born to die.

Вы рождены для одной единой цели — великое процветание нашей нации, нашего королевства. Каждый из вас достоин прекрасного будущего, пусть кровь каждого из вас будет смешана с вами подобными. Возрадуйтесь и вознесите дань великому Королю. Юнги хмыкает и поправляет на плечах огромный вязанный шарф, прикрывающий нежную сапфировую кожу на шее. Как банально, опять одно и тоже, в каждый чёртов год одно и тоже. — Возрадуйтесь и вознесите дань, — кривляется перед зеркалом Юнги, сидя на стуле, скрестив ноги под собой. — Будь я королём, я бы отменил эти тупые игры, а иначе это не назовёшь, альфы, которые пришли померяться достоинствами и получить в мужей омег, которых они даже не знают. Я бы элементарно сделал обязательным для всех омег обучение, я бы построил для детей школы, приюты, университеты, дал бы им возможность управлять и решать важные вопросы, — думает Юнги и открывает маленькую фарфоровую коробочку пудреницы. — Я бы издал закон, позволяющий омегам выбирать себе мужей, а не наоборот, — злобно щёлкает ногтями по дубовой полки туалетного столика и пробегается по своим тёмным кругам мягкой тканью, скрывая пудрой проблемы прошлой ночи. Ежегодно в Цветущем Королевстве, которое возродилось из пепла, проводятся бои. Эти бои проводились давным давно, когда первый король возжелал омегу, который был женат, но по правилам чести, даже сам король не имел права разрушать брак, и тогда король сразился в честном поединке с законным мужем омеги, насмерть. Омега, против своей воли стал мужем короля. Эта традиция сохранилась до сих пор, и во всём королевстве на протяжении месяца благородные альфы борются за омег. Рыцарством и благородством и не попахивает. Омеги, словно на продажу выставляются перед альфами в самых лучших и дорогих одеждах, расписанных золотыми и серебряными нитями, с диадемами и венками из дорогих камней на головах, с тончайшими шелковыми накидками на плечах. Наряды обычно шьются на заказ лучшими мастерами королевства за несколько месяцев до «Цветения» — название боёв альф за понравившихся омег. Для всех омег сиё торжество чуть ли не второй день рождения, самый главный день в их жизни, омеги с пятнадцати лет начинают за собой следить и ухаживать, чтобы к восемнадцати выглядеть подобно кукле, чтобы за них боролись богатые и властные альфы. Юнги уже девятнадцать, он смог отдалить свой судный день, а именно таким он для Юнги и является, выйти замуж за альфу, который его выиграл, красота. Юнги благодарен судьбе за то, что он родился в богатой и воспитанной семье, с самого детства был ничем не обделён, никогда не знал ни холода, ни голода, ни тяжёлой работы и повиноваться воле родителей — это его прямая обязанность. Юнги с раннего детства наблюдал за измученными слугами, которые драили полы их поместья до блеска, видел их израненные и чёрные от работы руки, видел их полные боли глаза, отчаяние от страха голодной смерти, жалкую, заштопанную во всех местах скудную одежду и залатанную обувь, и питал к ним жалость, всегда глядел на них никак его сверстники сверху вниз, а наравне, относился с уважением, каждое утро приветствуя, желая хорошего дня. Юнги был благодарен, что рождён в богатой семье, он является примерным сыном, аристократом, членом клуба молодых незамужних омег, которые по выходным занимаются вышивкой, чтением последних романов, обсуждением тенденций моды, нарядов и альф. Обсуждают, точнее, мечтают, чтобы за них сражались благородные и прекрасные альфы, покорившие за них горы, королевства и моря. Юнги откровенно скучает на таких собраниях, но драгоценные родители настояли на том, чтобы омега посещал их, ведь умение вести себя, разговор, умело развивать любые темы, следить за языком жестов — главная ценность в любом омеге. А Юнги думал, что на те деньги, которые его родители отдают ради этого бесполезного клуба, можно было бы прокормить сотню голодных детей и стариков. — Вот мой бы альфа, — начинает один из омег в дорого вышитом золотыми нитями костюме, привезённого из Королевства семи морей. — Он бы за мной ходил по пятам, цветами бы заваливал, возил бы меня на карете по всему королевству, словно принца и… — и Юнги начинает тошнить, он просит у прислуги второй бокал вина, потому что слушать этот бред без алкоголя невозможно, омега коротко кивает молодому пареньку с подносом и краешком губ улыбается, мысленно прося далеко не уходить с алкоголем. — И в нашей спальне были бы сотни роз, разных цветов и даже голубых, он бы меня на балы вёз постоянно, карета наша была всегда запряжена белыми конями, цвета плавленного сахара, — томно вздыхает омега непримечательной внешности. Юнги хмыкает и представляет слёзы этого болвана, когда за него ни один альфа на арену не выйдет. Юнги отпивает глоток сладкого вина и теребит подол своего камзола, поправляя алые ниточки вышитых цветов на нём. Это всё забавно, слушать подобный бред и мечтания молодых омег, но такой жизни он бы не хотел, не хотел бы быть на арене в качестве приза, пушечного мяса, но у него нет выбора. В день восемнадцатилетия он устроил грандиозный скандал, который обсуждало чуть ли не всё королевство, родители уже готовили наряды для «Цветения», а Юнги в ночь перед праздником убежал из поместья. Родители были в бешенстве, рыскали и искали непутёвого омегу, и таким образом Юнги смог отстрочить свою пытку. Он спрятался в доме одного из слуг, бете было восемьдесят два года, и занимался в поместье семьи Мин садом, Юнги чуть ли не на коленях умолял бету приютить того на пару дней, чтобы отстрочить его «продажу» неизвестному альфе. Бета долго причитал и ругал молодого господина за глупость и неблагодарность родителям, но в итоге согласился, отодвинул в строну мешочек золотых слитков, который предлагал ему Юнги и сказал омеге, что деньги ему не нужны, но нужна помощь по дому. Юнги, утирая тыльной стороной ладони слёзы с красной щеки довольно кивал и улыбался, даже если бы ему пришлось навоз чистить и коров доить, он на всё согласен. — Это лаванда, — показывает бета оторванное растение на длинном стебельке, вертя со всех сторон. — Чтобы успокоить головную боль, достаточно сделать чай из лаванды, — улыбается бета омеге, который складывает растения в корзинку, нежно отрывая каждый стебелёк. — Видишь дерево с оранжевыми ягодками? — спрашивает бета у омеги, который сидит возле него на траве. — Это облепиха, она помогает при проблемах с желудком и при высоком кровяном давлении, — указывает пальцем на невысокое пышное дерево. Юнги пробыл в доме беты неделю, пока его не нашли и за эти дни он узнал много чего интересного, что не забыть, он узнал много растений, своими руками собирал ягоды и узнал, какие ягоды полезны, а какие убийственны, он трогал руками каждый лепесток, каждую травинку, вдыхал разные запахи растений, по утру купался в росе и вдыхал полной грудью жизнь. Юнги натягивал на себя белую потрёпанную рубаху, закатывал рукава, надевал соломенную шляпу и отправлялся в сад Енджина, прекрасного старика, который души не чаял в своём деле, знал каждую травинку, каждое деревце и цветок, знал, чем они полезны и как их смешивать, Юнги был восхищён стариком и благодарен ему за тихие вечера у камина, когда бета вязал что-то и рассказывал о своей далёкой жизни. — Когда я был молод, — выговаривает бета и двигает умело спицами. — В нашей деревне каждый год распускались прекрасные цветы бордового цвета, названия которого никто не знал, никто не мог понять откуда эти цветы и почему у них цвет крови. Я был заворожён их красотою, они ветвями спадали к земле, лепестки разрезные, а в середине белые пестики. Запах их был похож на запах мёда и свежескошенной травы. Одни говорили, что эти цветы посланы дьяволом, — смеётся бета, поправляя лёгкое одеяло на своих коленях. — Я же знал, что в нашей деревне никто не любил растения так, как я, и для них неизведанное было чем-то ужасным и плохим. Я дал название этим цветам — крыло дракона. И эти цветы были свидетелями всей моей жизни, около этих цветов я встретил альфу, который подарил мне ребёнка, но вскоре погиб на войне, у этих цветов я сидел, поглаживая свой живот и мечтал о большой семье, — на лице беты виднеются отголоски боли, что пролегают у впадин щёк, между морщинами. — Когда погиб мой ребёнок от простуды, именно к этим цветам я пошёл, чтобы попрощаться, их я срезал и забрал с собой в путь, на удачу. Я оставил в той деревне всё, что было мне дорого, спустя время, когда я всё же наведался