born to die.

«Любовник, охотник, друг и враг Ты всегда будешь одним из них Что в любви, что в войне — нет справедливости» — Юнги.

«Я впускаю тебя, А ты наводишь беспорядок, Ты уходишь, Оставляя меня в темноте. Но когда я с тобой, я чувствую пламя, Я касаюсь огня, я горю. Я чувствую спешку под ногами, я словно падаю» — Чонгук.

Алый свет хрусталя витражных окон отскакивает у цветочной арки, раскрывается оранжевым, режущим глаза у подвесных керамических ангелов висящих в центре цокольного балкона и кажется, будто ангелы плывут в рассвете, медленно крутятся по кругу из-за ветра. На балконе третьего этажа создан рай для омеги, чей образ высечен на сердце Чонгука. Альфа приказал украсить покои омеги цветами, но какими, не сказал, потому что не знал. Альфа подумал о розах, огненно красных, затем он приказал украсить покои белыми олеандрами, нежными цветами, настоящей диковиной в вечно холодном королевстве Стали. Хмыкнув, Чонгук приказал украсить покои олеандрами, в перемешку с красными розами. Потому что это лучшее описание омеги — белый с красным, страсть и невинность, любовь и ненависть. В нём одна часть смерти альфе желает, другая с нежностью его взглядом обводит. Ангельская красота до греха доводит, жгучая ненависть поёжиться заставляет, на колени ставит, тупой меч в сердце до рукояти вонзает, затем резко вынимает, кровью пол заливает. — Что моё — то твоё, — произносит альфа, рукой обводя шикарные покои омеги, которые отделаны в красно-золотых тонах, большая королевская кровать с балдахином украшена подушками, расшитые узорами из золотых нитей, у кровати туалетный столик из дуба красуется, на нём десятки хрустальных баночек и коробочки: духи, душистые масла, разная косметика, пудреницы, привезённые из других королевств помады, краски для ресниц, бровей, стол буквально забит всевозможными подарками. У окна треугольный столик красуется с тремя полками, на каждой из полок на бархатной подложке браслеты из дорогих камней, серьги, перстни, кольца, ожерелья. Украшения сверкают в свете солнца, переливаются и отражаются на стенах. У камина напротив кровати шкуры животных, убитые на охоте альфой, лежат, по приказу альфы в покои омеги принесённые. В покоях омеги несколько дверей, ведущие в другие, не уступающие спальне, в размерах. В одной из комнат гардеробная, в ней сотни нарядов, верхней одежды, для светских приёмов, для пешей прогулки, для сна, разных цветов и покроя, пёстрые, отделанные по последней моде, с вшитыми бриллиантами, мантии из белой шерсти животных, сорочки из тончайшего шёлка, туники с вышитыми цветами на рукавах, вся одежда в нескольких экземпляров разных цветов, чтобы точно угодить омеге. В другой комнате столько же пар обуви, сумок из крокодиловой кожи, змеиной, меховые накидки, шляпы, перчатки, повязки. Омега теряется в таком разнообразии цветов, ему бы понадобилась неделя, чтобы каждый аксессуар и наряд осмотреть, налюбоваться, на себе примерить, если бы ему это было интересно. Ничего не ответив Чонгуку, омега провожает взглядом альфу, снимает с себя белую мантию и кидает на кровать. Путь к королевству Стали был долгим, сразу же после цветения Чонгук забрал Юнги из родительского дома. Flashback — Я никогда не стану твоим мужем, дьявол. Чонгук встаёт с колен, а на его лице ад обнажается, его меч обжигает собственную плоть, Чонгук злость топит, в глаза напротив вглядывается, ищет намёк на обман, но не находит. — Станешь, или все, кого ты знаешь, умрут, — хватает с жгучей силой тонкое запястье омеги. Омега неверяще смотрит на альфу, взглядом в его тело тысячи иголок вводит без анестезии, но альфа непреклонен. Взгляд омеги напротив заставляет поёжится, с большей силой нежное запястье сжимать, боясь отпустить, что омега ангельской непорочной красоты словно сон, мираж, испарится, дымкой исчезнет и только гнусные воспоминания в виде алой ленты на мече будут альфе напоминать о нём. Омега пытается чувств не выдавать, эмоции страха упорно скрывает, подрагивающие ресницы вот-вот готовы в слезах умыться, губы омеги мертвецки бледные, белее его кожи и его наряда, Чонгук с яростью в глаза напротив глядит, ни намёка на шутку не находит, ближе омегу к себе притягивает. — Отпусти, — не своим голосом омега истошно кричит, привлекая внимание людей со двора. Омега вырывается, кулаками по чёрному боевому облачению альфы колотит, ногтями сквозь одеяния в его кожу вцепляется до крови, но упорно слёзы сдерживает. В комнату вбегают встревоженные родители Юнги, застают омегу упирающегося в грудь альфы руками, а тот его от земли оторвал словно куклу, будто он ничего и не весит, своими руками хочет обвить его тело, не выпускать. — Юнги? — вскрикивает папа омеги и к нему подрываются, альфа лишь своим людям острый взгляд кидает и военные родителей Юнги с двух сторон держат под руки, мечи к горлам приставили, приказа короля ждут. — Отпусти моего сына, ублюдок! — рычит глава семьи Мин, вырваться из-под стражи пытается, сам на меч натыкается и ранится. — Как ты смеешь? — по его руке алая кровь стекает, он в профиль альфы всматривается, который насильно его сына удерживает. — Он уже не ваш сын, — после долгого молчания Чонгук отвечает безразлично, на родителей омеги даже не смотрит, лишь на комочек в его руках, который сдался, в его руках ослаб и на родителей встревоженно смотрит. — Вы сами выбрали ему такую участь, уважаемые господа, готовили омегу к цветению, — с лёгкой улыбкой альфа произносит, не поворачивая головы. — Холили и лелеяли лучший цветок королевства, в белоснежные одеяния одели, на сцену как товар выставили, всем желающим на него смотреть разрешили, — убирает рукой взмокшую прядку со лба омеги, который лишь в его предплечья упирается, чтобы не упасть. — Я победитель, я выиграл этого омегу, сражался за него, и он — мой приз, — Чонгук к чете Мин поворачивается, маниакально улыбается, приподнимая уголки губ, сильнее к себе омегу прижимает, его запахом наслаждается. — Ты, — запинается старший Мин, всхлипы своего супруга слышит, багровую кровь на руках не чувствует, что обжигает плоть, — ты не станешь мужем моего сына, ты его пугаешь, — на сына смотрит альфа, головой кивает, успокаивает и в сотый раз сожалеет, что такой зверь сыну достался. — Меня все боятся, — смеётся громко альфа, омегу к дивану подносит и усаживает его, на одно колено перед ним становится, дрожащие руки своими накрывает. — Все боятся короля королевства Стали. Папа омеги вскрикивает, рукой рот прикрывает, по его лицу слёзы с невиданной силой льются, он опору под собой не чувствует, его будто током прошибает, он тёмного силуэта альфы пугается, назад в страхе отшатывается, но его военные удерживают. — Кровавый, — альфа еле губами шевелит, на его лице смертельная бледность, перед глазами пелена, — король? Чонгук приподнимается с колен, стряхивает невидимую пыль, распрямляется перед четой Мин и ближе подходит, их страхом любуется, как самым лучшим произведением искусства, наравне с омегой. — Собственной персоной, — вальяжно в реверансе кланяется, взгляда с их лица не уводя, эмоциями наслаждается. Страх всегда завораживал Чонгука, он войнами наслаждается, потому что страх для него словно вино, терпкое, дурманящее. Страх в глазах напротив Чонгука заставляет его быть на вершине, силу свою в руках чувствовать вместе с мечом, тяжесть короны выдерживать. Страх для Чонгука словно мясо для зверя — жизненно необходимо, чтобы не пасть от истощения. Страх в глазах напротив для Чонгука яд, наркотик, действующая сила, мотиватор, смысл всего, так он сильнее становится. Но страх для Чонгука теперь с омегой соревнуется, потому что увидев его, Чонгук испытал то самое чувство, которое страх в глазах врагов ему даёт — эйфория. Только это чувство омега дал Чонгуку с десятикратной силой и альфа уже знает, что хочет омегу себе, хочет быть для него всем, его началом и концом, его безумием, причиной, клятвой, обещанием. Чонгук уже болен, уже парализован красотой, холодным взглядом омеги, который страх скрывает, до последнего пытается утаить, альфа покорён и уже опасается, чувствует, что омега не сдастся. — Молю вас, — на колени падает папа Юнги, придерживаемый