born to die.

В год примерно сотня людей от холода погибает в королевстве Стали, некоторые по глупости, некоторые от несчастливой судьбы. Холод приносит красивую смерть, он окутывает лёгкими разрезными снежинками с ног до головы, подобно заботливым родителям, ласково в макушку целует, приговаривает — спи, сиплым голоском, кажется родным и уютным, и ты веришь, что если уснёшь, твои страдания закончатся, всё прекратится, только стоит усталые глаза прикрыть, перестать собственное сердцебиение выслушивать, а холод горячий огонёк потушит, не смерти как дань вознесёт, а для себя, в личную коллекцию, на месте вечно заснувшего дерево могучее возведёт с такими же колючими и длинными ветками, какой и была жизнь умершего. — Пойдём со мной, — она у головы альфы словно на тёплом ковре сидит, красивые длинные запястья на своих коленях расположила. — Я залечу все твои раны, все шрамы сведу, — одной рукой чёрный кудрявый локон альфы, лежащего на снегу, между своими пальцами крутит, оттягивает, оценивает. — Я обещаю тебе, я тебе счастье подарю. Я вижу, как ты по омеге страдаешь, понимаешь, что он не твой, но там, в моём мире, я омегу подстать тебе найду, который полюбит тебя, — нежно щеки израненной касается, холодок оставляет. — Мне не нужен никто, кроме него, — отвечает мысленно Чонгук Смерти у его головы. Вокруг него тысячи войнов сражаются с сокджиновскими войсками, люди Чонгука оцепили его со всех сторон на пустоши, где уже пятый день непрерывно бойня идёт за север. У него в правом боку рана, остриё меча насквозь прошло, но органов жизненно важных не задело, и из него только кровь литрами вытекает, землю удобряет, снег окрашивает в прекрасный цвет. Чонгук без движения лежит, из военного лагеря трое лекарей на конях мчат к королю, пока войны его один за другим на землю падают, но короля оберегают. Он её слушает, не может ей перечить, готов её на коленях умолять не забирать его сейчас, потому что он омегу любимого не увидел, всех врагов не убил, чтобы ему ничего не грозило. — А нужен ли ты ему, дорогой? Он заставит тебя страдать, он сердце твоё по кускам резать будет, он душу твою вывернет, кости будет ломать, а ты добровольно ему это позволишь. Ну же, милый, я тебе специальное место уготовила, возле меня сидеть будешь, ты мой любимый сын, подаривший мне столько душ, — Смерть его по макушке поглаживает, с любовью на прикрытые глаза глядит. — Пусть будет так. Он мне нужен. Мне не найти покой без него. Если ты меня заберёшь, я никогда не успокоюсь, пока его не будет рядом. Оставь меня здесь, или я с тобой войну начну и буду сотню лет воевать, пока его не получу, — с лёгкой полуулыбкой Чонгук произносит, последний поцелуй в памяти оживляет во всех красках, тепло губ омеги на своих чувствует, впервые к Богу взывает, просит о помощи. А Смерть злится, что омегу больше её полюбил кровавый король, ревнует, резко руку от его лица отдёргивает. — Я приду за тобой, милый, хочешь ты этого или нет. Сегодня я ухожу, так как душ здесь так много, что я довольна тобой. Но твоя душа миллионов мне дороже, — лёгкий поцелуй на щеке оставляет, кровь алую слизывает, наслаждается, растворяется в воздухе. Как по щелчку пальцев в поле боя врываются трое лошадей с лекарями, солдаты Чонгука живой коридор создали, чтобы лекарей к королю пропустить. Чонгук с образом омеги в голове в забытьё проваливается, но упорно за жизнь зубами цепляется. А Смерть ушла урожай собирать, весёлую песенку поёт, руку к обезображенным телам протягивает, с собой уводит.