туда, тех цветов там не было, на их месте была лишь выжженная земля, на которой ни травинки не прорастёт. — Понимаешь, малыш, — бета смотрит на Юнги, который внимательно наблюдает за пылающими огоньками в камине с лёгкой грустью на лице, — в каждом человеке растёт семя боли, которое подпитывается и растёт, моя боль проросла вместе с тем цветком, крыло дракона во мне — это смерть моего мужа и ребёнка, я взрастил этот цветок в себе, уберёг, но сейчас он убивает меня, своими ветвями боли душит меня и я каждую ночь молюсь, чтобы Бог сжалился надо мною, чтобы вырвал вместе с корнем этот цветок из моей груди. Ты сейчас взращиваешь в себе свою боль, но как не беги от неё, где не прячься, она будет расти, ты можешь только срезать ветви, мешающие тебе жить, но полностью вырвать ты не сможешь. Вей из ветвей понятные лишь тебе узоры, придавай растениям нужную тебе форму и твоя боль станет твоей силой, — хриплый голос беты звучит мягко, утопая в эхе полупустой комнатке. Юнги в тот вечер заворожённо слушал каждое слово, запоминал каждый акцент и каждый момент вечера, он был поражён и вдохновлён, он был благодарен бете, который рассказал омеге свою жизнь, свою боль, и находясь почти на смертном одре, бета сохранил в глазах любовь и нежность, которая обращена к Юнги, бета словно с внуком говорил. Юнги оглядывал маленький домик беты и чувствовал себя счастливым, правильным, будь его воля, он бы всю жизнь прожил в этом домике: небольшом, деревянном, с соломенной крышей, вышивки беты в рамке придавали домику уют, цветочные запахи, гуляющие по всему дому, успокаивали его, несколько старых кресел по углам дома, маленький плетёный столик у окна с двумя стульями и вазы с цветами по всем комнаткам. В домике мало мебели, но огромное место занимает потрескавшийся книжный шкаф, наполненный разными книгами, которые бета собирал по всему свету, где он бывал, он бережно клеил книгам новые обложки, выравнивал каждую страницу и чистил от пыли. Бета говорил, что хоть для чего-то он может пригодиться, забирать старое, ненужное и вдыхать в них жизнь. У камина, где сидел Юнги, был застелен специально для омеги ворсистый потрёпанный серый коврик, чтобы омега не мёрз, бета сидел на деревянном стуле и вязал из белой шерсти что-то, шерсть была приятна на ощупь и очень красива, бета бережно пробегался костлявыми дрожащими пальцами по шерсти и поправлял её, продолжая свой разговор. — На окраине соседнего Королевства Стали есть маленькая деревушка, когда мне было тридцать лет, я отправился туда, чтобы найти своё место на этом свете, я собирал по пути травы и варил из них лечебные зелья, сушил корни, собирал ягоды, чтобы хоть как-то прокормиться, пил из рек, спал на тёплой траве, считал звёзды холодными ночами и делил с луной свою боль. Я видел много прекрасного, далёкого от суматохи и зданий, я видел водопады, склоны, горы, я видел рай и видел ад. Путь был далёкий, но меня сопровождала природа, по лугам я видел оленей, прекрасных и величественных, они словно и не боялись меня вовсе, глядели на меня, топали копытцами и продолжали спокойно свой путь, а я не мог утихомирить бестолковое сердце. Я видел плакучие ивы у рек, длинными ветвями они спадали к воде и по их кроне стекали кровавые слёзы, я видел чёрных, как мазут, волков с алыми глазами, сидя на склоне горы, их вожак всегда был впереди, а все остальные волки шли следом, ни на минуту не отступая, я видел огромные поля роз, им края не было, а когда солнце садилось, всё превращалось в красное марево, я видел много прекрасного и ужасного, я прожил славную и горькую жизнь. В деревне меня приняли хорошо, относились с уважением и я стал работать в детском приюте, лечил деток, а они взамен дарили мне свою любовь. Мы были что-то вроде хороших друзей с детьми, они были брошены своими родителями, кого-то добровольно отдали в приют, кого-то подкинули, кто-то потерял родителей, и я был как те дети, брошенный и несчастный, но всё ещё живой. Иногда я спрашиваю небеса, за что я был рождён на этот свет, зачем мне было дано счастье, но в тот же миг я его потерял? Бета просит Юнги передать ему глиняную кружку с лавандовым чаем, который омега научился заваривать самостоятельно и Юнги решил добавить в чай немного мяты и ромашки. Бета был доволен тем, что Юнги экспериментировал и учился смешивать ингредиенты, и чай успокаивал не только головную боль, но ещё и помог пожилому бете и Юнги в тот вечер насладиться жизнью, отбросив печаль, перебирать болезненные воспоминания не в одиночку, а делиться болью. Юнги глядит на бету вопросительно, безмолвно прося продолжать свой разговор. — В том приюте я нашёл свой дом, каждый день был тяжелым, каждый день детям и даже взрослым приходилось делить одну лепёшку на четверых, суп из капусты и костей был тогда самым вкуснейшим лакомством, а сладости, иногда дети собирались в кучу и говорили о том, как когда-то давно они ели конфеты из настоящей карамели, представляешь? — смеётся бета. — Тогда я нашёл выход, чтобы немного скрасить жизнь тех ангелочков, мы собирались в поход и собирали нектар и пыльцу, затем смешивали собранное с водой и мукой и делали из этого что-то наподобие сладостей. Видя на их лицах счастье, я невольно начинал плакать, я желал каждого из тех детей взрастить и баловать сладостями каждый день, а затем пришла война, — лицо омеги мрачнеет и он откладывает спицы с шерстью на стул возле него, служащий тумбочкой. — Деревня опустела, когда два королевства вели бойни, затапливающие красной кровью поселения, когда не осталось альф, вход шли и омеги и дети. Всех моих деток забрали, всех их отвезли в лагерь, где учили убивать, — по морщинистому лицу беты скатываются солёные дорожки, он рукой утирает их. — Я умолял солдат на коленях, я обещал сделать всё что угодно, даже платить своим телом, лишь бы они не забирали деток, но они были беспощадны. Юнги не может справляться с потоком боли и начинает плакать, тихо, безмолвно, омега застыл на месте, склоняя голову к коленям, на деревянный пол капают слёзы, а в голове война. — Тебя не было в то время на свете, война забрала многих, и детей, и стариков, и омег, которые так и не успели познать любовь. Я не знаю, почему я жив, судьба словно оберегала меня всегда, но убивала всех, кто был рядом со мной. Я был на войне, я лечил раненных, я штопал раны, пришивал куски кожи и руки солдатам на место, я выхаживал их, плакал над каждым ушедшим из мира, сколько могил умерших, которые я посетил, их больше тысячи. Я не боюсь смерти, я не боюсь умереть, я боюсь терять и поэтому я дал себе слово, никогда ни к кому не привязываться, — бета наклоняется к омеге, который безмолвно плачет, всё так же внимательно слушая его и гладит по чёрной макушке. — Но, увы, я так и не сдержал слово. — На шестьдесят втором году своей жизни я отправился в сердце Королевства Стали, я знал, что там царил хаос и разруха, там убивали на улице посреди белого дня, но там был единственный приют во всём королевстве, с ужасными условиями жизни для детей. Я не мог сдержать данное себе обещание, если я не мог помогать людям, я увядал, мои руки становились слабыми, а глаза невидящими, мой смысл, должно быть, был в том, чтобы помогать другим. Сотни детей, все они были с ужасными гематомами и ранами на телах, грязные и голодные, с большими болячками и целым букетом болезней. В том приюте можно было умереть даже от порезанного пальца. Дети в первые дни бегали по углам и сторонились меня, боялись, что я буду как предыдущий врач, который бил их и обзывал. Они были как крысёныши, запуганные, подбитые. По одному, в течении месяца я лечил их, избавлял от вшей, лишая, чесотки и всего прочего, и дети ждали поскорее того дня, когда придут ко мне лечиться, я выходил каждого из них, как птенца, кроме одного. — Однажды к нам привезли мальчишку, альфа, ему было около восьми лет. Когда я впервые увидел его, я чуть ли не упал в обморок, я упал на колени на землю и стал плакать, пока дети из приюта успокаивали меня, и так и норовили посмотреть в повозку, увидеть что же там, я не мог поверить своим глазам, что из ребёнка сделали такое, как сильно над ним издевались и я не знал, сумею ли я его спасти. Бета молчит и перебирает воспоминания, пытаясь что-то выудить из них, вспомнить лицо мальчика, но помнит только кровь, много крови. Енджин переводит взгляд с огня и встречается с взглядом Юнги, в котором страх плещется, кожа неестественно бледная, он нервно мнёт