под локти. — Отпустите моего сына, позвольте нам уехать, все будут думать что мы сбежали, умерли, только не забирайте его, молю, — ладони в умолительном жесте перед альфой складывает, а Чонгук ещё больше смеётся, голову откидывая. — Мы заплатим, мы деньги найдём, — вторит своему супругу альфа. — Мы всё отдадим, поместье, лошадей, кареты, всё, что у нас есть. — Вы уже дали мне самое ценное, что у вас было, — отвечает Чонгук на Юнги кивая. Юнги находится будто в вакууме, все звуки искажаются, перед глазами только его руки, бледные, длинные пальцы без колец сливаются цветом с брюками, Юнги видит тонкие ниточки синих вен и весь его мир в своих руках заключается, будто у него и нет смысла, предназначения, нет ни начала ни конца. Это не он сейчас слышит всхлипы папы и умоляния отца, это не он пушечное мясо для альфы, самого главного убийцы во всех королевствах, это не он покорил того, кого все ненавидят, стерегутся, проклинают, не он ему победы желал, не он. Фарфор прекрасен ровно до того момента, пока его не разбить, обнажая уродливые неотполированные и неглазированные гладкие внутренности, фарфор пригоден ровно до того момента, пока он целый, пока все рисунки собраны воедино. Юнги себя ментально по лицу бьёт, кулаками в стену бьётся до крови, отрезвить себя пытается. Он был готов к такому, он предполагал, что такой альфа ему достанется, но не думал, что самый ненавистный альфа во всех пяти королевствах. Юнги подсознательно знает ответ, что будет бороться, себя подобно фарфору разобьёт, пока не наскучит альфе, пока тот не выкинет его как ненужную вещь. Юнги пугает то, с какой нежностью на демона смотрел, как жизнь с ним уже успел себе расписать, омега пугается его горячих прикосновений, потому что там, где альфа касался, горит. Юнги не по наслышке знает, насколько жесток демон, лично встречал тех, кто гнев демона на себе испытал, единицы, выжившие от руки его, единственные, кто описывал его как саму смерть: прекрасная, выглядит как жизнь, чертами лица заманивающая, дурманящая, но с каждом вздохом несмазанной плетью по спине полосует, уродливыми шрамами по лицу, как на холсте красками, скальп себе в подарок снимает, цепями душит, верёвками вокруг шеи, рёбер, чтобы последний выдох себе забрать в коллекцию. Демоном детей пугают, но и сами взрослые боятся. Омега слушал и в груди от таких рассказов не было сердцебиения. Там, где он воевал, трава не растёт. Там, где он кровь проливал, земля проваливается, говорят, к самому аду, демон родную землю кровью удобряет, говорят, когда демон зол, в его руках металл плавится, птицы не поют, животные в страхе по углам забиваются, потому что чувствуют приход страшного, неизбежного. Юнги не знал, что у смерти такие чёрные глаза, зыбучие пески, вязкая смола, омега не догадывался, что у смерти лицо прекрасное, движения точные, завораживающие, он не догадывался, что смерть его зачарует, его алую ленту словит, на рукояти меча завяжет, заставит Юнги за него болеть, сил придавать. Омега не знал, что смерть так прекрасна, так пленительна, что у смерти вкус первой любви. Омега не знал, что с смертью себя свяжет. Но если бы знал, тот час же себя обезобразил бы, исполосал бы своё лицо ножом, сделал бы себя калекой, чтобы в крови не купаться, возле смерти не сидеть, смыслом его не стать. Но даже это не остановило бы Чонгука, даже обезображенное лицо, его ничто бы не остановило, потому что они были созданы друг для друга ещё задолго до их жизни, они были одним целым, уверен Чонгук. — Я не стану твоим мужем, — шёпотом произносит Юнги, головы не поднимая, лишь оледеневшие губы приоткрывает. Чонгук вновь яростью давится, из себя её выплёвывает, по привычке к мечу тянется, потому что-то, что альфе не нравится, он с корнем вырывает, головы рубит, своим голодным псам на растерзание кидает, но на омегу взглянув, не может меча поднять и только свою плоть вновь обжигает металлом. — Это не тебе решать, — ухмыляется, к своим войнам голову поворачивает, пальцами щёлкает. Трое альф отца Юнги окружают, альфа пытается вырваться, кричит им проклятия, на своего супруга с ужасом смотрит. Солдаты Чонгука сцепляют альфу, с двух сторон держат, а третий из ножен вынимает меч, острым взглядом над альфой усмехается, сверху вниз глядит, головой махает. Юнги с дивана на ватных ногах встаёт, пытается к отцу подойти, но у него не выходит, он так и стоит на месте, на Чонгука с ужасом в глазах смотрит, внутривенно с Чонгуком делится. — Ты станешь моим мужем, — не вопрос задаёт, а утверждает альфа. Юнги молчит, он рот открывает пытается что-то ответить, хоть что-то, но к гору только крики из глубин сердца поднимаются, дикий страх вот-вот кровью из вен хлынет. Чонгук коротко кивает, а сам перед омегой становится, вид его отца на коленях скрученного не скрывает, внимательно за ним следит. Солдат в военном обмундировании королевства Стали левой рукой хватает альфу за плечо, а второй рукой острый меч в альфу резким движением вводит, искусно, точно, без колебаний, под определённым рассчитанным им градусом, ниже рёбер, рубашка альфы вмиг багровеет, альфа не до рукояти меч в него воткнул, внутри альфы держит, его истошный крик слушает, двое других солдат с силой его удерживают, не позволяют пошевелиться, отчего альфа получает огромную дозу боли. Старший Мин жгучую боль во всём теле принимает насильно, она будто разрывает его голову, плоть терзает, живём съедает. Лин, папа Юнги, упал в обморок, не в силах бороться с кошмаром наяву. — Нет, — руку к отцу протягивает, на колени падает, но Чонгук его подхватил, сильной рукой придерживает за талию безвольное тело, лишённое жизни. — Одно движение мечом и твой отец умрёт, — на ухо омеге произносит. — Мой воин не задел ни одного жизненно важного органа, лишь слегка поцарапал, всё зависит от тебя, котёнок, — губами виска касается, не целует, водит по бархатной коже. — Ты станешь моим мужем, — вновь утверждение, требующее подтверждения. Если для него это игры, то что это альфа творит с провинившимися, думает Юнги. Он ненавидит Чонгука, если бы в нём сейчас было хоть немного больше силы, не направленное только на то, чтобы омега смог просто дышать, он бы альфу убил, хотя бы постарался, знает, что живым не сдался бы ему, но он не может. — Стану, — отвечает омега и устало глаза прикрывает, отключается. Омега в сон впадает, надеется навсегда во сне пробыть, красивую сказку видит со стороны, где он и его семья вместе, в летней беседке чай распивают, родители в хорошем настроение, с сыном шутят, истории их молодости рассказывают. Вокруг цветы и деревья зеленью распускаются, душистыми запахами в лёгких оседают, слуги вокруг хозяев суетятся, любимому господину в тарелку побольше сладостей и фруктов подсунуть пытаются, на что папа шутя их ругает, а отец за спиной супруга омеге подмигивает. Сон обрывается на моменте, когда в летнюю уютную обстановку гроза неожиданно врывается, крупными каплями дождя заставляет листья деревьев и цветов к земле примкнуть, всё меркнет, цветы вянут, вокруг ни души, нет родителей и слуг, лишь один омега посреди бури, а впереди сада сотни войнов ступают, с мечами в руках, своего вожака вперёд пропускают, Чонгук с меча своего кровь стряхивает, на омегу смотрит, на него ни капли бури не попадает, затем с неба падают багряные капли крови, разжигая словно огонь деревья и листья, землю чёрной и вязкой делают, словно смола. Альфа омегу на край пропасти кинул, поставив перед лицом смерти, не его самого, а его родителей. Юнги не боится умирать, ведь после смерти — покой, но после смерти родных — пустота и боль. Юнги страшно всеми фибрами души, он не чувствует ног, рук, не слышит ударов сердца, вспоминает, дышал ли он вообще? После страха омега ненависть пробует, такую сильную, жгучую словно самый острый перец во всё мире, он никогда за всю свою жизнь никого так ненавидел. — Ненавижу, — бормочет сквозь сон Юнги. Чонгук за подрагивающими ресницами омеги напротив следит, знает, что слова эти ему лично адресованы, что омега страшный сон видит, где он главный монстр, главный герой, причина всего плохого. Но корить себя не смеет, жалеть о совершённом.

