в глубине, возвращаясь к своему молниеносному кружению. — Моя мать осталась в красивом заброшенном доме перед огромным полем в рязанской области, а сестра теперь в заброшенной церкви рядом с Екатеринбургом, — сказал Виталик однажды вечером, когда было уже довольно темно, чтобы читать. И сказал впервые в жизни. — Я скучаю по ним. Мне их не хватает. Таний окунул лицо в воду и посмотрел на лес, теперь уже такой тёмный, что нельзя было различить отдельные деревья, только общий контур — как шлемы стоящей плечом к плечу армии. — Моя мать и её сёстры были несчастливы, что я родился убожным, — сказал Таний, и Виталик не стал поправлять его, что на самом деле нужно сказать «увечным», потому что «убожным» звучало почему-то правильнее. — Все остальные родились здоровыми и счастливыми, и им были рады. Зная, кем я обречён стать, никто не играл со мной и не давал мне то же, что остальным. Мне было очень стыдно, что меня это огорчает и злит. Это просто природа, а природа бывает жестокой к слабым. Но бывает жестокой и к сильным. Он не трогает только средних, потому что их нечем тронуть. Они — идеал своего вида, вечное настоящее. Из прошлого нам остаются поступки сильных и слабых, потому что они были интересны. Слабые и сильные двигают будущее. Но любое настоящее — это они, масса нормальных средних, гасящая собой всё, как вода гасит волны от падающих в неё камней. Я был слабым. Я стал сильным. Мир должен быть жесток ко мне. Это природа. Но один человек был добр ко мне. И ты добр ко мне. Зная, что это было доступно, я не могу понять мою мать и её сестёр. Став ведявой, я знаю и другое. — Что? — спросил Виталик, когда понял, что Таний слишком глубоко ушёл в свои мысли. — Ведявы не созданы для зла, — тихо сказал Таний. — Мы созданы защищать стаю. Мы появляемся, если есть угроза. Но все так боятся и отвергают нас, потому что мы сильнее и страшнее, что забыли об этом. Я должен был стать защитником моего мира, воином. Но моя семья отвергла меня до того, как я узнал, до того, как я смог объяснить. Они впечатали в меня свою ненависть ко мне, жалость, отвращение, непонимание, и даже если я попытался бы объяснить им, мне не место среди них. Оказывается, иногда очень тяжело, понял Виталик, просто разбить тишину, когда она настолько литая и давящая. И иногда это настоящий подвиг — сказать что-то, зная, что любые неправильные слова обрушат этот купол между ними с Танием, вышвыривая его ещё дальше по шкале одиночества, изоляции. Но если ничего не сказать, то это как не протянуть руку в пропасть, балансируя на краю — бесчеловечно. — Я слышу тебя, — сказал Виталик. — И я сострадаю твоему прошлому и настоящему. Они оба говорили иногда не совсем так, как люди. Но, строго говоря, они и не были людьми. Таний посмотрел на него внимательно, ловя малейшие фрагменты его эмоций, подплыл к нему, коротко потёрся жёстким прохладным лбом о плечо — и сел рядом на берегу, рассеянно плеща по воде хвостом. Не то, чтобы Виталик был спецом в общении, но догадался: в этот раз — справился. Они проснулись одновременно; солнце уже поднялось достаточно высоко, а со стороны поселения слышались крики и команды. Виталик понял, что отлежал руку и спину на прохладном земляном скате к реке, а чешуя спящего рядом Тания совершенно высохла, и на каждой чешуйке виделся теперь тонкий узор, похожий на волны. — Что там такое? — с трудом выговаривая слова, сонно спросил Таний, тоже приподнявшись и прислушиваясь. — Я не понимаю, — так же сонно ответил Виталик, пытаясь проморгаться и прийти