костяшки пальцев и ждёт продолжения. — Пожилые люди, привёзшие парнишку из-за жалости, не знали жив ли он, пульс был еле заметный, в некоторых местах у него были ужаснейшие ожоги с волдырями и кровью, нос разбит, губы окровавлены, несколько сломанных пальцев на руке и сломаны обе ноги, неестественно выгнуты вперёд, много ссадин, страшных гематом, я не знал, выживет ли он. Эти люди нашли его на дороге, когда они возвращались с полевых работ. Я осторожно поднял его худое тельце и понёс в свою лачугу, и потихоньку стал его возвращать с того света, это было тяжело, но я будто чувствовал, что если не спасу его, моя жизнь прожита зря. На второй день, когда я ставил гипс на его ноги, он открыл глаза и глядел на меня, спокойно, хоть я и видел как на его теле пульсируют венки из-за боли, он не шевелился и, казалось, не дышал, не сводил с меня взгляда, я лишь шептал ему, что всё будет хорошо и пытался отвлечь разговорами о моих детках из приюта, он слушал, но ни слова не произносил. Год я выхаживал его, год я вытаскивал его из ямы, не только физическая боль в нём была, но и моральная, о которой я не знал, но чувствовал, я назвал его Гуком. Спустя время, мне рассказали те люди, привёзшие его, что мальчика наказали за то, что он своровал кусок жалкой лепёшки, которая валялась на земле. В тот вечер я сидел у кровати, где мирно спал Гук и гладил его макушку, плакал тихо, чтобы не разбудить, и сидя на коленях молился, чтобы мою жизнь забрали, но взамен подарили этому альфе лучшую и счастливую жизнь, что моя боль несравнима с его болью. — У каждого человека своя боль, Юнги, — бета вновь смотрит на омегу, что внимательно смотрит на него. — Пойми, что так много людей в королевстве умирают из-за голода и холода, из-за несправедливости, и твоя боль, из-за женитьбы на нелюбимом альфе — пустяк по сравнению с другими. На моих руках умирали дети лет десяти, но выглядели они на шесть лет из-за исхудалых тел, я видел, как немощные старики ползли к отбросам и жадно жевали беззубым ртом. Я видел, как бездомные брошенные дети боролись между собой до растерзанной плоти за кусок хлеба. Эти воспоминания не стереть ничем. Эти воспоминания, как раковая опухоль, я вижу эти картинки часто в кошмарах, я слышу крики и еле слышные хрипы и стоны умирающих от голода, которых уже не спасти. Юнги страшно слышать это, не говоря о том, чтобы увидеть. Он подползает к бете и ставит свою голову тому на колени, бета поглаживает подрагивающие плечи омеги из-за слёз. — Простите, — шепчет Юнги. — Простите, — его голос дрожит. Юнги извиняется за свой эгоизм, за свою глупость и омега зародил в себе другое семя, рядом с семенем боли проросло семя силы, ветви боли и силы сплелись, чернильные ветви обхватили ствол белоснежного дерева тонкими нитями, поднимаясь вверх, а на белых массивных ветвях прорастают нежно-розовые лепестки. Юнги бы никогда не смог увидеть такую ужасающую картину, он упал бы в обморок, он бы ослеп, лишь бы не видеть такого. Юнги думает, что смог бы отдать свою жизнь за сотню таких жизней, которые слишком много страдали. Чужая боль людям приносит радость, такая простая гнилая истина. Радость от того, что горе не у тебя, какое счастье, что горе обошло тебя стороной. Но не для Юнги, он словно послан небесами, забирать горе, залечивать раны, зашивать тупой иглой чужие сердца, обнимать горячими ладонями измученные тела, прожигать своё сердце из-за чужой боли. Юнги всё чувствует, каждую боль вынашивает в себе, проживает её и пытается сделать менее острой. — Что стало с тем альфой? Неужели он умер? — поднимает красное от слёз лицо к бете, который поглаживает его голову дрожащей рукой. — Он сбежал. Я ни разу не слышал его голоса и я не знаю о нём ничего, я пытался его искать, но он словно волчонок, сам по себе, я желал сделать его своим сыном, забрать с собой в свою деревню, но не успел. Вечерами, сидя возле него, я читал ему сказки, рассказывал о королевствах, врал, что где-то там всё хорошо, нет войн, голода, обмана, создал для него идеальную сказку, но видел в его глазах недоверие, он будто знал, что я вру, проницательный альфа, — смеётся бета, поправляя рукой седые прядки волос, заправляя за ухо. — В ночь перед его побегом, он сложил на моих коленях руки, и так же, как и ты, склонил к ним голову, мирно прикрыв глаза. Это был единственный раз, когда он проявил свои чувства. Я был шокирован и на минуту потерялся, но продолжал свою сказку. Проснувшись на утро, я увидел пустую кровать, заправленную кое-как, видимо наспех и кусочек оборванной бумаги из книги, на ней корявым подчерком было выведено слово «спасибо», с двумя ошибками в слове. Гук не взял с собой ничего, ни еды, ни одежды, он был в лёгкой серой рубашке и чёрных льняных штанах, что я ему сшил, он в этом и ушёл, хотя надвигалась зима и на улице заметно холодало с каждым днём. Я долго плакал и корил себя, что не уберёг малыша. Я выпустил каждого из того приюта, кого-то усыновили, кто-то дождался шестнадцати лет и отправился в свой путь, я каждого из них помню по именам, хоть иногда и своего имени не помню, но их я буду помнить, — улыбается бета, закрыв глаза, оживляя в воспоминаниях образы детей из приюта. — В приюте не было понятия «я», было только «мы», «семья». Я научил их быть рядом всегда, делиться, защищать друг друга. Со временем, из крысёнышей, они превратились в волчат из одной стаи, где не было вожака и каждая жизнь имела большую ценность. Мы вместе создавали маленькие моменты радости, пытались быть счастливыми и у нас это выходило, у нас не было дорогих вещей или хорошей еды, но как мы были счастливы, когда на ужин впервые за год подавали мясо, где было больше костей, чем мяса, или когда мы нашли улей полный мёда, мы пришли в приют все покусанные и выпачканные в грязи, но с мёдом, мы деревянными ложками ели мёд без ничего и громко смеялись. Мне было шестьдесят три года, но я радовался, как ребёнок, мёду, остатки мы смешали с водой и ещё три дня ходили счастливые. По лицу Юнги скатывается новый поток слёз, не боли, а отголосков умиротворения и радости, что этот невероятный человек, который уже три года ухаживает за их садом, хранил в себе такую тайну, скрывал своё геройство, а Юнги даже и не подозревал об этом. — А теперь пора спать, время уже позднее. Завтра пойдём в лес к реке, я покажу тебе полезные водоросли, которыми хорошо залечивать раны, — бета рукой постукивает по плечу омеги. Юнги коротко кивает и встаёт на ноги, помогая Енджину встать со стула. Ночь Юнги провёл в раздумиях и переосмыслении своей жизни. Омега всю жизнь провёл сидя на золотой перине, никогда не знал, что такое голод, холод, страх, нужда. Он знал, что получит всё, что захочет, его мир казался идеальной скорлупой, но на коленях этого беты его жизнь вмиг растворилась, как ложка сахара в кипящей воде, бета показал ему словами всю грязь мира, всю несправедливость и эти знания душат Юнги. На утро из царства снов Юнги вытащил его отец, он выволок сонного испуганного омегу на улицу, где уже стоял Енджин, виновато опустив глаза в землю. Толкнув Юнги, отец подошёл разъярённо к бете и указательным пальцем махал перед его лицом, будто вот-вот ударит старика. — Это так я расплачиваюсь за свою доброту? Посмотри, Лен, — обращается отец к своему супругу и папе Юнги. — Я приютил на груди змею. Я тебе обещаю, — плюётся словами Хван Мин, — ты никогда больше не будешь работать и сдохнешь голодной смертью в нищете и позоре. — Отец, — Юнги падает перед ним на колени и по его лицу стекают слёзы, омега сложил ладони будто в молитве и глядит на отца снизу вверх. — Это я его заставил спрятать меня, прошу вас… — Нет, господин, — перебивает Юнги бета, на еле стоящих ногах подходит к омеге. — Енджин, замолчи, — кричит на него Юнги. — Молю вас отец, смилуйтесь, позвольте ему и дальше работать у нас, и я обещаю вам, что такого больше не повторится, я согласен на всё, что вы скажете, прошу вас, я не пропущу цветение, никогда не буду перечить и стану вернее пса, — Юнги вглядывается в рассерженное и красное лицо отца, выискивая в нём хоть каплю сострадания, пусть не к пожилому бете, а к сыну. — Хорошо, — холодно отвечает Хван, косясь на бету позади сына. — Но твоя зарплата теперь вдвое меньше, — выговаривает злобно альфа. Чета Мин удаляется и Юнги без лишних слов приподнимается с земли, струсив пыль с одежды, направляется за родителями, бросив напоследок бете благодарный взгляд, утирая с лица капли слёз.