***

— Не лети сюда, не надо, не стоит на холодные каменные ветки садиться, здесь зима вечная, солнца никогда нет. Не расправляй свои крылья, не ищи здесь дома, здесь пустошь должна быть, выжженная земля, но замок к небу возвышается, а в замке змеи, — за птицей Юнги из своего окна наблюдает, ладонью подбородок подпирает. — Почему так холодно? — у Юно спрашивает, пока тот в камин дров подкидывает. В маленькой гостиной жара невыносимая, но Юнги отчего-то холодно, руки ледяные, губы мертвецки бледные, кажется, будто и кровь по венам не пульсирует, застыла вовек. Только холод непрошибаемый у него под кромкой сердца, который с каждым днём разрастается с невиданной силой, подобно сорняку. — Но господин, здесь до ужаса жарко, — глаза Юно округляет, не понимает, что с омегой происходит. — Мне холодно, — на пушистой тёмно-коричневой шкуре у камина ложится, ноги свои обхватывает, словно ребёнок, глаза устало прикрывает, холод никак отогнать не может. Юнги в сон проваливается, хотя и полдень за окном. Его тело вмиг стало ледяным, хотя языки пламени тело ласкали, они так и не смогли его согреть, где-то внутри холод с такой силой разрастался, что каждый выдох был словно на морозе, на чёрных длинных ресницах будто снег скапливался, отчего омега не мог глаза раскрыть. — Чонгук, — перед тем, как в сон впасть, он шепчет. За сотню километров этот голос проносится, сквозь деревни, леса и поля, прямиком к королю, который от жара страдает в небытие. Этот невероятный холод сковал всё тело омеги, руки ослабленные на ковре безжизненно расположены, вблизи камина, и если нормальный человек мог обжечься, языки пламени не смогли и долю тепла омеге принести, не то, чтобы опалить. Он перестаёт бороться с холодом и его сознание медленно из тела вытекает подобно воде, капля за каплей истоки жизни иссушает на время, вершить предназначение двух, которым вдали быть друг от друга нельзя. Омега глаза открывает, на локтях приподнимается, пальцами снег ощущает, который на ладонях тает. Всё как в тумане, сердце издаёт сильные вибрации, которые пугают омегу, страх становится настолько невыносимым, что одинокая слеза по щеке прямиком на сырую холодную землю, укрытую тонким слоем белоснежного снега скатывается, вмиг в хрустальную бусину превращается, замерзает в полёте. Он кулаки сжимает, землю со снегом в них собирает, страх клокочет в груди, дыхание сводит, лёгкие будто в разы уменьшаются и не могут воздуха в себя вобрать, оттого и дыхание сбивается, Юнги будто под водой находится, в ушах гул ветра, но ветра он не ощущает на своём теле, только холод. Страшно. Страх его спутник уже долгое время, страх у него в груди располагается, любит играть с сознанием омеги, любит невинные детские воспоминания кровью и смертью украшать. Ему страшно, он на ватных ногах голыми ступнями в колючие ветки упирается, встаёт еле-еле, его в сторону заносит, в теле сил нет почти, он вновь на землю валится, ноги под себя подбирает, а на него снег большими хлопьями стремительно ложится, колет нежную бархатную кожу, а слёзы на его лице льдинами застыли. — Чонгук, — произносит из последних сил омега, клокочущий в груди страх обуздать пытается, но никак не выходит. — Спаси, — на издыхании произносит, пытается со страхом совладать, чувствует, что воздух с каждой секундой всё холоднее и холоднее, острее и ему тяжелее дышать. Омега запах дома чувствует, такой родной, который когда-то спас его от холода, вздохи уже терпимее, воздух кажется чище и свободнее, шум в ушах проясняется и омега силу из своей груди по кускам вырывает, глаза мыльные распахивает, встаёт. Юнги