***

Ранее утро, омега проспал вторую половину дня и ночь после приезда в холодное королевство Стали, омега всю дорогу что провёл в бессознательном состоянии, снами кровавыми давился. Юнги сладко потягивается на огромной нерасправленной кровати, рукой глаза потирает, а другой от солнца ослепляющего, которое нещадно в глаза бьёт, спасается. Он по привычке к тумбе, которая была возле его кровати, тянется чтобы свой личный дневник захватить, пару записей сделать о страшном сне, который всю ночь его терзал, но шаря рукой, он не находит тумбу. Омега шокировано рот приоткрывает и, приподнявшись, комнату осматривает, понимает, что сон был наяву, что демон его действительно забрал, что всё правда. Юнги лениво приподнимается с кровати, скидывает белоснежную одежду с цветения на пол у кровати и полностью голым по тёплой растопленной слугами, пока молодой господин спал, комнате проходится. Удивительно, что Юнги не услышал, как слуги дрова приносили в его покои, как дерево в камине трескалось, хотя сон у него всегда был чутким и он просыпался от каждого постороннего звука, или, вероятно всего, Чон Демон Чонгук, проклятый сын королевства, настолько слуг запугал, что те буквально парят в воздухе, лишь бы короля не гневать. За все эти многочисленные реки крови и танцы со сталью во снах, которые казались омеге вечностью, Юнги осознал некоторые вещи, которые, скорее всего, сыграют ему на руку. Сопротивление судьбе — главная причина всех бед и ненастьев. Альфа показал свою сторону, ранив его отца, даже не дав ему шанс обороняться, шантажировал омегу жизнью своих родителей и не по наслышке знает, что этот альфа опасен. Омега понимает, с его стороны было бы глупо открыто идти против альфы, перечить, угрожать. Нет смысла свою внутреннюю силу показывать и идти на рожон, если можно быть хитрее, втереться в его доверие, завести в заблуждение. Он его ненавидит. До глубины души, настолько, что невольно сердце останавливается, стоит только о нём подумать. Настолько, что хочется ему кол в сердце забить, а позже сжечь, чтоб наверняка. Убить его, во благо всех королевств, за всех людей, которые из-за демона ненасытного страдали и страдают, за всех, кто на войнах демоном развязываемых полёг. Юнги решает всё же осмотреться во владениях альфы, найти пути побега, ведь после убийства ему не выжить, но хочется. Юнги голышом к разрезной двери в золотых тонах направляется, охране у входа просит слуг позвать, а те за десять секунд к господину подбежали, его указаний ждут. Оглядывает двух омег, одному лет тридцать и рядом с ним совсем молодой. Они в чёрной форме и с белыми накрахмаленными фартуками и Юнги спрашивает: — Почему глаза на меня не поднимаете? — руки на груди складывает, их страх видит в опущенных плечах. — Вы жених господина, — нерешительно хриплым голосом омега произносит, край фартука в руке переминая. — И что? — поднимает восклицательно бровь Юнги. — Да как мы смеем, господин, — тот что старше вновь тихо произносит. — Поднимите глаза, — приказным тоном произносит Юнги. Омеги нерешительно между собой переглядываются, старший омега кивает испуганному омеге и нерешительно на молодого господина смотрят, невольно охает младший омега. Юнги прекрасен, даже измученный после долгой дороги, с синяками под глазами, растрёпанными волосами, впалыми скулами. — Наберите мне ванну, — безэмоционально произносит. — Добавьте несколько кувшинов молока. Двое омег продолжают за Юнги наблюдать, за движениями его губ следуют, белизной кожи восхищаются. — Я с кем разговариваю? — возмущается Юнги совсем по-детски. — Да, господин, — кланяется старший омега и вслед за ним и младший, в ту же секунду готовятся бежать за молоком и маслами. — И да, — громким тоном Юнги произносит, к тумбе с украшениями подходит вальяжно. — Не стоит меня боятся. А омеги не верят господину. Как не боятся его? Он, наверное, самый невероятный омега из всех для них, потому что как только король прибыл, после всех традиций и приветственных речей, он весь свой многочисленный гарем распустил, своим воинам их отдал, королям других королевств подарил, военноначальникам, а некоторых, которые были услужливы ему не один год и вовсе отпустил на волю, дав своё покровительство, благодаря которому омега становится неприкосновенным и сам в праве выбирать себе мужа. Этот поступок поверг чуть ли не всё королевство в шок, слухи быстро разнеслись, слуги сновали повсюду и не могли понять, что же с королём случилось, может он болен. Но после того, как пронёсся другой слух, что король лично из кареты на свои руках омегу спящего вынес и в его покои пронёс, словно самое драгоценное в его жизни, слуги с опаской отнеслись к нему. Кто он такой, что смог заполучить сердце демона? Были догадки, что он колдун. Что он приворожил короля, ведь его ни один омега никогда ранее не смог очаровать. Слуги боятся молодого господина, всего день, как он появился в королевстве стали, а что-то уже неизменно поменялось. Чонгук весь взвинченный ходит, складка между бровями всё больше заметна, чем обычно, его тёмная аура стала ещё темнее, с приезда он уединился в гостинном зале и сидя у камина крепкое вино распивал в одиночку, на свой меч поглядывая. Обычно, после каждой поездки Чонгук устраивал безумные торжества, куча танцующих полураздетых омег, пьяные альфы, личная свита приближённых воинов к Чонгуку еле держали себя в уздах. После принятия ванны, втирания в его волосы и распаренное тело ароматических масел календулы и ромашки, пролежав полтора часа в горячей воде, Юнги смог окончательно собраться с мыслями, расставить всё по полкам, скинуть ненужные сомнения, потому что омега ещё до цветения был готов к подобному, предполагал такой исход. Просто на мгновение замечтался, что иногда жизнь похожа на сказку. Всё убранство покоев Юнги говорит о том, что здесь приложены особые усилия, чувствуется рука мастера в каждой детали, чувствуется кропотливость — ради него. Юнги радует то, что альфа не заставляет его исполнять свой супружеский долг, не появляется в поле зрения, не доказывает слухи о своей жестокости Юнги. Выйдя из ванной комнаты, Юнги направляется прямиком к треугольному столу со всевозможными украшениями. Сбросив со своих бёдер махровое полотенце на расписной ковёр, омега поглаживает указательным пальцем осторожно рубиновое колье, которое приятно переливается в свете утреннего зимнего солнца. Юнги неспеша надевает это колье на себя, быстро управившись с застёжкой, к овальному зеркалу рядом проходит, на себя глядит. — Достоин короля, — с издёвкой над сбой произносит, колье поглаживает. Омега распахивает двери в гардеробную, в которой могла бы жить многодетная семья. Не просматривая наряды направляется к тёмным вещам, расположенные в конце комнаты. Юнги всегда нравился этот глубокий цвет, чистый, по его мнению и он будет идеально смотреться с этим рубиновым ожерельем. Юнги снимает с вешалки короткую полупрозрачную шелковую блузу, с прямоугольным вырезом, оголяющий ключицы и свободными длинными рукавами, примеряет, одобрительно кивает и подбирает в цвет блузе тёмные облегающие штаны из порчи с пряжками. Завершить образ омеге помогла бордовая королевская накидка расшитая золотыми цветами до пола с рукавами амадис. Юнги подвёл снизу лисьи глаза, скрыл синяки из-за усталости и, поправив кудрявые волосы, омега полной грудью вздыхает и переступает порог своих покоев, начиная свой первый бой. На все сборы и прихорашивания ушло пару часов, надев вместе с дорогой одеждой и украшениями отрешённость на лицо, омега вальяжной походкой расхаживал вдоль коридоров в золотых тонах с картинами на стенах и множествами деревянными дверями, омега хмыкнул, потому что его двери были отделаны лучше всех на всём этаже. Второй этаж, как показалось Юнги, был очень огромен и он увидел лестницу, которая вела вверх, значит здание имеет ещё этажи. Огромная гостиная с пышными креслами, с цветочными вышивками мятных цветов, тёплые стены карамельных тонов, многочисленные тумбы и круглые стеклянные столики с вазами из белых и красных цветов, по полу разбросаны расписные тибетские ковры, в правом углу напротив окон витражных красуется камин из красного камня. Весь этаж отделан в нежных тонах, что не совсем характерно для кровавого короля, который королевство Стали кровью поливает. Решив проверить