себя — ему снился дом, и после таких снов он ещё некоторое время сложно соображал. — Сколько вообще времени?.. — Около часа-двух, — ведява взглянул на реку. — Час тридцать три. — Ммм, — ответил Виталик и поднялся, шатаясь, услышав плеск — Таний вернулся в реку. Люди поднимались по холму, разойдясь цепочкой. Они внимательно оглядывались вокруг, словно что-то искали. — Ну что там? — нетерпеливо спросил Таний. Виталик оглянулся ответить, и тут один из людей, молодая женщина, остановилась и громко и отчаянно крикнула: «Лилия!» Сердце Виталика заледенело за доли секунды и разбилось вдребезги. «Она пропала примерно в семь утра, ушла собирать ягоды, одна, — передал Виталик Руслану по внутренней связи хранителей. — Девочка, лет восемь. Длинные коричневые волосы, глаза каре-зелёные. Худая, подбородок острый…» «Виталий, успокойся, пожалуйста, — мягко прервал его Руслан. — В районе не может быть несколько пропавших восьмилетних девочек, мне не нужны эти подробности. Я немедленно сообщу учителям малых, и мы начнём поиски». «Она смеётся очень характерно, — нервно добавил Виталик, не замечая, как в реальности царапает ногтями тыльную сторону ладони. — Звеняще так». «Я совершенно уверен, что она не будет смеяться в таких обстоятельствах», — ответил Руслан и дал отбой. — Ну? — спросил Таний нетерпеливо. — Они начнут поиски, — ответил Виталик, рассеянно глядя на вздувающуюся расцарапанную кожу и не чувствуя боли. — Если она зашла в лес, они наверняка её найдут. — А если она пошла в другую сторону? — озвучил то, что хотел сказать Виталик, Таний. И они посмотрели на луга и светлую берёзовую рощу с исчезающей в ней блестящей лентой реки. — То её могут найти поисковые отряды, — сглотнув, сказал Виталик. — Или она сама выйдет до темноты куда-нибудь на лужайку. В любом случае, её обязательно найдут. — Да, — ответил Виталик, невидяще глядя перед собой. Ему невыносима была мысль о том, что Лиля сейчас где-то внезапно осознаёт, что она не знает, куда она зашла, куда ей идти. Как начинают дрожать её губы, по веснушчатым щекам текут слёзы, а в каре-зелёных глазах застывает страх. Ему было больно при мысли, что ей страшно, он ощущал физическую боль от этой мысли. Но ещё ужаснее была мысль, которую он даже не допускал: что Лиля исчезла не сама. Что здесь, совсем недалеко от частных домов, проходит трасса. И там, вдоль дороги, растут крупные ягоды и грибы. И их не разрешают собирать, но… Но зачем ещё идти в восемь лет так рано собирать ягоды, если не для того, чтобы совершить что-то запретное? Хотя, может быть, ей просто хотелось кого-нибудь порадовать с утра. Когда стало темнеть, новостей от Руслана всё ещё не было, и Виталик не чувствовал хранителя: видимо, тот тоже присоединился к поискам и покинул своё место обитания. Отряды людей тоже возвращались, грязные, уставшие, молчаливые, только иногда кто-то протяжно выкрикивал имя девочки, но теперь уже иначе — безнадёжно. Виталик молчал; Таний крутился кругами по реке, но Виталик видел, что он тоже переживает. — Слушай, — сказал Таний, когда тьма совсем уже опустилась на мир, — иди в воду. — Предлагаешь утопиться? — горько спросил Виталик. Он был полностью выжат. — Ты идиот, что ли? — мрачно ответил Таний. — Схватишься за меня, быстро прокатимся вдоль реки поглубже, в другую сторону. Зайдём в лес, поплыву медленнее, а ты смотри и слушай. У вас, хранителей, зрение лучше, даже в темноте. А я её по запаху в воде постараюсь почувствовать, если… Если она подходила выпить воды. Виталик услышал это непроговорённое «если она утонула», и вздрогнул всем телом, но всё-таки этот план был лучше, чем совсем никакого, и сидеть ещё хотя бы час в бездействии было невыносимо. — Хорошо, — Виталик сбросил куртку и ботинки, а потом, подумав, скинул и рубашку, остался только в джинсах — и прыгнул в воду. Обнимать ведяву за шею было почему-то по ощущениям так же, как обнимать ствол дерева с грубой корой — это странно успокаивало, как и приятный рыбно-речной запах от чешуи. — Сначала я поплыву очень быстро, чтобы дойти до берёз, — предупредил Таний. — Вдохни и держись. — Готов, — ответил Виталик. Вода буквально взрезалась телом ведявы, а хвост бил по воде, шумно отталкиваясь от воды. Они не плыли — мчались почти по поверхности воды. Виталик раньше не знал, насколько сильными могут быть ведявы, и только сейчас ему пришло в голову, что люди, испытывающие ужас перед их мощью, не преувеличивали. Водяные брызги, огибающие их, стали всплёскиваться ниже, а потом притихли, и Виталик обнаружил, что они уже плывут в лесу — всего минуты две ушло у Тания на то, чтобы доплыть до берёзовой рощи. — Ты очень крут, — признал Виталик. — Спасибо, — сосредоточенно ответил Таний. — Я, кажется, коготь поломал. Ну да ладно, отрастёт. Смотри внимательно. — Ты пока не чувствуешь её? — Нет. Этот ответ тоже был не таким уж плохим. Они потерялись во времени. Виталик смотрел по сторонам, ловя малейшее движение, но обычно это были птицы или звери, а то и просто пень, на который падал лунный свет. Все проплывающие мимо деревья в конце концов казались одинаковыми, и от попыток сохранить внимание у Виталика начала болеть голова. В какой-то момент он подумал, как хорошо, что в его родне были водяные: будь он обычным хранителем, он не смог бы отойти от своего здания так далеко. Но в воде он не чувствовал дискомфорта. Река стала мельче, а берёзы сменились на ели, а потом река влилась в чуть заплесневелое озерцо, заросшее кубышками и ряской. Виталик так привык к их равномерному движению, что вскрикнул, когда Таний неожиданно затормозил. — Ты чего? Вместо ответа Таний окунул лицо в воду и долго не поднимал. — Вкус мыла, — сказал Таний. «Нет, нет, пожалуйста, нет», — подумал Виталик. — Давай я выплыву на берег, осмотрюсь вокруг, а ты поныряешь, — сказал он, и голос всё-таки сорвался. — Давай. Таний помог ему подняться на берег и исчез в глубине озера. Виталик оглянулся. Сейчас, когда он вышел на берег, заброшенное здание должно было позвать его к себе, но он слишком волновался, чтобы почувствовать хотя бы что-то. Озеро окружали плакучие ивы, за которыми всё заросло высоким кустарником. Под ногами ломались сухие ветки, но боль почти не чувствовалась. Виталик прошёл чуть дальше, к пологому берегу озера, и вдруг увидел то, что совсем не хотел бы увидеть: тропинку примятой травы. Лиля была здесь. Она прошла до озера. И, наверное, соскользнула вниз. Мальчишки всегда смеялись над ней, что она никак не может научиться плавать — на мелком месте, вроде, ещё гребла по-собачьи, а вот на глубине так боялась, что камнем шла на дно… «Пожалуйста, нет». Не разбирая дороги, Виталик кинулся по примятой тропке в лес. Пожалуйста, пусть это будет дорожка, по которой прошли дважды: и к озеру, чтобы выпить воды, и обратно, от озера… — Лиля! — крикнул он, не соображая уже, что делает. — Лиля!!! Никто не откликался. Пруты молодых кустов хлестали по лицу, каждый сантиметр стоп ранили острые сучки, трава путалась между пальцами ног. Она не могла за день уйти дальше. Она либо здесь… Либо с минуты на минуту