оглядывается, видит бескрайнюю пустошь, которая с небом сливается таким же белым, впереди лишь белый туман и неизвестность, ноги изранены, он шаг делает, затем ещё десять шагов, родной запах ощущает, шум в ушах полностью пропадает и лишь тишина. Омега кровавые следы за собой оставляет, чувствуя родной запах не замечает боли, лишь вперёд двигается. Сильный колючий ветер на него неожиданно обрушается со всех сторон, с острыми льдинками, мелкие и точные порезы на лице оставляет. Он руками прикрывает лицо, всхлипывает, на колени падает, к земле в молитвенной позе примыкает. — Юнги, — к нему доносится голос альфы и ветер в тот же миг исчезает. Омега на бег срывается, в бушующий ураган скрытый туманом врывается, уже не спасает своё лицо от ранений, а бежит на голос, на тот, который спасёт его, который в своих объятиях от любого ветра и холода укроет, в руках которого дом и спасение. Он бежит долго и не останавливается, слова не произносит, лишь сильнее запах улавливает, вслушивается. Он впереди себя тёмный силуэт видит, скрытый за туманом, осторожно навстречу двигается, настороженно оглядывается. — Любовь моя, — из тумана показывается Чонгук в чёрной рубахе длинной, руки его в крови, которая землю расписными узорами украшает. В глаза альфы любовь огромная, чёрные глаза без прищура, ехидства и насмешки, лишь улыбка на лице спокойная, с которой старики уставшие от жизни смерть встречают, долгожданного гостя, он руки в сторону разводит в свои объятия приглашает, думает, что пусть это и сон, но Чонгук так по Юнги соскучился, и признателен игре его сознания за столь любимый образ. Юнги к альфе срывается, за собой хлопья снега ворошит, вновь к воздуху поднимает, сильный ветер бетонной стеной который ему путь прегрождал с лёгкостью минует, в объятия альфы врывается, под собой холодной земли не чувствует, ногами его торс обвил, Юнги даже крови на его руках не испугался, в нём спасение видел. Юнги поцелуями его лицо горячим дыханием опаляет, холода не чувствует в руках альфы, Чонгук к земле на колени падает, омегу ни на секунду не отпускает, его пальчики в своих волосах чувствует. Чонгук счастлив и просыпаться не хочет. — Я люблю тебя, — альфа произносит, в его рот поцелуем страстным врывается, губы искусывает, руками холод вокруг них отпугивает, ведь никто не смеет королю угрожать и тем более его омеге, будь то человек, природа или смерть. — До боли, — в его губы выдыхает, горячие персиковые губы языком обводит, крепче в руках удерживает, любимый запах глубже вдыхает, пока омега горячими полустонами на его поцелуй отвечает, ногами торс сжимает, руками его массивные плечи оглаживает, не позволяет ни одной снежинке между ними пролететь, ни одному порыву ветру им помешать. — Чонгук, — омега в забытье у камина в гостиной замка себе под нос шепчет, холод наконец-то отступает и тепло омегу тёплым вязаным одеялом с ног до головы окутывает, в лёгких запах дома, омега сквозь сон улыбается, на лице искорки счастья танцуют, а бледность румянцем сменяется. — Юнги, — за несколько сотен километров от замка Чонгук лёжа на шкурах у костра в шатре весь перевязанный шепчет. Болезненный жар из его тела уходит, раны с небывалой скоростью затягиваются, руки тепло омеги ещё помнят, губы альфы горят, персиковым соком истекают. Даже на расстоянии они друг в друге жизнь находят, боль одного, вдвойне на другом ощущается, Чонгук весь холод от Юнги отогнал, когда их души между тремя мирами друг друга нашли. Юнги Чонгука не пожелал в ад отпускать, не желал со смертью делить и все раны страстными, полными любви поцелуями залечил.