свои догадки, Юнги подзывает парнишку, который бегал с подносом по лестнице, в тот же миг поклонившись чуть ли не до пола, парнишка ждал приказаний молодого господина. — Чей это этаж? — спрашивает безразлично Юнги. — Господина, — непонимающе отвечает парнишка. — Точнее, кто ранее здесь обитал? — спрашивает Юнги и оглядывается, ни одного омегу не может найти. — Омеги господина, — на автомате отвечает парнишка и тут же рот прикрывает, думая, что ляпнул глупость. Юнги хмыкает и мысленно Чонгуку похвалу возносит, что своих омег, которых он трахал, баловал, ещё в воздухе чувствуется запах дорогих духов и он решает больше никогда сюда не заходить, в обитель разврата демона, где лично для него был создан гарем. — Сколько их было? — всё-же напоследок интересуется Юнги. — Около сотни, — отвечает парнишка и взгляд в пол отпускает безжизненно, будто к смерти готовится. Ведь если омега короля захочет, он всё равно узнает любую информацию. — Нехилый аппетит, — думает Юнги, резко на месте разворачивается, подолом плаща взмахнув, не желает знать, где все эти омеги сейчас. Юнги направляется к массивной мраморной лестнице, выделанной в бело-золотых тонах, он минует ещё два этажа, изучает кухню, огромный тронный зал, несколько гостиных немыслимых размеров. Юнги вновь на второй этаж поднимается, просит у прислуги воды, интересуется обустройством замка и прилегающими к нему территориями. Он узнал, что замок состоит из пяти этажей. Третий этаж полностью отведён Юнги и он может его менять по своему усмотрению. К замку прилегают несколько парков, но там давно не цвели цветы и деревья. Земля холодная в любое время года, солнце здесь словно подарок с небес, весной не деревья распускаются, а сталь куётся. Дожди постоянные гости, холодный ветер — символ королевства Стали, кровь на гербе изображена, точнее, лев, прибитый мечом короля с ручкой из чёрного обсидиана, лев в луже собственной крови лежит безжизненный. У парков есть несколько искусственных прудов с несколькими беседками высокими для гарема короля, вымощенные камнем дорожки расплетаются словно вены по всей территории, ведут к лабиринту из высоких непроглядных каменных стен, созданные специально по приказу короля, чтобы он мог уединится и только король знал, где выход, знал все потайные дверцы и пути. Те, кто создавал этот лабиринт были убиты им же. За замком находится конюшня, к которой Чонгук относился с особой любовью, коллекционировал редких лошадей и, казалось, любил их больше, чем придворных омег и любого другого человека. Чонгук никогда на войну не брал коней из королевской конюшни, потому что знал, что они не смогут выдержать столь долгий путь и он не желал подвергать их жизни риску. Юнги отодвигает шторку и в окно выглядывает, его видит, причину всех его бед, демона во плоти, плод его ненависти, уже не страха, а жгучей злобы, горечи на кончике языка, которая неприятно свербит. Он в лёгкой тёмно-коричневой свободной рубахе на, верхние пуговицы расстёгнуты, чёрные волосы словно перья ворона волнами в воздухе парят от резких движений. На улице лёгкие хлопья снега парят, беззаботно земли оледеневшей касаются, омега за ним внимательно следит, на слуг внимания не обращает, не моргает, каждую деталь боится упустить. Он спиной к Юнги стоит, а массивная спина омеге кажется самым защищённым местом во всём мире. Перед ним два десятка молодых альф в тёплых шкурах и плащах, в перчатках, пары из-за лютого холода выдыхают, от холода трясутся. А Чонгук в лёгкой рубахе будто и холода не чувствует, точными движениями воздух перед собой рассекает, нагибается, отчего кудри в воздухе парят, приседает, перед собой меч держит. Юнги замечает алую ленту на его мече, которую лично ему подарил в день цветения и охает от неожиданности, от внезапного пугающего чувства в груди. Омега рот прикрывает двумя руками, пугается себя же, а Чонгук в этот же миг разворачивается, в окно глядит, где омега секунду назад стоял, недоверчиво глаза обсидиановые прищуривает и внимание своё молодым солдатам возвращает. Отбросив в сторону секундное помутнение, Юнги отходит от окна, затем обедает в огромном помещении, которое служит местом для приёма пищи всех важным гостей и непосредственно самого короля. Длинный стол для двадцати персон по настоянию Юнги не был забит всевозможными блюдами как обычно, омега потребовал блинов с клиновым сиропом и чай с бергамотом и мятой. Отобедав в полном одиночестве, в компании лишь многочисленных картин, статуэток и нескольких больших подвесных люстр в форме цветов, омега от скуки решил разведать территорию замка снаружи. Юнги поблагодарил слуг, которые в торопях уносили подносы с посудой и застал их страх и непонимание. После кроткого спасибо и лёгкой улыбки, они буквально в шоке вздрогнули, не привыкшие к любезности слуги ничего не ответили, лишь умчались выполнять свою работу ради куска хлеба и продолжения своей жизни. — Деспот, — подумал Юнги, до такой степени людей запугивать нужно иметь стальную выдержку и невероятную жестокость. Встав из-зо стола, омега направился к выходу, огромная трёхметровая дверь из дерева и железа распахнулась, впуская острые порывы ветра в прогретые комнаты замка. Поёжившись, Юнги пожалел, что не оделся теплее, но отступать в страхе перед холодом было глупо и омега нерешительно вышел на порог, минуя лестницу, он направился по тропинкам вокруг замка. Обходя периметр, он внимательно разглядывал все окна, куда они ведут и какова вероятность разбиться при выпрыгивании с третьего этажа. Периметр действительно обширный, много сил было потрачено на внешнее обустройство замка, Юнги не видит даже пределов его. Он уверенной поступью направляется вглубь по расписным цветным камням тропинок и видит беседку, она высокая, внутри неё цветное стекло подвешено, украшена круговыми пушистыми креслами, а посередине круглый деревянный стол с вазой с засохшими цветами. Беседка прекрасно обделана диким камнем и шелковыми шторками. Она идеально создана для семейных посиделок летними вечерами, вот только омега не совсем понимает, почему она здесь, в сердце королевства Стали, в доме кровавого короля. Юнги от холода содрогается, руки в рукава поглубже прячет и красный нос трёт. И кажется омега потерялся, он так долго ходил, что совсем забыл откуда пришёл. Юнги пугается, что долго не сможет отыскать путь назад. Но и решает проверить свои догадки, поиграть со зверем. Юнги усмехается, решительно по лестнице деревянной ступает и в беседку проходит. На место усаживается, руки на груди складывает, головой об деревянный столб позади себя упирается, потуже пояс мантии завязывает, глаза устало прикрывает и с холодом своей болью делится. Ждёт, через сколько демон его найдёт, будет ли он его искать или его интерес уже поутих. Юнги перестал дрожать, потому что его тело стало таким же холодным, он полностью своё сердце морозу раскрыл, грустит о доме, родителях, мысленно с хлопьями снега разговаривает. Рассказывает, что устал, устал быть не на своём месте в доме ненавистного альфы, просит с ними жизнью поменяться, хочет также в воздухе парить, а после на холодную землю лечь, чтобы растаять, к почве уйти. Взамен своё тело предлагает, потому что невыносимо осознавать, что являешься выигрышем, что не по собственной воле у ненавистного престола будешь, проклятым мужем. Юнги всегда отличался силой. Его сверстники судьбу прикрытую гнилой традицией принимали, боготворили и не видели её истинного лица. Но Юнги видел, с того момента как бета ему показал, обнажил перед омегой грудную клетку, ткнул пальцем в уродливые гниющие раны, которые никогда не заживут. Юнги с мыслью, что он останется безразличным к тяжбам народа зрителем смириться не хочет и никогда не захочет. Омега всегда стремился узнавать больше, чем ему полагается. Читал слишком много историй, которые были наполнены жизнью, смертью, болью, любовью. Над каждой историей итог подводил, себя на место главных героев ставил и в который раз камень за камнем свою силу выстраивал, знал, что пойдёт судьбе наперекор, умрёт за свободу, попытается сделать жизнь людей лучше, пусть и не свою. Раз, два, три, Смерть над коробом стучи, Сегодня ты палач сердец, Моя душа отныне твой венец, — тихо про себя шепчет стишок, услышанный когда-то давно от слуги, который был за него и уволен его отцом. Стих