***

Юнги оглядывает своё лицо и отмечает, что синяки под глазами нисколечки не скрыты, и родители вновь будут ругать его за неподобающий вид. Завтра начало цветения и всё поместье вовсю гудит, готовя молодого господина к будущему замужеству. Десятки нарядов, привезённые из других королевств, висят на вешалках у окна, обувь вычищена до блеска и поблескивает в свете солнца, несколько диадем из рубинов и алмазов сложены на тумбочке в ряд. Дорогие парфюмы приготовлены и разноцветным стеклом отражаются по всей комнате. Юнги уже заранее ненавидит этот день. Вчера, вдоволь наплакавшись, он продолжил читать книги, купленные в тайне от родителей о медицине растений. Проведённое время у беты Юнги не забудет никогда, бета помог омеге найти то, чем он хочет заниматься. Всю жизнь Юнги был любопытным и пытливым к знаниям ребёнком, всегда интересовался о происхождении вещей, желал знать всё, но родители всячески ограждали сына от этого. Несколько раз в неделю к омеге приходили учителя рисования, танцев, пения, игры на фортепиано, скрипке, ораторского искусства, но Юнги хотел изучать историю, медицину, анатомию, астрономию, учиться фехтованию. Все учителя были омегами и по настоянию отца пытались высечь омеге в голове одну мысль, что его единственная цель — стать послушным и достойным мужем своего альфы, хорошим отцом и семьянином. Юнги мечтал путешествовать, видеть мир, лечить людей, помогать другим, стать ведущим лицом, приведшим королевство к процветанию, настоящему. Утро дня цветения началось для Юнги в пять утра, когда солнце ещё не виднелось, но взволнованный папа уже с визгами ворвался в комнату сына. — Как ты думаешь, сколько их будет? Сколько альф будут за тебя бороться? — спрашивает спящего сына Лен. — Надеюсь, ни одного, — сиплым от сна голосом отвечает Юнги. Лен подходит быстрым шагом к сыну и шлёпает того по спине. — Ты давай не говори зря, а то так и получится, с твоим-то характером. Молись, чтобы все забыли о скандале прошлого года, — сердито следит за потягиваниями сына. — Надеюсь, не забыли, — бубнит себе под нос Юнги и встаёт лениво с кровати. Если за омегу никто не боролся, он считается позором семьи, прокажённым или проклятым. На такого омегу ставится ярлык, клеймо ненужного и непригодного, и вряд ли кто-то возьмёт его в мужья. А Юнги об этом мечтает. Юнги распластался в ванне в форме капли, откинул голову назад пока слуги подливали в воду молоку по настоянию Лена для свежести и белизны кожи, хоть Юнги и был белее снега, всякие ароматические масла и лепестки растений, пока молодой слуга омега кидал лепестки, Юнги его смешил и называл имена растений. — Вот это лепестки роз, не сложно догадаться, — выговаривает Юнги и омега хихикает. — О, а это лаванда, чтобы успокоить мой бурный характер, — смеётся Юнги из-за того, что слуга заразительно захихикал. — Ух ты, даже мята здесь есть, — Юнги озирается на омегу, узнать почему тот не смеётся, как замечает у косяка двери слоновой кости папу. — У мужа будешь слуг развлекать, — злобно фыркает Лен. — Поторопись и выбери себе наряд, — выходит из ванной комнаты. Юнги вздыхает и погружается головой в воду, вот-вот его отвоюют, он покинет родительский дом и чёрт пойми, кому он достанется и как сложится его жизнь. Юнги будет скучать по родителям, пусть и не всегда правых, но это не их вина, что они выросли в таком обществе, где омег отвоёвывают, где процветает коррупция, бедность, нищета, где войны сулят аристократам процветание, а простому населению голод, смерть. Юнги смертельно устал, устал выслушивать нотации родителей о том, как ему стоит себя вести, что делать на арене, как кокетничать, чтобы больше альф за него поборолись. Но в Юнги заложена сила, которую в него вдохнул бета, открыл глаза и указал путь. Юнги выбрал первый попавшийся наряд, скрытый за шелковой накидкой, даже не смотрел на него, ушёл за ширму и надел на себя. Юнги оглядывает себя презрительно в зеркале, на нём белоснежный наряд, почти в тон его коже, белая свободная блузка расшита цветами сакуры по рукавам, воротник украшен вышитыми инициалами M. Y, белые брюки, выгодно подчёркивающие изгибы ягодиц и тонкие ноги. К Юнги подбегает трое слуг и начинают прихорашивать молодого господина, один заправляет свободную блузку в штаны, другой справляется с косметикой, выделяя скулы, подчёркивает лисьи глаза и наносит красную помаду на бледные губы, другой пытается уложит взлохмаченные чёрные кудрявые волосы. В двери коротко стучат и громко произносит, повисая безвольной куклой, которую крутят во все стороны:  — Войдите, — Юнги зевает и у него поступают слёзы, один из слуг начинает ругать господина, что портит макияж, а Юнги лишь строит тому рожицу, отчего слуга мило улыбается. Все слуги в поместье Мин любят молодого господина Юнги, от стариков и до молодых слуг. Все слуги души в нём не чают и хвалят его за скромность и тягу к знаниям, к справедливости и веру в себя. Юнги покорил каждого своей простотой в общении, никогда не ругал никого за проступок, лишь просил быть аккуратней и внимательней спокойным тембром, не нагоняя ужас и страх. Каждый пытался заслужить у Юнги похвалу, проявить к господину свою благодарность, что относится к ним как к равным. Пожилые работники всегда норовили угостить Юнги чем-то вкусным и сладким, всегда норовили рассказать омеге что-то интересное и услышать заразительный такой, счастливый смех. Когда омега ругался с родителями и уходил в свою комнату, выплакивая в подушку слёзы, никто не оставался равнодушным, все жалели его и пытались хоть чем-то поднять тому настроение. А после того, как слуги семейства Мин узнали о том, что господин умолял своего отца на коленях не увольнять пожилого бету, они его чуть ли не боготворили и лелеяли с двойной силой. В проёме показывается Енджин с букетом алых роз, хотя на улице метель и сильный ветер, Юнги остаётся только догадываться откуда у того розы, перевязанные алой лентой. На лице Юнги расцветает улыбка и огоньки в глазах пляшут, он так давно не видел бету, а сейчас он тут в самый несчастливый для него день. Юнги бросается к бете с объятиями и крепко крепко обнимает, обдавая горячих дыханием морщинистую скулу беты. — Тише, малыш, — смеётся хрипло бета. — Я уже совсем стар и путь к тебе для меня был очень труден, — поглаживает по спину омеги. — Я принёс тебе кое-что, эти розы расцвели специально в твой день, они пробирались сквозь снег и холод, чтобы встретиться с тобой, — бета вкладывает в руки омеги букет из шести роз, перевязанные алой лентой, поглаживая сухой ладонью горячие руки Юнги. — Спасибо, Енджин, спасибо, что пришёл в самый ужасный день в моей жизни, — шепчет Юнги, сдерживая слёзы, а трое слуг сзади уже готовы вовсю разрыдаться. — Моё сердце подсказывает, — бета подходит к Юнги поближе и шепчет на ухо. — Что этот день станет твоим самым счастливым. Просто верь мне и смело шагай вперёд, мой мальчик, — бета поглаживает щёку Юнги, большим пальцем стирая слезинку, всё же не удержавшуюся. — Мне пора идти, — выговаривает бета и поправляет спавший с плеч шерстяной платок серого цвета. Юнги коротко кивает и придерживает у груди букет алых роз, что распустили свои бутоны специально для него в один из самых холодных дней зимы. Он поворачивается к слугам в своём белом наряде и видит, как те утирают слёзы и оглядывают его с ног до головы. В полностью белом наряде и алыми розами у груди, Юнги выглядит словно ангел, самый прекрасный принц во всех королевствах, лучшее божье творение, не только снаружи, но и внутри. — Только давайте без слёз, — смеётся сквозь слёзы Юнги. Зашнуровав на груди белые атласные ленты такого же белого полушубка, Юнги спускается на первый этаж по лестнице и видит, что его уже ждут родители, со вкусом одетые в дорогие костюмы и мантии, и по бокам стоят двадцать слуг в глубоком поклоне, провожая господина в путь и желают ему хорошего альфу. Юнги оглядывает каждого из них и мысленно благодарит, он прячет руку с алой лентой на запястье, которая перевязывала розы под полушубок, желая взять с собой напоминание о Енджине. Юнги страшно и муторно, голову мутит, в животе порхают огромные летучие мыши, омега решает, что выведет из себя альфу, который его выиграет, доведёт до белой горячки, пока тот сам его не бросит и сто раз пожалеет, что боролся за него, а пока он смело шагает вперёд, выше подняв голову, ведь он сам не пальцем деланный, его дерзость и гордость непоколебимы и никто не сможет приручить такого омегу.