***

В замке царит праздничное настроение, повсюду снуют слуги убирают запыленные помещения, вытирают пыль со всех стен, полок и потолков, окна дочиста вытирают, стоя на подоконниках, весело щебечут, обсуждают невиданные новости — в Королевстве Стали вышло солнышко! Впервые за долгие года холодной непроглядной зимы, пусть солнце и с зубами, пусть и колется на ещё сильном морозе, но оно золотом окрасило все помещения, куда попадает свет в замке, витражные окна заиграли пёстрыми яркими летними цветами, ягодные раскраски на обивках диванов с золотыми вплетениями выглядят уютно, слуги по приказу управляющего за всей процессией в замке в отсутствие короля бетой, всё приводят в порядок, шкуры по приказу беты были во двор вынесены, выбиты от пыли, на белом снегу расстелены, слуги с радостью занимались работой, в душное протоплённое помещение впервые холодный морозный ветерок ворвался на крыльях солнечных лучей. Молодые омеги во двор выбегали радостно со шкурами, одеялами и подушками в руках, поскорее в лучах солнышка хотели понежится, а пожилые за молодыми медленно шли, увлечённо обсуждали, когда они в последний раз солнце видали. В Замке праздник, желтовласая посетила вечно холодное королевство, почтило своим присутствием всех жителей, сказку подарила и все от мала до велик были рады словно дети трёхчасовому появлению золотых тёплых лучей, которые согревали лучше огня, грели изнутри, надолго в памяти оседали виды покрытых золотыми лучами ветки деревьев, ясного горизонта и сверкающего словно софиты снега. Но самый главный праздник, из-за которого и состоится торжество у слуг и всех обитателей замка это то, что север наконец-то отвоёван, а значит война совсем скоро закончится и Чонгук сумел отогнать врагов от границы. Король с тремя тысячами отстоял границу, на которую Сокджин не пожалел десяти тысяч войнов. Чонгук предвидел все его дальнейшие шаги и поэтому военный лагерь располагал оборонительные войска со всех сторон, потому что Сокджин любил играть по грязному, без предупреждения под покровом ночи нападать. У Сокджина была такая особенность, никого не оставлять в живых, ни детей, ни омег, ни стариков, ни животных, он словно смерч проносился там, где воевал. С особой жестокостью и силой добивая выживших. У Чонгука было табу — детей не трогать, тех, кого он на улице оборванцами во время войн и походов встречал, в искалеченных лицах себя видел, в исхудалых телах вспоминал, как сам землю ел, лишь бы чем-то заполнить желудок, лишь бы не умереть голодной смертью. Он на них смотрел, не видел в детских глубоких глазах страха, поселения в огне утопали, украшая с высоты птичьего полёта ночное марево кострами словно звёздами, но дети улиц не боялись Чонгука. Для альфы эти дети были смелее и сильнее всех его врагов свергнутых и убитых, сильнее любых солдат, натренированных как собаки, они были сильны тем, что не боялись смерти, они просто отчаянно за жизнь цеплялись, в то время даже и не знали зачем это делают. Чонгук им куски свежего хлеба протягивал, на колени отпускался, чтобы быть с ними на равных, не как тот, кто поселение безжалостно вырезал, а как тот, кто отомстил за всех обиженных судьбой и людьми детей. Дети собирались вокруг Чонгука, пока его солдаты добивали выживших, но детей не трогали, и кормил их тем, что имелось при себе, дети напуганные неожиданным проявлением доброты внимательно следили за альфой в военных чёрных доспехах, который голыми руками разрывал на куски лепешки и хлеб, делил между всеми. Дети ждали подвоха, чего-то плохого и побыстрее съедали куски хлеба, который не так часто им перепадает. Чонгук с нежностью на них смотрел, каждого жалел и желал им только лучшего. — Каждый из вас королём стать может, — произнёс как-то Чонгук, каждого из детёныша грязного и лохматого взглядом обводя, к каждому лично обращаясь. — Вместе с силой и власть приходит. Сила здесь, — указательный палец в середину груди прикладывает. — Её не видно, но она есть в каждом из вас, поливайте её словно цветок, с каждым злым словом в вашу сторону накапливайте, запоминайте, каждое плохое слово поможет вам стать сильными, чтобы никто и никогда не смог вас обидеть, — словно заботливый родитель произнёс Чонгук. Уходя из разрушенного и тлеющего поселения под утро Чонгук оставил пару ящиков с провиантом и одежды, большую для детей, но спасающую от холода. Дети с благодарностью смотрели вслед войнам, оставаясь у руин некогда их дома. Пятнадцать дней север отстаивал Чонгук, но битва для него была другой, не такой как раньше, где ему было всё равно на число убитых, альфа отправил основную часть войск на защиту простых граждан, вспоминая