сначала показался жутким Юнги, но после пережитого, он стал понимать его. Смерть не всегда страшна, порою она приносит вечный покой и облегчение, порою жизнь на земле страшнее, чем в самом аду. Омега веки устало прикрывает, руки уже не прячет под, с холодом жизнью делится. Омега спать хочет смертельно. Зимний холодный ветер, казалось, был словно огромная армия войск с наточенными горящими стрелами, которые в кожу вгрызались. Оголённые деревья, не прогибающиеся под тяжестью ветра, привыкшие к такой погоде, длинными чёрными ветвями тянулись к небу, разветвлялись на сотни маленьких веточек, придавали королевству Стали легендарную атмосферу отчуждённости и устрашения. Если бы в тот же миг внезапно солнце окрасилось бы в золотистый и тёплым слоем покрыло землю, то деревья бы припали к земле, в тот час же бы и сломались, не выдержали бы тепла и приветливости весны. Потому что они не привыкли к такому радушию, попросту бы не знали каким образом оно на них влияет и приняли бы благодать за ненастье. Ровно также как и Чонгук, не знающий куда ему девать океан нежности к омеге, чей образ для него краше всякого любимого страха на лице врага, краше любимого меча, который он своим братом зовёт, не предавший его ни раз, рубящий головы и плоть, впитывающий кровь врагов и их души. Чонгуку бы искоренить причину его помутнения, но руки в тот час же себе отрубит, если омегу жизни лишит, меч в тот же миг расплавится, если ангельской кожи коснётся. Юнги чувствует, как его сильные руки с нежностью подхватывают, тепло по телу разливается, приятный запах заставляет себя почувствовать дома, пусть и запах ему незнаком был доселе. Юнги глаза хочет открыть, но у него нет сил, он лишь лбом к груди неизвестного касается, глубже в себя запах вдыхает и невольно слёзы по лицу скатываются. Потому что так пахнет дом. Не родительский, а его собственный, куда возвращаться не страшно, куда возвращаться всегда будешь, раненым, больным, без ног и рук, ползущим и истекающим в крови, любым. Потому что лишь дома можно со спокойной душой попрощаться с жизнью, лишь дома счастье чувствуешь. Чонгуку полчаса понадобилось, чтобы омегу отыскать. Он всех слуг и солдат на поиски омеги отправил, пути из королевства закрыл на всякий случай, своих псов пустил на его запах, обещал всех убить, если омегу не найдут, обещал не жалеть никого, ни детей, ни омег, ни стариков. Сам на поиски отправился, воедино со своим зверем один облик принял, тёмным силуэтом и аурой всё живое в округе убивая. Он уверенно следовал по тропинкам, острые взгляды бросал, чёрную макушку искал и с отчаянием встретился лицом к лицу, которое шептало ему ненавистное — он сбежал. Увидев омегу в беседке, к которой он ни разу не приходил, но по его приказу которая была и создана, он всю ненависть и злобу забыл, отчаяние отбросил, тихой поступью по лестнице поднялся, к его лицу приблизился, щеки ледяной своими губами коснулся, на руки поднял и по пути к замку в его волосы зарывался, обещал оберегать ангела, обещал любого убить, кто ему угрожать будет, кто хоть один косой взгляд в его сторону бросит. Чонгук удостоверился, что место омеги в его руках, вместе или никак. Это истина для Чонгука настолько непоколебима, как и его вера в свой меч. Эта истина для Чонгука настолько сильна, как и много лет назад, когда он мальчишкой бету который спас его оставил ради него же, когда он впервые деревянное подобие меча в руки взял, как учился воздух перед собой рассекать, быть тихим, словно зверем, быстрее смерти, сильнее и проворливее врагов. Эта истина сильнее, чем все его многочисленные тысячные войска, сильнее стали и сильнее сына королевства — холода. Чонгук готов королевство потерять, корону снять, свой меч в воду кинуть, только омега рядом быть должен, только на него смотреть и никак иначе. И тогда Чонгук ещё десять королевств завоюет, вдвое больше убьёт, если омега пожелает, реки иссушит, обезобразит каждого омегу, чтобы только один носил титул ангела. Чонгук с безумством любовь пробует, раскусывает и с двойной силой удары сердца чувствует рядом с ним. Чонгук с омегой теплом делится, которого у него никогда и не было, но рядом с омегой он из глубин души тепло вырывает, пока к замку его несёт. Бегущих к ним слуг одним взглядом отпугивает, никому своего ангела не отдаёт, самолично в покои отнесёт, сон оберегать будет, кошмары отгонять. Юнги впервые не кошмар видит, а прекрасный сон, который кажется ему реальностью. Он видит цветочную долину без конца и края, которая цветами полевыми благоухает солнце приятно кожу ласкает и он вдаль глядит, тепло в руке чувствует, демона воплоти видит, который с ним под руку шагает вперёд, ни на секунду не отпуская и Юнгиево сердце спокойно, он не желает его убивать, сбегать, а с ним желает рядом идти. Демон к нему поворачивается, ладонью шею оглаживает, к себе улыбающегося Юнги притягивает, нежно губ касается, медлительно краешки губ целует, руки по пояснице блуждают, страстно к себе притягивает, а Юнги любовью захлёбывается. Юнги не хочет просыпаться. Неделю пролежав в бессознательном состоянии из-за высокой температуры почти под сорок, Юнги видел прекрасные сны, в которых он с демоном был, демон ласку ему дарил, не было ни королевств, ни людей, ни войны, ни голода и смерти. Только они вдвоём на безымянной поляне, в лучах утреннего солнца купались, демон шептал ему, что любит, что с ним ничто не сравнимо, что ради него уязвимым станет, а Юнги верил и в ответ лишь нежно губы терзал, позволял демону своего тела касаться, ластился и больше просил. Юнги так не хотел просыпаться. Неделю, что омега в бреду был, лекарь в замке оставался, постоянно состояние омеги проверял, травами поил омегу, просил Чонгука отдохнуть, уверял короля, что с омегой ничего не случится, но король был непреклонен, все дела на своего помощника оставил, неделю возле омеги сидел, его руку держал, каждый сантиметр бархатной кожи руки сцеловывал, страшные сны отгонял, шептал как в бреду, что любит его, что болен им, не простит смерти, если она заберёт у него омегу. Чонгук заметно изменился, от недосыпа был взвинченный, лицо осунулось, линия челюсти стала ещё чётче, складка между бровями не разглаживалась. Альфа про сон забыл, когда у кровати с омегой сидел, слуг снующих туда сюда не замечал, весь его мир сконцентрировался на одном человеке, альфа себя корил, что поздно спохватился, поздно его нашёл, заставил на морозе так долго просидеть. Сначала альфа был очень зол, желал омегу жестоко наказать за побег кнутом по голому телу, грубыми шлепками по непослушной и дерзкой попке, но сопящий на холоде беззащитный комочек заставил его сердце вздрогнуть неприятно, прокручивая в голове сотни вариантов —, а что если бы? Чонгук знает, что безумие — его вторая корона, которую он не один год носит. Его терновый венец шипами врастал в кожу в начале его пути становления короля, когда он сладкими речами в сердца жадных войнов влезал, заставлял их пойти за ним, молодым мальчишкой, а после получения короны всех их убивал с особой жестокостью, тогда и корона сидела как влитая. Корона, которая безумием славилась. Чонгук обезумел вмиг, когда омегу из виду потерял, когда словно зверь расхаживал по территории замка, взглядом выискивал, кровожадность топил словами успокоения, что омега не мог далеко уйти. Альфа никогда не знал, почему он такой путь выбрал, почему мальчишкой был уверен, что станет королём. Чонгук с самого рождения привык к несправедливости и жестокости, привык в приюте быть всегда голодным, избитым за любые промахи. Чонгук помнит каждодневные избиения только потому, что он младше, только потому, что он болезненно худой. К его слезам были равнодушны, когда он в собственной крови валялся и рыдал как раненный щенок, умолял воспитателей помочь ему и получал в ответ безразличные взгляды, тогда и жестокость в нём зарождалась постепенно. Когда он головы рубит, когда конечности отрывает, тогда он мстит, мстит всему миру, что выбросил его, как ненужную вещь, пустое тельце без души и крови в огромную канаву с ядовитыми змеями. Чонгук учился в приюте быть безразличным, боль и слёзы сдерживать, копил с годами, чтобы однажды всё выплеснуть и с двойной силой вернуть. Он еду отдавал страшим, лишь бы его не били, по несколько дней голодал, валился без сил на землю, пока его