её найдёт Таний. И Виталику казалось, если он будет бежать быстрее, если он будет смотреть внимательнее, он успеет. Он успеет быстрее смерти. — Лиля! — вскрикнул он отчаянно. Он должен, должен был быть быстрее. Он не позволит ей умереть. Он не может позволить ей умереть. Если он будет быстрее, он переиграет то, как она медленно опускается на дно, не в силах вдохнуть, и никого, никого рядом. — Лиля!!! И в этот момент он не увидел — но почувствовал её, и резко обернулся. Девочка лежала под кустом без сознания, кажется, что спала, но она не очнулась, когда он поднял её бережно, не чувствуя её веса. В волосах запутались листики и веточки, кожа была очень бледной, а на руке багровел огромный синяк. Но она дышала. Она была тёплой. Она была живой. Он вернёт её домой. Она будет в безопасности. Не видя ничего от слёз облегчения, Виталик понёс девочку к озеру. Она была такой маленькой, такой хрупкой, и пахла потом и земляникой. «Соберу ей миллиарды ягод, — думал Виталик сбивчато, всхлипывая. — Всю жизнь буду ей ягоды собирать, тоннами разгружать у её дома, лишь бы она больше за ними не ходила». У самого озера он потерялся — заплутал в кустах, заметался. Тут кусты раздвинулись с треском. В темноте отчётливо горели два ярко-алых глаза. — Нашёл? — Нашёл. Жива. Не знал, что ты можешь так далеко заходить. — Я и не такое могу, — сказал Таний и пошёл дальше перед ним, как огромная рептилия, легко ломая кусты на своём пути, чтобы протоптать тропинку для Виталика. Они домчали до дома минут за восемь — Виталик зажал так и не приходящую в себя Лилю между собой и Танием, и следил внимательно, чтобы её голова оказывалась над водой. Потом донёс девочку до ближайшего коттеджа — она временами как будто приходила в себя, а потом снова отключалась. И, позвонив, зашёл за дерево, слился с ним. Поднялась суматоха и шум, люди суетились; Лилю занесли в дом — кто-то зарыдал. Успокоившись, Виталик побрёл домой через лес. «Нашёл, сдал на руки», — мёртво доложил он Руслану. «Молодец, отзываю поиски». Ступни заживали медленно, и почти круглые сутки Виталик просто лежал перед домом, читал вслух Танию, грелся на солнце, а иногда окунался. Дни стояли жаркие, дети больше не приходили, но иногда Виталик слышал смех Лили издалека — и успокаивался. Это было странное ощущение: отпускать кого-то, кто так дорог. Может быть, ему и казалось, что он мог бы воспитать Лилю лучше, но всё-таки это было не её место. У неё была семья, своя семья. Может быть, когда-нибудь у него у самого будут дети, и рано или поздно ему придётся так же мысленно отпустить их. И понимать, что их дороги разойдутся рано или поздно. И всё-таки он был счастлив, что хотя бы что-то сделал для девочки с веснушками и звенящим смехом. И знал, что сохранит её в своём сердце. И в этой мысли была трепетная грусть и правильность, похожая почему-то на топлёное молоко. Виталик пробовал его несколько раз. В детстве. Он поделился своими мыслями с Танием, и тот почему-то напрягся и пару дней был странно молчалив и задумчив. — Ты хочешь, чтобы я тоже ушёл? — спросил Таний, наконец. — Я был бы рад, если бы ты остался насовсем, — признался Виталик. — Ведявы и хранители заброшек — это, знаешь ли, каноничное сочетание одиночек, и такое было не раз. Но тебе не скучно будет со мной? — Не, — ответил Таний. И разом успокоился и повеселел. Лето уже перевалило за середину, когда Лиля вернулась к реке. Виталик задумался, и едва успел сделаться невидимым. Таний спрятался за прибрежный рогос. — Я пришла попрощаться, — сказала