слова Юнги. Видя людей из поселений его королевства, он почему-то вспоминал Юнги. Почему-то перед глазами ему виделся омега с чёрными кудрявыми волосами, белоснежной кожей, розовыми губами и испуганными глазами. Видел, как на Юнги направляли отравленный меч, видел его на коленях, видел как ему грозила опасность. Юнги умело поиграл с сознанием Чонгука, посадил зерно сомнения, переменяя ценности, точнее, осознавая ценности, если для Гука раньше ценность была в убийствах и приношении боли тем, кого он считал виноватым, то теперь на первом месте защита своего. Чонгук зверь, дикий волчонок, воспитанный улицей и жестокостью людей всегда на первое место ставил защиту своей жизни, но даже волки влюбляются, даже дикие звери находят дом, даже самые жестокие убийцы что-то оберегают. Чонгук оберегает не королевство, где каждый камень проклят холодом, а омегу, чей облик желаннее любой короны для Чонгука. Чонгук оберегал свой дом. Он воевал за Юнги. Чонгук не страшится своей безумной любви, которая в нём с каждым днём всё больше и больше. Он дни считает, когда омегу к себе прижмёт, алые губки искусает, в белоснежные шелка оденет, к венцу поведёт, самолично на его голову белоснежную диадему оденет, своим королём величает, но каждый шаг в войне против Сокджина рассчитывает, осторожно каждую стратегию подбирает, без рисков. Потому что в сердце королевства Стали замок возвышается, холодный и непробиваемый, его сотни солдат охраняют, не жителей замка и придворных, а лишь одного омегу, если в замок вражеские войска прорвутся, все сотни альф на его защиту встанут, стеной будут ограждать, потому что кровавый король не простит весь мир, если своё сердце потеряет и настанет ад не только для королевства Стали, но и для всего мира.

***

Юнги подпирает ладошкой голову, сидя на длинном деревянном подоконнике третьего этажа, накрытый шкурой медного цвета. Он внимательно разглядывает лошадей, которые величественно прогуливаются по территории замка, взмахивают гривой, фыркают и в снегу мордой роются. Много белых, золотистых, чернильных, рыжих, карамельных, у них у всех гордая величественная осанка, лоснящуюся шерсть, заплетённая в косички грива, длинные пышные хвосты. Юнги никогда не видел таких прекрасных и ухоженных лошадей, они ходят по снегу словно по цветочной поляне, чёрные глаза бусинки устремлены вдаль, вокруг них конюхи ходят, по гладкой гриве поглаживают, ушей касаются и Юнги, кажется, завидует, тоже хочет их потрогать и если повезёт, прокатиться верхом. Прошло уже три месяца с тех пор, как Чонгук покинул замок со своими войсками. Что-то внутри Юнги каждую ночь грызёт, клокочет, за сердце хватает и сжимает, мешает ему спать, ужасные кошмары показывает, но всегда под утро позволяет ему быть спасённым Чонгуком. Каждую ночь Юнги в кровавой ванне купается, убегает от теней, в зыбучих песках утопает с головой, но всегда ближе к утру в руках у Чонгука находится. Он каждую ночь кошмар отгоняет и Юнги уже не страшно ложиться спать, потому что знает, что его Чонгук спасёт, каждого страшного монстра убьёт, собой от бури укроет, из песков вытащит и Юнги уже в чёрных глазах альфы тонуть будет, потому что так только Чонгук может смотреть, только у него такой притягательный острый взгляд, который уже не пугает, скорее притягивает. И Юнги готов сотни ночей в крови тонуть, лишь бы он вновь пришёл на помощь. Омега обрывками узнает от слуг, что альфа выигрывает не количеством, а блестящей стратегией, которую он лично разработал. В народе смута, люди обескуражены и взволнованы, не понимают что происходит, ведь до сих пор ненавистный король, которому ни один не смеет возразить или слово перечить на их защиту встал, поселения солдатами заполнил, не для того, чтобы буйства творить, а для того, чтобы простой люд оберегать в случае неожиданных нападений. Юнги бежал прочь от кухни, когда услышал эти вести, прислонился к стене и на обессиленных ногах съехал на пол. — Он услышал меня, — приложив руку ко рту шептал Юнги. — Он понял меня, он делает это ради меня, — лицо румянцем покрывается. Юнги ходил по дворцу и задавал себе сотое — почему. Но не мог понять, отчего альфа послушал его, отчего сердце не на месте, отчего его холод сковал и тепло Юнги смог найти только в его руках. Юнги чувствовал, будто ответ где-то на виду, лишь стоит рукой провести и тут же его отыскать, но глаза всё ещё будто в тумане, не желающие видеть закономерного ответа, который заключался в истинности и предназначении двух совершенно разных частиц, но единых в одной силе — любви, больной и ненормальной, которая своим падением унесёт сотни жизней, которая камня на камне не оставит.