переступали, если кто-то сжалился и бросил ему кусок заплесневелой лепёшки, он из последних сил к жалкому кусочку тянулся, трясущимися руками ко рту подносил, еле жевал, чтобы выжить. Маленький Чонгук не знал, зачем ему жить, но он хотел жить. Единственный раз, когда Чонгук лицом к лицу со смертью встретился — когда он кусок лепёшки с земли подобрал будучи ребёнком и был за это жестоко избит. Пробыв чёрт знает сколько времени в отключке, альфа уже видел её, видел, как она руки тянет к нему, за собой зовёт, красивую жизнь на том свете обещает, все страдания забрать, но он до последнего ей отказывал, просил ещё немного времени. Чонгук слышал, как люди ходят на рынке, рука из последних сил сжимала тогда уже ненужный кусок грязной лепёшки, слёзы впервые за долгое время стекали по лицу, он стеклянными глазами в голубое дневное небо смотрел, чувствовал боль во всём теле с такой силой, что ни один взрослый бы не выдержал, мысленно просил у мира немного жизни, хотя не знал зачем. — Посмотри, Онг, — слышит Чонгук голос возле него. — Мальчишка же совсем. Жив ли он? — ногой в бок тыкают, отчего Чонгук еле губами шевелит, стон боли вырывается из глубин сердца. — Давай отвезём его в приют, там есть врач, я слышал. — Он нам всю повозку запачкает своей кровью, — слышится полный брезгливости голос пожилого омеги. — Я помою тебе повозку. Жалко парня, так и сгниёт здесь. — Тебе надо, ты и бери, — видимо, омега уже отходил от Чонгука. Чонгук смотрел несколько минут в небо, понимая, что его всё-таки оставили умирать, но надежда на спасение была, надежда, что из сотни его переступающих и фыркающих хоть один спасёт. Затем Чонгук почувствовал самую скверную боль, от которой сердце едва не остановилось, его грубо за кусок ткани, служащей рубахой, схватили, отчего слёзы градом полились, кости распадались, а внутри будто свинец разливался, боль была адской, его кинули грубо на повозку, лицом вниз и Чонгук пожелал умереть. — Если врач скажет, что не забирает тебя, мы выбросим тебя на дороге, — звучит грубый голос альфы, который не спеша на повозку садится. — Ну и сдалось тебе это грязное отродье, — пререкается с альфой омега. Ненужный. В голове у Чонгука мигало такой простой для него правдой. Он ненавидит мир за его жестокость. За то, что такие как Чонгук рождаются лишь для того, чтобы те, кто сильнее могли в него камни кидать, убивать, насмехаться. Бета подарил Чонгуку веру в себя, силу. Он не знал, зачем живёт, но повстречав бету, он решил, что отомстит всем и это станет его жизненной прерогативой. Бета Чонгуку себя без масок показал, показал свою любовь, заботу. Сначала альфа сторонился и не понимал, что хочет от него бета и чем ему это обернётся. Но с каждым днём он всё больше и больше открывал для себя другой мир, не тот, к которому он привык, а новый. И тогда он решил всё с землёй сравнять, чтобы новый мир построить. Чонгуку не было тяжело оставлять бету, уходить в один из холодных дней в неизвестность. Он понял, что привязанности не помогут ему заполучить королевство, а сделают его уязвимым. Чонгук бете благодарен был и перед уходом, когда бета спал, поклонился ему до пола, прошептав короткое спасибо, спасибо за жизнь. Укрыв бету, которого отцом своим считал, он вышел и не обернулся, первый камень своей силы ставя в фундамент. Чувство жажды вернулось спустя столько лет, когда Чонгук мальчишку впервые увидел, с какой заботой тот руку к детям улицы тянул, как нежным голоском шептал, — не бойтесь. Чонгук захотел омегу возле себя так сильно, как жить хотелось много лет назад. В омеге альфа свой источник жизни видел, ту самую необходимую любовь, которой он всегда был обделён всю жизнь, его главный трофей и венец королевства, самое прекрасное создание во всём мире, с которым ничто не сравнится. Альфа огрубевшими пальцами его щеки касался, чёрные прядки заботливо в сторону убирал, ночами поцелуи с нежных розовых губ крал, такие горячие и нужные. Чонгук его сон оберегал и безумство своё в омеге видел, которое он каждый день готов вкушать.

***

Пробудившись к полудню, Юнги рукой пот с висков вытер, огляделся и не увидел никого в комнате, лишь стул около его кровати, взглянув в окно, он увидел уже привычную погоду — бушующий ветер и хлопья снега. С тех пор, как он прибыл в королевство Стали, ему необходимо солнце, которое он никогда не любил. Ему нужно почувствовать на себе тепло жарких лучей, приятное покалывание в груди летнего воздуха, чувство лёгкой вуали на руках, тёплый ветерок в волосах, ему так это было необходимо, будто перед самой смертью все хорошие моменты перелистать и вновь ощутить всё. Но глядя в окно, холод только отталкивал, вырывал из сна, в котором он был счастлив. Юнги так не хотел просыпаться. В его теле не было сил, он лишь тяжело дышал, чувствуя всё ещё жар и холод одновременно. И впервые за долгое время понял, что слишком мало говорил родителям, что любит их, всегда почему-то считал их грубыми эгоистами, которым было наплевать на сына. Омега готов в себя остриё меча воткнуть за такую глупость, воспоминания крови отца Юнги обходит десятой дорогой, потому что больно.

***

Спустя три дня Юнги окончательно встал на ноги и уже вовсю бегал по всей территории замка. Замок теперь с новой силой отапливался и слуги буквально готовы были полностью раздеться, потому что было невероятно душно, а в перемешку с проделываемой работой, в аду так курорт, пепелище слабее, чем в замке. Чонгук боялся, что омега после болезни вновь может простудиться и сделал всё возможное, чтобы этого избежать. В лёгкой кремовой атласной сорочке и таких же свободных штанах на завязках омега ходил по этажам, просматривал комнаты, входы и выходы, но выше третьего этажа не поднимался, прекрасно осознавая, что там Чонгук. Омега его не видел с того момента, как проснулся, но от слуг узнал, что альфа от него не отходил ни на шаг, буквально пылинки сдувал с него, на что омега фыркал неверяще, хотя в душе пожар тушил, который не так легко было потушить, сердцебиение срывалось и щёки розовели. В один из таких вечеров Юнги сидел у камина с книгой в руках и напряженно хмурился, пробегаясь по тексту, он услышал шум с лестницы, осторожно отложив на софу книгу, омега направился в сторону дверного проёма и увидел, как по широкой лестнице поднимаются трое альф, одному на вид лет двадцать, другие старше, с проступающей сединой, они были одеты в чёрное обмундирование королевства Стали и выглядели измученными, словно после тяжёлой битвы. Один из них рукой рану внизу живота прикрывал, другой с рукой перевязанной был, Юнги напрягся и впервые решил на свой страх и риск подслушать. Тихонько прошагав по лестнице, которая чем выше, тем темнее, Юнги по стенке вверх поднимался на ощупь, огонёк от камина в огромном камине видит и такие далёкие, но в тоже время близкие черты лица, чёрные локоны отросших волос, прикрытые глаза, альфа развалившись в кресле у камина сидит, трое альф ему чуть ли не в пол кланяются. — Границы на севере разрушены, господин, — учтиво кланяется пожилой альфа. Чонгук молчит, альфы взволнованно между собой переглядываются. — Поселение Энд разрушено полностью, господин. Нет ни одного выжившего, — запинается старший альфа, вспоминая гору обуглевших, словно угольки, трупов. — Повстанцы направляются через Чжуй и поселения зелёных берегов в сердце королевства Стали, убивая невинных и сжигая поселения, — альфа вглядывается в тёмный силуэт короля, не узнаёт его, не видит больше решительности и бывалой силы в альфе, запинается и не знает, стоит ли ему продолжать доклад дальше. Чонгук лишь рукой машет, призывая продолжать. — Сокджин готовит многочисленную армию, наши шпионы доложили, что армия будет разделена на две части и они нападут с севера и юга, полностью оккупируя город Стали, — с заметным волнением и страхом произносит младший альфа. — Молодец, Ким Сокджин, — Чонгук легко бокал с бордовой жидкостью подхватывает, отпивает, безразлично в огонь смотрит не моргая. — Господин, — запинается младший альфа, рану с испугом придерживает, — мы не успели, — почти на крик срывается. — Он обманул нас, запутал, в то время, как мы отбивались от мелких наёмников, он наш народ безжалостно убивал, — ногой топает, старшие альфы на парня с испугом косятся, который на короля голос повышает. — От меня вы что хотите? — в