***

Лакей открывает дверцу и в карету влетает сильный ветер с снегом. Отличная погодка, думает Юнги, он бы сейчас попросил у кухаря приготовить ему любимых тостов с мятным чаем, уселся бы у камина и читал бы дальше книгу о истории пяти королевств. Прошлой ночью он настолько увлёкся историей о самом первом короле, который и положил начало этой традиции. Короля звали Хосоком, в книге написано, что он увидел прекрасного омегу Тэхёна, он был настолько прекрасен собой, что покорил короля всего за час. Одни источники утверждали, что омега так и не смог полюбить короля, другие утверждали, что омега был несчастен в браке со своим первым мужем, и Король стал для омеги важнее жизни, что их любовь была настолько сильна, что король покорял моря, свергал королевства, обсыпал омегу золотом с ног до головы, купал в шелках, алмазах, жемчугах. Одни источники утверждают, что омега покончил с собой и король приказал после своей смерти похоронить омегу с ним, чтобы даже на том свете мучать его, другие утверждают, что они прожили долгую жизнь и умерли в один день в объятих друг друга, а на их общей могиле выведено: Здесь похоронен великий король, чьё величие зависело от омеги. Здесь покоится великая любовь, которую не видало ни одно королевство. Место захоронения их неизвестно, омега вычитал, что близкие друзья и король Королевства мёртвых вод Намджун со своим супругом Чимином по их же просьбе похоронили на неизвестном холме, вблизи моря, которое так любил Тэхён. Юнги читал всю ночь и не заметил, как на улице стало светать, омега был не на шутку взволнован историей короля и мечтал, что когда-нибудь найдёт их могилу и оставит у них алые розы. Юнги вкладывает свою бледную ладонь с алой лентой в грубую руку лакея, и вежливо поклонившись в знак благодарности, выходит из кареты, поправив шубку. Омега поднимает голову к небу и видит, как затягиваются чёрные тучи, не предвещая ничего хорошего, урожай в этому году будет не особо большим. Пока родители Юнги разговаривают между собой, Юнги оглядывает сотню людей, омег, за которых и будут проводится бои легко отличить: они все как будто в день свадьбы, сверкают красотой и шиком. У Юнги в глазах всё плывёт из-за разнообразия цветов, яркости золота, которое висит на омегах, красные, жёлтые, розовые, голубые цвета, самые пёстрые и самые вызывающие, на руках по несколько золотых браслетов, на пальцах огромные перстни из драгоценных ярких камней, глаза чётко подведены, губы ярко накрашены, образы омег так и кричат, что они особой крови, и должны жить богато. Белый наряд Юнги полностью теряется в этой какофонии цветов и запахов духов, а Юнги даже не успел надушиться, с ним лишь его природный аромат мяты. Юнги в который раз проверяет наличие ленточки Енджуна на запястье и дождавшись родителей, взяв обоих под руку направляется по вымощенной крупным камнем светло-голубой дорожке ведущей ко второму зрительскому этажу арены для омег цветения. — Посмотри на них, вырядились словно на выход в бар, а не на цветение, ужас какой, какая безвкусица, — хмыкает Лен, локтем пиная сына. — Посмотри на того, — заливается смехом омега. — Ещё бы корону на голову надел. — Ты выглядишь словно ангел, — на ходу поправляет чёрные кудряшки Юнги. — Помни, главное улыбайся и выгляди менее недовольно, — подмигивает сыну старший омега. — Постараюсь, — хмыкает омега и уже готовится корчить альфам страшные гримасы. На собрание всех участников цветения уходит час, родители и родственники омег усаживаются на атласных диванах под крышей арены и пытаются спастись от холода, а для омег предстоит самое сложное, выстоять на сцене хотя бы час без тёплой одежды. В каждый год цветение назначается в разные даты, спустя три месяца восхождения первой полной луны, в этот год цветение выпало в самый разгар зимы. Юнги бросает взгляд на противоположный край арены и видит огромное количество альф, все они разные, некоторые блондины с голубыми глазами в дорогих костюмах с мелкой вышивкой, с лёгкими кудрями зачёсанными назад и меховыми воротниками, некоторые смуглые с тёмными глазами, в массивных мантиях и доспехах с молотами, копьями, булавами, сальными волосами и шрамами по всему лицу, они нагоняют ужас. Альф огромное количество, Юнги сжимает кулаки, впивается ногтями в свою ладонь, приводя себя в чувства. Этого дня невозможно было избежать, Юнги обязан пройти через это, довериться бете. К омегам подходит пожилой альфа и объясняет, что омегам надо стоять некоторое время на сцене неподалёку друг от друга, чтобы альфы смогли их поближе рассмотреть. Остальные омеги всё это прекрасно знают и уже готовы вовсю завлекать в свои сети альф, а Юнги впервые слышит и думает: — Ну точно как рынке. Раздаются биты барабанов, оповещающие о начале цветения, зрительские трибуны битком набиты простыми жителями, музыканты исполняют спокойные мелодии на арфах и скрипках. Юнги следит за остальными омегами и тоже снимает верхнюю одежду, отдаёт полушубок папе и направляется вслед за остальными, что мило щебечут и весело хихикают, предвкушая. Юнги не имеет права винить омег, которые ждут этого дня с нетерпением, он понимает, что они с самого детства были взращены для этой цели, и их так же, как и самого Юнги, готовили к этому дню всю их жизнь, они все стали рабами системы, определяющей их будущее с самого начало, только Юнги посчастливилось открыть вовремя глаза, узнать мир с другой стороны. Правда Енджуна хорошо встряхнула Юнги, выбила из колеи, перевернула с ног на голову, отрезвила. Юнги становится в самом конце арены, желая остаться незаметным, но как не гляди, он всё равно выделяется, девственно чистый и ангельски красив, ему не хватает только нимба над головой и крыльев за спиной. Омеги стоят в самых разнообразных позах, кто-то скрестив руки на груди, величественно подняв голову, кто-то даже присел, а Юнги просто стоит, расслабив руки, он пытается хоть каплю согреться, забыть о том, что он стоит на морозе, голова слегка опущена, черные кудри спадают на лицо. Альфы всё ближе, вот-вот они начнут рассматривать омег и выбирать за кого им бороться. К Юнги подходит белокурый альфа с мечом-иглой на бедре, осматривает со всех сторон и говорит грубым басом: — Голову подними. Юнги хмыкает и встречается с взглядом альфы, красив, но ужасно избалован, думает Юн. — Может сразу ноги раздвинуть? — смеётся Мин и поднимает выше подбородок с вызовом глядя на альфу. — Раздвинешь, когда я тебя выиграю, — обнажает хищный оскал альфа и лицо Юнги мрачнеет. Юнги не чувствует холода, но чувствует отчаяние, такое щемящее в груди, колющее. Ему не хочется быть здесь настолько, что прямо сейчас он готов бежать, пусть даже по зимнему лесу, утопая в сугробах, пусть он и умрёт в холоде, но свободным, его тело станет частью леса, его душа останется свободной, хотя бы там. На арене из пятидесяти омег осталось лишь несколько самых стойких, а Юнги так и продолжает стоять на морозе, желая умереть от холода или чтобы его конечности перемёрзли и их ампутировали, ведь никому не нужны такие омеги, думает Юнги. Мимо него проходили сотню альф и все они злорадно хмыкали, делали комплименты, которые проходили мимо ушей Юнги. Юнги обещает перерезать горло тому альфе во сне, который его выиграет. Лицо Юнги конкурирует с белизной снега, губы уже синеют, а пальцы начинают неметь, он чувствует приятный запах, знакомый, но не может понять где он его чувствовал, в следующую секунду омега чувствует тепло, он поднимает взгляд и встречается с глазами цвета янтаря, они внимательно исследуют его, будто зрят в самую душу. Юнги на секунду поражается красоте альфы, хищной красоте, острая линия подбородка, виднеющиеся скулы, поджатые из-за недовольства губы, чёрные волосы косым пробором зачёсаны назад, открывая лоб, его руки в чёрных перчатках, как и его одежда вся чёрного цвета, Юнги видит несколько ремней на груди, скрывающиеся за таким же чёрным мехом, как думает Юнги, мехом чёрного волка. Омегу поражают глаза альфы, его прищур янтарных глаз не несёт в себе ни намёка на похоть или что-то злое, омеге на секунду кажется что в его глазах беспокойство плещется, Юнги вглядывается в его черты лица и отмечает в нём сильный характер, отмечает его властность, таких альф видно за километр, именно таких альф желают все омеги, и, видимо, и Юнги. Юнги касается ледяной рукой своего плеча и чувствует тёплую шерсть. Альфа снял с себя накидку и укрыл ею омегу и сказал полное силы, тоном не принимающих возражений, но в то же время умоляющее: — Уходи со сцены, — звучит сильный бас, а у Юнги адски жаркие мурашки пробегаются по всему телу. И Юнги сильнее кутается носом в чёрную накидку, бросает долгий полный непонимания взгляд на альфу и двигается обратно к трибунам и родителям. Запах альфы наполнил поры Юнги своей теплотой и нужностью, Юнги глубоко вдыхает запах, оставшийся на накидке и даже не замечает, как к нему подходит отец, что-то спрашивая. Спустя час начинаются бои. Юнги первый в списке, потому что прошлый год он пропустил. Желающих получить Юнги оказалось много, около сорока альф, что уже является абсолютным рекордом для цветения. Юнги не хочет смотреть на бои, не хочет видеть кровь и безжалостность, он слышит гул толпы оглушающий уши и любопытство всё же берёт верх, он подходит к поручням в чёрной накидке альфы, что сочетается с цветом его волос и смотрит сверху вниз на арену, он видит его, в чёрном обмундировании, с несколькими ножами на ремне на бёдрах, в чёрной свободной рубахе, чтобы не сковывала движения, видит как он двигается ловко, поражая соперника, но не убивая, и Юнги невольно радуется, что этот альфа борется за него. Первые десять поединков проходят быстро, обходилось без крови, до отброшенного в сторону оружия, а дальше началась кровожадная бойня. Юнги оглядывал сверху вниз арену презрительным взглядом, мысленно посылал всем мерзким альфам, бросавших на него похотливые взгляды проклятия и мучительную смерть. Альфа, что во всём черном словно наместник дьявола, словно воплощение ворона в человеческом обличии, его после первого боя не видно и Юнги взволнован, где же он, будет ли он и дальше выходить на арену