***

Утро сто двадцать пятого дня без Чонгука встретило Юнги приятным покалыванием на кончиках пальцев, будто утренние лучи через приоткрытое окошко ласкают кожу теплом, игриво в волосах путаются и слепят глаза золотом, заставляя прикрыть тёплое лицо рукой, умиротворённо улыбаясь. Юнги сонно потянулся на кровати, в которой он прошлой ночью заснул беспробудным сном и впервые за долгие холодные ночи его не терзали кошмары, впервые в его снах не появился Чонгук. Юнги спал словно младенец, свернувшись в клубочек на королевской кровати, омега мирно сопел в одеяло, пока в камине совсем тихо трескалось дерево, освещая комнату тёплыми тонами. Юнги было уютно, он будто вернулся в свой родной дом, где его родители с утра пораньше наводили беспорядки и суматоху, всегда бранили сына, который любил понежиться в кровати до полудня. На улице не было солнца, но на кончиках пальцев было тепло, из-за чего омега лениво приоткрыл веки, разглядывая свою бледную ладонь. Обычно, такие покалывания ощущаются в моменты радости, счастья, когда с ног до головы окутывает осознание неотвратимости момента и ты пытаешься до последней крупицы впитать в себя мгновения. Юнги чувствует счастье, но будто в тумане ощущает себя, спрашивает себя, почему он счастлив? С тех пор, как Юнги переступил порог замка, его сердце живёт не в ладу с разумом. Сердце трепещет и издаёт невероятные кубильты, толкает Юнги на непривычные для него ранее шаги, твердит, что знает, что омеге нужно, а разум напоминает горечью под языком и ниже рёбер, что омега не должен забывать, в чём состоит его главная задача, ради чего он здесь, точнее, ради кого. Ради всех убитых, ради всех невиновных, не познавших жизнь из-за жадности и жестокости короля. — Ты должен убить его, — твердит разум, подкидывая ужасные картинки созданные воображением. Реки крови и горы трупов, которые уже успели покрыться отвратительным смрадом. Вокруг обуглевших обезображенных трупов мухи летают, вороны куски мяса отрывают, а на вершине король сидит, в одной руке меч свой вертит, с безразличием своё творение оглядывает. — Ты не должен убивать его, — вопит писклявым голоском сердце и в отместку разуму показывает обратную сторону. Запах дома в ноздри ударяет, родной, любимый, неповторимый. Юнги видит, как Чонгук его на руках несёт, носом в его макушку зарывается, омега по привычке руками за шею хватается, находясь в забытье, ближе к шее альфы тянется и видит в глазах Чонгука нежность, любовь. Такой любви Юнги никогда прежде ни в ком не видел, такой нежности в руках омега никогда не ощущал. Сердце показывает Юнги, как омега на кровати лежит, укрытый одеялом, губы бледнее кожи, глаза закрыты, а у кровати на коленях перед ним Чонгук стоит, руку его целует, тепло из глубин души вырывает и в поцелуй вкладывает, в глазах альфы беспокойство и страх, весь его силуэт напряжён, тёмная аура ещё темнее. Он с губ омеги поцелуй нежный и долгий ворует, губами щеки касается, пальцами очерчивает контур лица и взгляда не уводит. У Юнги сердце в тугой узел скручивается, потому что король был нежен только с ним и только ради него. А нежность для Юнги до тех пор была чем-то заоблачным, нереальным, всегда прочитанной в сказке, мечтанием. Нежность для Юнги с Чонгуком сравнима, в его горячих огрубевших сильных руках, в его сильном торсе, в его массивных плечах, предплечьях, в его волевом подбородке, во всём Чонгуке. — Да что же это такое, — минутное помутнение пытается перебороть омега, на ватных ногах к кровати подходит, шелковую лазурную сорочку скидывает с себя, на своём теле ощущает тысячи игол от одного образа Чонгука. Юнги чувствует, как сердце в груди буквально прыгает, в лёгких вновь запах дома. На севере на заснеженной поляне Чонгук лицо встречному ветру подставляет, шепчет лесам, как сильно он по своему омеге соскучился.