руках Чонгука стакан на осколки разбивается, с какой силой он его сжал. Альфы молчат, головы отпустили, на раны не обращают внимания. — Я не слышу, — резким движением Чонгук с места встает, меч с пола хватает, из ножен достаёт. — Вы должны с нами быть, вести нас, господин, — младший альфа с испугом каждое слово произносит, к королю голову поднимает, видит как в его глазах тьма сгущается, затем глаза алым полыхают и, кажется, ему на секунду показалось, что он клыки видел волчьи, в страхе шаг назад сделал. Чонгук зол. Он зол от противоречивых чувств, которые в его груди, они говорят омегу оставить, замок покинуть, войну вести, от Сокджина отбиваться и закончить войну. Если бы он омегу бы не повстречал, он бы уже пять войн закончил, но Чонгук своё сердце в руки омеги вложил, не хочет его оставлять в замке, наполненным сворой ядовитых людей, которые ради власти глотки во сне режут, родных убивают, предают, на костях танцуют. Чонгук дом обрёл у ног омеги, свой меч в ножны сложил, чтобы свой дом оберегать. Его не цепляют душераздирающие фразы, что его народ страдает. Его народ должен страдать, потому что они сами сотворили себе такого короля. Каждый из них в него камень бросил, переступил, плюнул в него, но он поднялся, не смотря ни на что, глотая кровь и слёзы, голыми руками камни и грязь из ран вынимал, до крови щеку кусал, крики сдерживал, он смог. Но сейчас он спрашивает себя, зачем? Он смысл свой нашёл, который давно искал сердцем, в омеге отыскал. Чонгук со злостью мечом замахивается, в молодом парне напротив угрозу расставания с омегой видит, но меч так в воздухе и застывает, альфа слышит пронзительный тоненький голосок, который мурашками по всему телу оседает. — Нет! Мой король, — омега осторожно из темноты выходит, к Чонгуку подходит, всех присутствующих заставляет удивиться. Чонгук меч отпускает, глаза сощуривает, вслушивается в мягкие нотки любимого голоса, им любуется, неделю его по замку выискивал взглядом, лишь видел тёмную макушку, которая убегала от него, за шторами пряталась, но альфа не хотел в душу лезть, не хотел его пугать и наедине со своим безумством воевал, цепями себя сковывал, лишь бы к нему не сорваться, не разукрашивать тонкую кожу отметинами, губы не искусать, которые сладостью искушают. — Ваш народ страдает, господин, — мягко Юнги произносит, впереди альф становясь, таким образом их собою закрывая. Чонгук в руках крепче меч сжимает, на альф позади Юнги смотрит злобно, которые трясутся как собаки. — Сгиньте, — кидает короткое Чонгук альфам, меч на ковер бросает. Взглядом с ног до головы омегу обводит, его красотою любуется, чувствует, как его зверь вовсю скулит, хвостом виляет, к омеге ближе хочет. — Вы обязаны повести солдат, обязаны защитить свой народ, врагов победить. Ведь если не вы, то кто? — мурлыкает Юнги, прекрасно осознавая, какое влияние на альфу оказывает, когда видит, как тьма из глаз словно туман рассеивается, а вместо тьмы тёплый каштановый оттенок в свете огня из камина переливается. — Кому я обязан? — Чонгук к нему руку тянет. — В первую очередь себе, — его ладонь холодную перехватывает. — Во вторую очередь мне, раз уж я ваш будущий супруг, я не хочу, чтобы в моём королевстве люди были убойным скотом, которого не жалко, — ладонь альфы держит двумя руками, теплом делится. — Я никому ничего не обязан, — ухмыляется Чонгук детской наивности омеги, второй рукой выпавший чёрный локон за ухо заправляет, пальцами нежной кожи, скулы касается. — Раз такое дело, — отталкивает омега альфу двумя руками и в сторону лестницы медленно вышагивает. — Враг захватит королевство, проберётся в сердце города Стали, — на нервах альфы играет, видит, как вмиг он напрягся, на висках жевалки проступили. — Я, как супруг короля, буду казнён, а до это, скорее всего, буду изнасилован, — легко произносит Юнги, будто сказку рассказывает, смешную шутку и видит эффект, которого добивался. Чонгук на зверя похож, грудь томно вздымается из-за злости, тёмнота в глазах ещё темнее, весь его силуэт стал больше, чернее, отпугивающее. Он злостью давится, как Юнги в чужих руках представляет, обещает любому его же язык скормить, если омегу тронет, обещает ни одну живую душу оставить, если посмеет ногой в замок вступить. Юнги самолично зверя вернул, красной тряпкой перед быком помахал. — Как только я вернусь, — Чонгук в два шага расстояние между ними минует, рукой за талию к себе притягивает. — Мы свадьбу сыграем, — на лице омеги видит взволнованность, глаза по тёмной комнате бегают, но только на альфу не глядят. — Как только я Сокджина с землёй смешаю, как только все его люди до последнего к земле падут, так и ты станешь моим королём. Я ради тебя эту войну выиграю, чтобы тебе никто не смел угрожать. Юнги отталкивает Чонгука и убегает к лестнице, не в силах противоречивые чувства скрывать, страх и нежность в одном флаконе — убийственная смесь.

***

Следующее утро встретило Юнги умиротворением, не было привычного ветра и вьюги, снега, только нависшие облака над замком и тишина. Юнги всю ночь не мог заснуть, перематывал слова Чонгука в голове, вспоминал все мелочи, обстановку тёмной комнаты, с каким тембром было произнесено каждое слово, как он рукой сильной к себе прижал и в миг тело стало будто стеклянным, каждое прикосновение альфы жар оставляло. Юнги не мог заснуть, он сны невольно вспоминал, где с демоном един был телом и душой, где казалось, любил? Юнги на постели ворочась, лучи утреннего холодного солнца встретил, а вслед за лучами и услышал, как во дворе перед замком гул альф что-то обсуждают, звучит сталь, ржание лошадей и из сотни голосов Юнги слышит один единственный, такой чёткий, грубый, предназначенный только одному человеку. Омега с кровати поднимается осторожно, боясь быть услышанным, хотя это невозможно, к окну подкрадывается, вслушивается. — Хоть один волос, — спокойно альфа произносит, — с его головы упадёт и я заставлю вас свои же семьи убить, а после в котле сварю, собакам кину, — так же спокойно Чонгук произносит, альфам указ даёт, которые на страже замка остаются, их очень много. Чонгук не пожалел сил и людей, чтобы его сокровище уберечь. Альфа к окну Юнги голову поворачивает, вновь вглядывается, лёгким цветочным шлейфом, будто дурманом втягивается. — Он захочет убежать. Не допустите этого, иначе тоже самое вам грозит, — громче Чонгук произносит, прекрасно понимая, что омега всё слышит. Усмехается, к своим войнам, которые короля дожидаются, идёт уверенно. — Господин, — в комнату вбегает омега, постоянный слуга Юнги, который за ним по пятам бегает, всячески омегу развлекает, потому что омега Юнги восхищается и хочет урвать себе побольше его внимания. — Юно, не вопи, — палец ко рту прикладывает Юнги и шипит. — Этот демон сквозь стены видит и слышит, — на окно кивает. Юно начинает хихикать, кувшин с водой на туалетный столик ставит, ближе к Юнги подходит и шепотом произносит: — Король на войну уходит. Она может длиться несколько лет, а может и пару месяцев, но в нашем королевстве традиция такая, короля провожать словно в последний путь, — на последних словах по дереву стукает про себя шепча, — упаси господь, упаси господь. — Вы должны своего… супруга провести в путь, — запинается омега, злобный взгляд Юнги ловит. Юнги не может контролировать эмоции, когда ненавистное слово слышит. Всего одно слово, а он готов волосы на себе рвать. Супруг — и Юнги вспоминает каким образом он станет супругом, каким образом женихом стал. Ещё свежи в памяти следы крови, запах жестокости короля. У жестокости есть запах — ядовитый пар, который в начале и не ощутим, затем приятен словно лаванда, успокаивает, а после раскрывается гнилостью, будто труп незахороненный, который пару лет разлагался. Он этот запах отчётливо чуял, когда людей уцелевших от его жестокости встречал, когда король с ненавистью говорил со своими солдатами, Юнги запахом жесткости давился, пугался, спрятаться подальше хотел. Ему страшно. Этот смог невозможно вдыхать, лёгкие в тугой узел закручиваются, паника к горлу подкатывает, голова на сотни частей разрывается будто от ударов молотом. Юнги бы уже давно убил ненавистного короля, но момент не может подходящий найти, или не хочет. Он с мыслями о его прикосновениях засыпает, с лёгкой грустью просыпается, но грусть уже другой характер