за него. Омега выискивает взглядом тёмный силуэт, особенный, выделяющийся за сотню километров своей аурой, стоит взглянуть в эти глаза янтаря и сердце не найдёт покоя. Юнги взглянул в глаза ворону, умело выстоял этот бой со своим сердцем, но омега ещё и вдохнул запах, который не вывести ничем, не стереть из памяти, не поменять и не заменить. Эта чёрная меховая накидка на его хрупких плечах несёт в себе два запаха, один запах леса, хвои, горных склонов с завевающей вьюгой, трав и растений, такой успокаивающий и другой более резкий, бурный, словно всплески моря, сильный порыв ветра, несущий с далёких стран запахи трав, специй, жареных орехов, этот запах полон буйства чувств, эмоций, отчего у Юнги волосы дыбом встают, сердце бешено колотится, венки на белых ледяных руках пульсируют в танце, в глазах чёрное марево плещется, губы от волнения покусаны. Его нигде не видно, Юнги думает, что сказка длилась недолго, что альфа должно быть передумал, увидел омегу красивее, ведь тут столько омег и все они краше другого, а Юнги — серая мышь, в наряде сливающемся со снегом, что хрустит противно под ногами, глаза его и волосы чёрные, не дивные и заморские голубые, волосы не цвета карамели, солнца, его внешность примечательна, на что он надеялся, когда думал что он, не знающий его, ради скуки, должно быть, сразился в первом бою. В горле уже ком горечи, скажи омега хоть слово, он тут же разревётся, по лицу размажет весь макияж, над которым кропотливо копошились слуги, а альфа не достоин испорченного макияжа, успокаивает себя Юнги. Не будет такого, думает омега и поправляет на запястье ленту с маленьким бантиком, эта лента на его запястье неспроста, напоминание Юнги о тех вечерах, когда бета выворачивал свою душу наизнанку ему, когда в его груди зародилось семя силы, которое он ежедневно поливал и растил, направлял каждую веточку к верху, непроходимой корой скрывал своё сердце, затачивал из чёрных ветвей боли острые шипы не для того, чтобы золой рассыпаться у ног альфы. Юнги не может видеть лица альф на арене, которые вызывают у него тошноту и отчаяние в одном флаконе и решает до конца боёв просидеть с родителями, возможно в последний раз, чёрт знает, кто его выиграет и что с ним станет, ведь сразу после последнего поединка, который определяет победителя, альфа забирает из родительского дома омегу. Юнги любит родителей, у него нет права их ненавидеть, какими бы загнанными в рамки они не были и порою жестоки, Юнги любит их особой любовью и питает к ним только нежные чувства. Несколько часов длятся бойни, зрители всё больше распалены и гудят с большей силой, солнце уже село, и по всему периметру арены зажгли высокие факела, в середине арены снег смешался с песком и гравием, на тринадцатой битве на земле отчётно видны капли багряной крови. На небе непроглядная тьма, как и в душе Юнги, сидящего на диванчике, по обеим сторонам родители обнимают и пытаются спасти сына от холода. Юнги слышит шушукание и громкие разговоры за спиной участников цветения, которые ждут когда уже закончатся бои за Юнги. — Как же он их всех завлекал, что столько альф за него борются, — слышится ехидно за спиной. — А делался таким недотрогой, даже сбегал, — кто-то вторит первому голосу. — Не обращай внимания, — поглаживает макушку Юнги Лен. — Эти болваны завидуют, что за тебя столько альф воюют. Ещё через полтора часа к семейству Мин подходит пожилой альфа во фраке с меховой накидкой на одном плече и проступающей сединой в висках и объявляет, что осталось два претендента и с минуту на минуту состоится последний бой, определяющий мужа омеги. Родители Юнги подскакивают взволнованные с дивана и Лен начинает поправлять костюм мужа, не забывая про себя. — Ну же, Юнги, — воркует возле сына папа и скидывает с него чёрную меховую накидку альфы и надевает его белоснежную, зашнуровывая бантик. — Соберись и покажись альфам, чтобы они не забывали за кого будут бороться, — Юнги грустно поглядывает на меховую накидку альфы и лениво поднимается с дивана. В Юнги разгорается пламя любопытства и злости, он готов посылать альфам проклятия, желая, чтобы они оба друг друга поубивали, ведь это не запрещено на арене. Юнги поправляет накидку на плечах, а на лице появляется ехидная ухмылка, он медленно направляется к разрезным перилам, служащие местом обзора на всю арену. Он подходит к краю и сжимает бледной рукой до боли перила и отпускает взгляд на арену. В одном конце арены он видит альфу с белокурыми волосами, который подошёл к нему самый первый и нагло приказал поднять голову, Юнги прикусывает внутреннюю сторону щеки, причиняя себе боль, чтобы отогнать другую, сжирающую вместе с плотью и костями. Альфа смотрит на него снизу вверх, поднимая величественно меч к верху, отчего оживлённая толпа гудит, пророча ему победу. Омега тяжело вздыхает и ставит крест на своей жизни. Он на секунду прикрывает глаза и вдыхает холодный воздух, затем поворачивает голову к другому концу арены и видит ворона, того самого, который своим теплом смог в омеге зародить другое тепло, более значимое. Удар прошибает омегу и он еле стоит на ногах, в голове проносится мысль — Неужели… Омега рад и ему очень тяжело скрывать радость, на его лице проскальзывает улыбка, обнажающая дёсны, резкий порыв ветра обдаёт омегу со всех сторон холодом, но в душе у омеги пожар, который ничем не потушить. За все девятнадцать лет Юнги никогда не ощущал ничего подобного, ни одно чувство не сравнимо с этим, которое зарождается, когда он смотрит на альфу на арене, его лицо спокойно и он смотрит на омегу, не отрывая взгляда, его волосы ещё чернее на фоне ночного небо, глаза пылают огнём и не сравнимы с огнём факелов позади него. Юнги любуется, не смеет отрывать ни на секунду взгляд, его сильный торс, спрятанные под перчатками руки, крепко сжимающие меч с выгравированными рисунками на рукояти. Юнги цепляет взглядом меч и думает, что с таким только королевства отвоёвывать, а не омег, с таким мечом королей свергать, а не на арене стоять. Альфа хмурит брови и глядит на омегу с толикой нежностью в глазах, а омега подвисает, не смея реагировать на внешний мир, он улыбается ему, мысленно желая удачи. Альфа направляется поближе к зрительскому второму этажу, где расположены все омеги цветения, поближе к Юнги, поближе разглядеть его фарфоровую кожу, что на фоне свечения факелов будто сияет миллиардами звёзд. Юнги всё также не отрывает взгляда от альфы, который в нескольких метрах стоит внизу арены, с балкона Юнги видит его лицо в новом свете, тёмном. На его лице холод и злость, но они точно не к нему обращены. Омега видит на шее и лице многочисленные зажившие раны, но даже они не портят альфу, Юнги борется с желанием подбежать к альфе и заключить его в свои объятия, но не смеет, думая, что уподобляется тем омегам, которых презирал. Юнги смаргивает наваждение и шепчет себе под нос: — Великие боги, оберегающие королевство, прошу вас, пусть именно этот альфа победит, пусть смерть обойдёт его стороной, пусть именно он станет моей жизнью, — шепчет Юнги, не отрывая взгляда от альфы и надеется, что альфа не умеет читать по губам. Но Чонгук умеет. Его нежность затапливает с головой к хрупкому омеге, что стоит на балконе. Он увидел его впервые на известном рынке цветущего королевства совершенно случайно, как тогда думал Чонгук, но теперь он не считает встречу случайностью. Когда он ждал своего помощника у фонтана, который убежал купить некоторые ножи из диких камней в сувениры, он зацепил взглядом тонкую фигуру, скрытую тёмно-коричневой мантией, голову фигуры скрывал капишон, мантия была лёгкой, хотя на улице уже проступали первые визиты холодной зимы. Чонгук разглядел в силуэте омегу, цвет кожи бледнее сахара, лисий прищур и чёрные обсидиановые глаза с тонким обрамлением длинных ресниц. Он бережно держал тканевую сумку на одном плече и взглядом выискивал что-то, отчего Чонгук заинтересовался. Омега ходил по центру рынка и чего-то ждал, помощник альфы уже вернулся и покорно ждал приказаний господина, что упёрся к ограждению фонтата, сложив на груди руки и наблюдал внимательно, словно волк, выискивающий добычу. Омега наконец то что-то замечает и радостно тихой поступью, боясь спугнуть, направляются в сторону полуразрушенного здания, он садится на корточки и рукой зарывается в свою сумку, из-под разрушенных стен показывается что-то взлохмаченное, а Чонгук уже хватается за свой меч на поясе, готовясь в любой момент подбежать к омеге, закрыть своей грудью и защитить. Чонгук замирает на месте и видит несколько детей лет пяти, хотя понимает, что дети гораздо старше, из-за голода они настолько исхудали, что выглядят меньше своего возраста, Чонгук это знает, альфа тоже был таким. Омега протягивает руку к детям с блестящими на холодном солнце обёртками конфет и Чонгук приоткрывает линию губ, чтобы вдохнуть воздуха. Дети, осторожно выходят из своего убежища, грязные и запуганные, больше напоминающие крыс, чем детей. Омега не подходит и Чонгук его мысленно хвалит за смекалку, ведь Чонгук тоже не подходил, потому что страх за свою жизнь иногда больше, чем страх умереть от голода. Чонгук слышит голосок омеги, который щебечет сладко: — Ну же, не бойтесь, я вас не обижу. И его сердце прошибает удар во второй раз. Чонгук пробирается сквозь безучастную толпу, которая не обращает на омегу и детей никакого внимания, все спешат по своим делам и стоит в паре метре от омеги, оставаясь незамеченным. Дети несмело подходят к омеге, дрожащими руками осторожно берут конфеты и убегают обратно в своё убежище. Омега оставляет на том месте где он стоял всю сумку полную с едой, поправляет плащ и направляется к выходу рынка, омега проходит мимо Чонгука, отпустив взгляд, а Чонгук не может понять бурю эмоций в своей груди. Этот крошечный омега, с чёрными как ночь глазами и такими же волосами, бледной кожей, белизне которой уступают крылья ангела покорил его своей чистотой. Чонгук решает, что омега станет его, а если не станет, то Чонгук завоюет, если не омегу, так всё королевство. — Узнай, кто это, — грубо чеканит каждое слово своему помощнику и направляется в глубь рынка.