Лиля. Медленнее, чем говорила обычно. — Я знаю, что мне никто не поверит. Но я почти уверена, что видела той ночью двоих — человека в джинсах и чёрного человека-крокодила. Я думаю, что вы на самом деле сказочные. И можете меня услышать. Я была бы рада, если бы вы сейчас показались мне… — она застыла, с надеждой оглядываясь. Виталик прикусил губу, но не шевельнулся. Она пришла попрощаться. Ему очень хотелось поговорить с ней. Ответить на её слова. Обнять её в последний раз. Но это было бы неправильно. — Ну, всё равно, — сказала Лиля, стараясь улыбнуться и казаться весёлой. — Спасибо вам большое обоим. Вы спасли мне жизнь. И я вас никогда не забуду. Я принесла вам мою любимую книгу, чтобы вы тоже меня не забывали. Я бы хотела, чтобы у вас всё было хорошо, — она положила книгу, бережно завёрнутую в пакет, на берег перед собой. — Спасибо вам. И — прощайте. Меня уже ждут, мы сейчас прямо уезжаем. Мне… Мне жаль, что я не могу вас обнять на прощание. Она развернулась и побежала обратно, к, видимо, ждущим её у машины родителям. — Мне тоже очень жаль, — прошептал Виталик. Он подошёл к книге и поднял её, и тут только понял, что так расчувствовался, что заклятье маскировки соскользнуло с него. И, вздрогнув, поднял взгляд. — Пока! — закричала Лиля, маша ему издалека, и он услышал по голосу, что она плачет. — Пока! Я вернусь когда-нибудь! Виталик поднял руку и тоже неловко ей помахал, сжимая другой рукой книгу. Лиля засмеялась своим звонким дробным смехом и побежала домой. — Она меня видела, — растерянно сказал Виталик, садясь на берег. — Хранители не должны показываться людям. — Фигня вопрос, — отмахнулся Таний, выплывая из-за кустов. — Что за книга? — «Колдовской сапфир», — сказал Виталик, стараясь прийти в себя. — Антонина Дельвиг. — Вот и здорово, — обрадовался Таний. — Почитаешь вслух? — Почитаю, — согласился Виталик рассеянно. И снова посмотрел на холмы. Теперь они казались невероятно опустевшими. Безлюдными. — Эй, — сказал Таний. Виталик молча спустился к реке, и Таний обнял его, гладя по голове шершавой рукой с одним обломанным и медленно обрастающим когтем, пока хранителя заброшенных зданий Виталия трясло от рыданий. Маленький ребёнок отделился от компании людей с пикника, и внезапно быстро побежал к реке. — А где Витя? — спросила его мать, закончив выкладывать еду. — Виталик? Она обернулась и увидела, что ребёнок уже поднялся на холм и почти скрылся за ним, и бросилась бежать, уже зная, что не успеет. Из воды ребёнка выносил молодой тёмноволосый человек с оливковой кожей. Увидев её, застывшую на холме, он замер, прижимая к себе ребёнка, и стоя по колено в воде. На нём были те же джинсы, серая майка и коричневая куртка, что и тогда, пятнадцать лет назад. Виталий огромными глазами смотрел на девушку, глядящую на него с холма. И вдруг понял, что что-то было знакомое в её тонких губах, треугольном подбородке, в каре-зелёных глазах и остром носике. — Лиля? — не веря, спросил он, прижимая к себе её ребёнка, которого вовремя успел выловить из воды. Она сбежала в реку и, наконец, обняла его, крепко-крепко. И благодарно кивнула Танию, маячащему на заднем плане, чтобы не портить картину. — Ты второй раз спас мою жизнь, — сказала Лиля, глядя на него благодарно и принимая ребёнка из его рук. — Как тебя зовут? Виталик посмотрел на здорового двух или трёхлетнего ребёнка на её руках, похожего одновременно и на Лилю, и на её высокого красивого мужа, который из-за его заклятья пока не мог пробиться к реке, и улыбнулся. — Ты не поверишь…