приобретает. Юнги с помощью Юно наспех одевается, припудривается, непослушные волосы поправляет, губы алой помадой подкрашивает, пальчиком контур размазывает, создавая иллюзию покусанных губ. Алую длинную рубаху с чёрным поясом на бёдрах надевает, чёрные свободные штаны. Плотно зашнуровав мантию с чёрным мехом на плечах он из своих покоев выходит, пока Юно за ним мелкими шагами семенит. — Что я должен делать? — на ходу спрашивает Юнги, к лестнице направляется, видит как все слуги тоже во двор спешат. — Ну, вам это не понравится, господин, — обречённо вздыхает омега. — Я в этом и не сомневался, — Юнги спускается по мраморным ступенькам величественно, рукой за поручни держась. — Сначала все слуги кланяются и обитатели замка, затем личная свита короля и самый последний супруг, жених. Так как семьи у короля нет, то ты вместо семьи, — Юнги мысленно пометку ставит, узнать о прошлом Чонгука. — Король должен испить чашу с вином из ваших рук, чтобы он вернулся побыстрее в родной дом и до дна чашу испить смог. Такая традиция, вернуться, чтобы закончить начатое. — Сойдёт, — вздыхает Юнги. — Дальше что? Юно быстро на выдохе произносит: — Поцелуй — как самая главная причина возвращения. Юнги брови раздражённо вскидывает, он это и предполагал. Всегда в его жизни присутствует какой-то подвох, вечно всё не так, как он хочет. — А, к чёрту, — бубнит себе под нос Юнги и перед ним дворецкие двери распахивают. Его мантия от порыва ветра в воздухе парит, он голову выше поднял, осанка как подобает королевским особам, пальцы в замок у груди сцепил, лёгкой поступью ступеньку минует, на последней ступеньке руку Чонгук подает, который не мог дождаться, когда омегу впервые за долгое время увидит. Минут десять длится церемония, слуги кланяются королю, все в один голос желают ему победы, беречь себя. Затем свита по одному королю кланяются, успех пророчат. Наступает время Юнги, всё время пробыв в стороне, он наблюдал за ним, втайне от всего мира и от себя любовался. Чонгук в боевом облачении, которое ему идёт лучше всех, оно будто было создано только для него. Чёрное обмундирование из кожи цвета жареного кофе, под ним рубаха плотная чёрная, руки в перчатках длинных до локтей на шнурках, меч на ремне на бедре, на плечах у него мех чёрный, уверен Юнги волчий. Он выглядит как Аид, бог смерти и разрушения, всего самого тёмного, но Юнги так хотелось бы согрешить, запретный плод вкусить, потому что все люди грешны, а когда перед ним стоит бог всего самого запретного и неправильного, руки сами тянутся. — Если ты на войне умрёшь, мне легче будет, я не хочу тебя убивать. Всё моё тело говорит о том, что тебя нельзя убивать, но если я не убью тебя, ты меня убьёшь, мою израненную душу исполосуешь до неузнаваемости. Если война тебя заберёт, я и так умру, без ножа резать себя буду, но к твоей могиле, как к родному дому приходить буду, но не допусти того, чтобы я для тебя собственноручно могилу вырыл, из-за твоей кровавой короны, которую ты так любишь, — думает Юнги, плохо скрываемую грусть обнажает. С чашей стеклянной с вином к нему подходит, пока все слуги, свита и многочисленная армия, которая за просторы замка простирается, конца которой и не видно, они все в шеренге стоят, ровно, непоколебимо, все взоры на короля обращают, на омегу ангельской непорочной красоты, который короля покорил. Чонгук перчатки снимает, потому что каждое прикосновение хочет с собой в долгий путь забрать, в памяти воскрешать, затем в свой меч вкладывать заботливо, чтобы он с невиданной силой и ловкостью своё дело выполнял. — Пусть война окрасит земли в красный, — к нему вплотную подошёл Юнги, Чонгук взгляда с омеги не сводит, подрагивающими на ветре ресницами любуется, белизной кожи наслаждается, алыми губами, которые так и хочется испробовать, вкусить. — Пусть головы словно обрубленные колосья к земле спадают, — двумя руками к нему чашу подносит. — Пусть ни одна душа после ваших войск покой не найдёт, а золой у ног осыпаться будет, — альфа к чаше нагибается, своей рукой его держит, пальцами кожу на запястье оглаживает. — Пусть война найдёт свой покой, пусть урожай соберёт невиданный доселе, — ловким движением чашу на поднос ставит. — Пусть сердце короля будет сыто, — между ними оставшиеся сантиметры сокращает, нежно с его губ алую каплю вина утирает. — Но на месте каждого невинного меня вспоминайте, мой король. И когда ваш меч в ночном мареве в танце стали сражаться будет, пусть он за свой народ сражается, за свой родной дом. Чонгук к нему без лишних слов нагибается, в обьятья омегу заключает, одной рукой за талию к себе прижимая, другой кожи у загривка касается, голову фиксирует, чтобы омега не смог избежать поцелуя, о котором альфа так долго мечтал, в памяти создавал иллюзии. Юнги сам к нему руки тянет, за массивные плечи хватается, оголодало к нему всем телом льнёт. Будто в последний раз поцелуй себе украсть хочет. Чонгук от такого напора омеги на секунду теряется, не может понять, спит он или нет, неужели омега его целует добровольно. В голове Чонгука произошёл огромный взрыв, после чего его тело охватило разрушительное торнадо, он с порывом огромной силы в руках справляется, потому что боится омеге в его руках сделать больно. Его место в моих руках, — думает альфа. Альфа, как и предполагал, сладостью губ наслаждается. Губы омеги нежные, нежнее он не целовал, хотя всегда не любил эти прелюдия, ни один омега из его гарема бывшего никогда поцелуя не удостаивался, ни разу, Чонгук просто брал, грубо, без смазки, объятий, поцелуев, где хотел и как, на виду у своей свиты, войнов, некоторых на войну с собой брал как игрушку, чтобы развлечься, выпустить пар, а после, когда омега наскучил, войнам отдавал тоже поиграть. Ни одному омеге никогда не удавалось сбежать, всего один омега попытался и стал примером, как не надо делать для всех остальных, его нашли в канаве, его несколько человек разорвали, пока насиловали, не выдержав боли, сердце омеги остановилось. Чонгук жесток ровно до такой степени, насколько это возможно, но когда Юнги целует, больше запаха омеги полевых цветов в лёгкие жадно ворует, оглаживает спину с такой нежностью, что слуги шокировано друг на друга косятся, короля не узнают. — Моя любовь, — на задворках сознания альфы звучит его же голос. Чонгук не хочет уходить на войну, он хотел дать Сокджину поиграть, давно прознал о его попытках королевства против него настроить, но как бы его ненавидели, все его стороной обходят, боятся и никто добровольно войной на королевство Стали не шёл. Особенно после тех правдивых слухов, как он своих войнов тренирует. Он их до такой степени изводит, пока они замертво не падают от бессилья, но те, кто выдерживает, Чонгуком потом вознаграждаются, бок о бок с ним воюют. Все Чонгука ненавидят, но только его солдаты короля боготворят, потому что Чонгук у них всё отнимал, а после вознаграждал, учил меч держать, после каждой войны пиры устраивал, солдатам волю давал. Но слова из уст омеги дали Чонгуку стимул побыстрее войну закончить, защитить Юнги от возможной опасности. Он не планировал так быстро войну развязывать, знал все игры и обманные манёвры Сокджина, усмехался и тешился храбростью альфы, лица которого ни разу не видел, но слышал, что жестокостью он от Чонгука недалеко ушёл, но жадность его торопит. Вот только Чонгук на шаг впереди, потому что ему есть что защищать. Их поцелуй, казалось, был самым последним в жизни, самым долгим, страстным и нужным. Все с содроганием сердца наблюдали картину двух влюблённых, которые, казалось, были влюблены всю жизнь и их любовь никогда не обретёт конец, пока мир не будет разрушен, пока не останется земли чёрной и такого же неба. Король, чья жестокость во всех королевствах известна, чьи руки в крови, корона чёрным смогом истекает, с такой нежностью омегу в своих руках обнимал и к себе прижимал, что ни один не смог усомниться, что их любовь неподдельна, казалось, нет на свете любви правильнее, чем та, что у них на виду свои истоки брала. С каждым прикосновением к Чонгуку, Юнги от мыслей задыхался, хотел выть и скулить. — Пожалуйста, умри на войне, я не хочу тебя убивать, я не хочу твои потухшие глаза видеть. Не хочу, — мысленно к небесам взывал омега и углублял поцелуй, на цыпочках стоя, руками шею альфы обнимал. Я не хочу тебя убивать, но должен.