***

Миловидный парнишка альфа направляется с факелом в руках к последнему факелу, оглашая начало последней битвы, традиция, все зажжённые факелы для альф должны быть источником силы, огня в груди, нескончаемой энергии. Ведь именно первый король приказал зажечь вокруг арены факелы, чтобы огонь придал ему сил заполучить своего омегу, который был послан ему небесами. Омега первого короля, говорили, был словно вода, а король словно огонь, нежность и затапливающая лёгкие красота омеги вели короля вперёд, воспаляли в нём доселе невиданный пожар, который утихомирить мог только омега. Юнги развязывает бантик алой ленты, неизменно смотрит на альфу в чёрных доспехах и подкидывает к верху, ветер ловит алую ленту и доставляёт в руки Чонгука, сама природа содействует им, сама природа чувствует зарождение их чувств, сметающих всё на своём пути. Чонгук отпускает взгляд на алую ленту в его руках поднимает к своему лицу, возвращает своё внимание омеге, которое отныне вечно будет принадлежать только ему и целует ленту, затем перевязывает ленту туго на рукояти своего меча, шепча: «За тебя» и начинается бой. Если бы Юнги не держался за перила, он бы точно свалился на колени, если бы только он мог успокоить сердце, которое рассыпается и требует альфу, ближе, вдыхать его запах не только на накидке, но у шеи, если бы Юнги только мог к нему прикоснуться, если бы только мог совладать со страхом, что с альфой что-то случится. Всё что ему остаётся, только наблюдать, ментально придавать ему сил. Но Юнги не догадывается, что именно он является для Чонгука силой, прочнее меча, прочнее алмазов и самых прочных камней, в Чонгуке прочнеет одержимость этим омегой, который с самой первой встречи был предназначен ему. Позади у Чонгука десяток боёв, с сильными и слабыми соперниками из других королевств, континентов, Чонгук до последнего боролся, оставляя свою жажду крови на последний бой, Чонгук не видел его после первого боя, но от этого он ещё сильнее сжимал свой меч, с особой яростью швырял соперников по всей арене и выбивал из них жизнь, в каждом из них топя словно демон силы. Чонгук в момент боя был похож на страшное чудовище, у которого отняли самое ценное в его жизни и чудовище не успокоится, пока не найдёт свою драгоценность, будет ползти к своему, истекаемый кровью, но доберётся. Противник не из слабых и бывалый вояка, как отмечает Чонгук, он не чувствует усталость прошлых боёв, Чонгук будет до последнего вздоха бороться и обещает отрезать голову сопернику, который посмел смотреть на его ангела, который наблюдает за боем со второго этажа. Юнги только крыльев не хватает, думает Чонгук, потому что таких не найти нигде, такие рождаются раз в тысячелетие, омеги, в которых вместо крови сила, вместо глаз зыбучие пески, вместо голоса песни сирен, которыми они завлекали моряков на верную смерть. Чонгук уверен, что в прошлых жизнях был с этим омегой, когда не было земли, их атомы были одним целым, они были Адамом и Евой, они были первыми людьми, полюбившими друг друга. И Чонгук прав, у него терпение нескончаемое, он войны проходил, убивал без разбору, наказывал виновных, отрубал конечности и кормил людей раскалённым свинцом, он груб и жесток. Но когда омега смотрит на него и шепчет себе под нос слова, означающие его победу, Чонгук превращается в самого страшного доселе виданного королевством человека, самого безжалостного и сильного, которым управлять может только один омега. Омега — его болезнь, ради этого омеги он бы пол королевства поубивал, короля свёрг, из рук его яд бы выпил. Его красоте нет равных, у Чонгука в его королевстве целый гарем из двухсот омег, привезённых и подаренных из разных стран, но Чонгук уже знает, что распустит его, знает что без этого омеги не вернётся на родную землю, отныне для него нет дома, его дом в этом омеге, его сердце в руках хрупкого омеги. — За тебя, — шепчет Чонгук и подрывается с места. — За тебя, — с неба вновь начинают падать крупные хлопья снега. — За тебя, — снег обагряется и в нескольких метрах валяется отрубленная голова альфы, соперника Чонгука. — За тебя, — шепчет Чонгук и поворачивается с окровавленным мечом в руках к омеге, что словно ангел склонил голову к Чонгуку и глазами бусинками зарождает в Чонгуке тепло и страсть. Толпа оглушает Юнги громким всплеском и омега открыть глаза, увидеть не то, боится, вмиг ослепнуть, не того альфу, из-за которого его сердце не находит покоя. — Я должно быть обезумел, — думает Юнги и медленно, осторожно открывает глаза. В его груди пожар с новой силой возгорается, когда видит его, что смотрит на него с нежностью, лёгкой полуулыбкой украшающей его точёное лицо. Юнги думает, что никогда прежде не видал столь красивых альф, что никогда прежде его сердце не познавало таких чувств, затапливающих омутом красноречивых взглядов. Юнги думает, что ему не надо слов, что их взгляды говорят сами за себя. Юнги делает глубокий вдох и дарит альфе такую же улыбку, светлую и любящую, с какой младенцы улыбаются миру, с такой улыбкой ангелы снисходят с небес. С такой улыбкой Юнги готов идти рука об руку с этим альфой, что покорил его сердце за несколько моментов. — Я твой, — шепчет удовлетворённо Юнги, надеясь что альфа не читает по губам. Но Чонгук читает, во взгляде сверху, в подрагивающих руках, сжимающие перила, Чонгуку был дарован ангел, которому не суждено знать жизни без личного дьявола рядом. Чонгук станет дъявлом во плоти, кем угодно, лишь бы этот омега был рядом, лишь бы шептал каждый день «Я твой». Родители о чём-то громко говорят, но Юнги не слышит, он чувствует как его за руку тянет папа. Наконец-то Юнги нехотя отводит взгляд от альфы, чьи руки в крови, но это его не пугает, Юнги готов с ним испачкать свои руки багряным цветом. — Нам нужно собрать тебя, Юнги, — вырывает из мыслей Юнги отец. — Теперь твоя жизнь пройдёт рядом с этим альфой, — продолжает старший альфа, похлопывая сына по плечу. В его глазах Юнги замечает печаль и Юнги произносит: — Всё будет хорошо, отец, я в этом уверен, — Юнги следует за папой в карету. Отец Юнги направляется к альфе на арене, пока омеги дожидаются главы семьи, чтобы отправится в поместье для собрания нужных вещей омеги и переезда к альфе. Юнги старается не смотреть на альфу, но чувствует на себе его пристальный взгляд. Путь к поместью проходит в тишине, родители Юнги расстроены, что больше не будет в их доме веселых визгов сына, постоянных ссор и руганий, побегов сына на рынок за книгами, которые родители ему запрещали читать, не будет веселых ужинов, обедов и постоянных проделок омеги, отныне по их дому не будет гулять цветочный аромат букетов, которые Юнги каждый солнечный день заботливо расставлял по дому. Юнги забегает в поместье, наспех скидывает на свою кровать накидку альфы, он подбегает к дубовому шкафу и вытряхивает из него все вещи, готовя чемоданы. Красные от слёз слуги следом забегают в комнату и помогают господину, не спрашивая ни слова, ведь в ту же минуту готовы вновь расплакаться, но видя хорошее настроение господина радуются, ведь ему достался хороший альфа. — Это и это, и вот те две, — указывает пальчиком Юнги на вещи и книги. — Юнги, — в комнату входит отец под руку со своим супругом. Слуги спешно выходят из комнаты молодого господина. — Мы часто были к тебе несправедливы и говорили много слов плохих, — Лен уже льёт слёзы, придерживаемый своим супругом за талию. — Но знай, что ты самое главное сокровище в нашей жизни и если этот альфа посмеет тебя обижать, только дай нам знать, мы заберём тебя… — не успевает договорить Хван как к нему с Леном подбегает Юнги и крепко обнимает, шепча, что любит их. На сборы ушло полчаса, ведь у Юнги не так и много нарядов, больше книг, альбомов. Отец заботливо подложил в тайне от сына в глубь чемодана большую сумму денег, на всякий случай, а Лен подарил Юнги фамильную ценность — золотую подвеску с бордовым рубином. Сидя с родителями в гостиной, Юнги переминал пальцы и не мог дождаться, когда же его альфа за ним приедет, спустя несколько минут в дверь постучали, родители словно по струнке встали, увлекая за собой и Юнги, пока дворецкий пошёл открывать дверь, Юнги наливался краской и чувствовал как сердцебиение становилось в два раза чаще и громче. В проёме показывается высокий альфа с сильным телосложением, мускулистыми руками в длинном плаще с чёрным мехом на шее, волосы взлохмачены и кудрями спадают на лицо. В его руках букет из белых цветов, перевязанные белой лентой. У Юнги сердце по швам расходится, в жгучем танго кровь кипит, воздух в лёгких Юнги уже осязаемый, тяжёлый. Юнги забывает как дышать, забывает контролировать себя и его тело, уже поддаётся вперёд, его тело живет отдельно от разума, телом командует сердце, что тянется, требует альфы. Юнги в том же наряде, ангельски белом, только глаза и волосы выдают черноту ночи, а альфа в чёрном, хотя глаза светятся пламенем. Юнги думает, что не должен быть в белом, что этот цвет не для него, не подходит для того, чтобы стоять рядом с таким альфой. А Чонгук воздухом давится, когда видит омегу, Чонгуку бы запереть падшего с небес ангела в своей крепости и никому не показывать, от всех зверем оберегать, собою закрывать, собою воздух заменять. Чонгук сделает его падшим ангелом, потому что у него за спиной крылья чёрные, чернее его души, которая не гнушалась ничем, которая убивала и будет убивать, его руки в крови, что багряными каплями стекает на землю, в его мече тысяча душ, которых он прибрал к своим рукам этим мечом, рассекая головы и плоть, его корона подобна терновому венку, каждый шип, душа падшая от его руки. Его кровавым королём зовут, проклинают и смерти желают, а он сидит на престоле из костей и дальше кровью упивается, у Чонгука за спиной крылья чернее ночи, перед ним ангел, с крыльями белее снега и кожей нежнее шёлка, самых хрупких цветов во всём мире, к которым притронься — вмиг увянут. Чонгук видит в ангеле свою жизнь, свою погибель, сладкую, тягучую патоку самых сладких нектаров, но он слишком опьянён, чтобы остерегаться, он упорно идёт к омеге, он окрасит крылья омеги в чёрный, не вырвет, а посадит по правую сторону своего трона, вторым королём величает, корону из белого золота и самых ценных изумрудов на его голову самолично наденет, перед ним на колени встанет, нежные руки будет целовать, но от себя не на шаг не отпустит. Юнги удивлённо смотрит за спину альфы, имя которого даже не знает и видит десять альф, что уже подходят к его родителям и спрашивают где багаж омеги, альфы удивляются, что у омеги всего один чемодан и удаляются во двор вместе с родителями омеги. В тёплой гостиной веет теплом и по всей обширной комнате богато обставленной дорогой мебелью гуляет запах цветов, высушенных Юнги и припасённых на такие зимние холодные ночи без капли тепла. В гостиной остались только они, Юнги слышит как его сердце расхаживается в диком темпе, как в камине потрескивают дрова. Альфа медленно минует дверь, закрывая её за собой, медленно подступает к омеге с букетом белых цветов, а Юнги рефлекторно движется навстречу. На лице альфы улыбка, уголки губ приподняты, в глазах янтарь играет со светом. Юнги решает начать первым диалог. — Меня зовут Юнги, Мин Юнги, — принимает букет и вежливо кланяется. Чонгук следит за борьбой омеги со своим смущением и подойдя ещё ближе говорит: — Моё имя Чон Чонгук. Юнги отшатывается назад в ужасе, обронив букет и приложив ко рту руку, сдерживая крик. Чон Чонгук — король Королевства Стали, о котором Юнги слышал часто в детских кошмарах, королевство построенное на крови, лжи предательстве с момента прихода к власти Чон Чонгука, до этого королевство было разделено между другими королевствами, без правителя. Но когда двадцатилетний мальчишка в одиночку призвал революционеров, созвал вокруг себя самых кровожадных псов и убийц континента и отвоевал королевство обратно, Королевство Стали стало самым могущественным и самым кровавым. Юнги смаргивает пелену и неверяще смотрит на альфу, может быть он ошибся, может быть альфа не король вовсе. — Королевство Стали стало моей первой победой, а ты — моя самая главная победа, — Чонгук видит в глазах омеги страх и не двигается с места, скинув с себя мантию он становится на одно колено, вытаскивая маленькую коробочку. — Стань моим мужем добровольно или мне придётся завоевать это королевство, сравнять с землёй, топить в крови, неповинных убивать, но я получу тебя. Стань моим мужем и ты никогда не будешь знать горя, прими моё чёрное сердце, не отвергай меня или кровожадный зверь станет вдвойне кровожаднее, я подарю тебе моря, укажи на любое королевство и оно падёт к твоим ногам, я города буду твоим именем называть, только шепчи мне, что ты мой, я влюблён в тебя, Юнги, и я не смогу без тебя, а если я не смогу, тогда никто не сможет. В моём сердце ты, в моей крови ты, твой голос в моей голове, я обезумел, я болен тобой. У меня было всё, как я думал, но повстречав тебя я понял, что у меня не было ничего. Любовь болезнь, проклятие, но я проклят с самого рождения, и мне не найти покоя, если ты не будешь сидеть со мной на троне, мне не успокоить своего зверя, пока он не будет вдыхать твой запах мяты у самого основания шеи каждую ночь, — Чонгук открывает коробочку и Юнги видит кольцо из белого золота с чёрным бриллиантом с алыми вкраплениями. Юнги смотрит на альфу, что нагоняет на него ужас и не смеет даже шевельнуться. В его глазах, что за секунду стали обсидиановыми, видит Королевство Стали, где сидит на коленях Чонгука на престоле из черепов, прикрывая их двоих его белыми крыльями, которые поглаживает альфа, нежно сминая белые пёрышки. Юнги видит у их ног реки крови, но кровь для него будто вода, кристально чистая. Юнги смаргивает ненужный страх, медленно делает к Чонгуку несколько шагов, касается длинными запястьем его скулы, а в его глазах огни горят к демону, вспоминая, как альфа смотрел на него на арене, как целовал ленту, одним взглядом в омеге огонь зарождал, одним движением губ заставлял желать большего. Ангел добровольно в логово дьявола вступил, вкусил ядовитое яблоко, пьёт алую кровь. А демон поодаль сидит, любуется, чёрные крылья расправляет, дьявол ангелом безумен. Раз в тысячелетие рождаётся любовь, что и любовью не зовётся, раз в тысячелетие безумие рождается, от которого никому не спастись. Безумие двоих след оставляет в истории, могильные плиты двоих, которые были безумны друг другом века стоять будут, в аду для таких престолы стоят, песни воспеваются, что безумство сильнее любви, безумство с ненавистью переплетается. Дьявол давно принял свою сущность, но сможет ли ангел свою отвергнуть? Убрав руку с лица альфы, Юнги отходит на шаг назад и с ненавистью в голосе произносит: — Я никогда не стану твоим мужем, дьявол. Чонгук встаёт с колен, а на его лице ад обнажается, его меч обжигает собственную плоть, Чонгук злость топит, в глаза напротив вглядывается, ищет намёк на обман, но не находит. — Станешь или все кого ты знаешь умрут, — хватает с жгучей силой тонкое запястье омеги.