***

— Господин, — в шатер, скрытый в вьюге входит солдат Чонгука, Тхан. Он оглядывает обстановку тёмную и пытается привыкнуть к мраку в шатре, в котором единственным источником света служит костёр. Чонгук в одной рубахе и свободных льняных штанах смотрит на корзину, в которой копошатся, переворачиваются и смешно, словно дети, скулят три маленьких волчонка. Один тёмно-серый, другой чёрный, словно смола, а третий пепельно-серый, а брюшко белоснежное. Волчат Чонгук нашёл у линии деревьев во время очередной разведки обстановки, рядом с волчатами он нашёл мёртвую чёрную волчицу, она была ранена в брюхо, а маленькие волчата свернулись клубочками у её безжизненного тела, пытались согреть, но её уже ничего не согреет, лишь снежинки безмолвно укрывали её холодное тело. Чонгук прикрыл её стеклянные пустые глаза, обещал о волчатах позаботиться, взрастить в прекрасных гордых волков, словно своих детей, а после отпустить на волю, к лесам заснеженным, где они были рождены, и где их мать покоится. — Господин, — прочищает горло молодой смуглый альфа, на лице которого сотни шрамов и порезов, кланяется Чонгуку, который на ковре сидит, а вокруг него волчата бегают. Белый от чёрного убегает, путается в пряжках ковра и смешно переворачивается, отчего Чонгук не может сдержать улыбку. — Говори, — приказывает Чонгук и белого волчонка на руки берёт, в чёрные глазки вглядывается и ухмыляется, когда волчонок из рук пытается вырваться. Чонгук по крошечному носику щёлкает и решает белого волчонка Юнги назвать, уж больно похож этот маленький шустрый комочек на его омегу, который вечно от альфы бегал по всему замку, прятался, чем смешил его. — Они отступают, на границе только наши солдаты. — Ты ведь понимаешь, Тхан, что здесь что-то не так, — отвечает Чонгук и отпускает белого волчонка, за которым вмиг чёрный увязался, за шёрстку кусает. — Да, господин, — воодушевлённо отвечает солдат, гордясь тем, что король дал ему слово. — Созовите всех наших солдат со всех поселений и всех границ и готовьтесь, — на лице Чонгука отображается задумчивость, в складке между бровями, волнистые волосы небрежно на лицо спадают, в свете огня бархатными кажутся. — Это затишье перед бурей. Он нападёт со всей своей мощью, неожиданно, как и всегда. Но он утратил эффект неожиданности, из-за того, что слишком часто так поступал. — Да господин, — кланяется Чонгуку альфа и уже шаг назад делает, как Чонгук его останавливает. — Пусть Намджун в замок отправляется, — еле выговаривает ненавистные слова Чонгук. Flashback. — Почтенный господин, — в шатер вальяжно входит Намджун, на ходу скидывает лоснящийся на плечах серый мех, на губах улыбка, обнажающая ямочки. Чонгук с перебинтованной грудью на локтях приподнимается, рукой лекарей из шатра выпровожает, те без слов удаляются, оставляя двух королей наедине. — Давно я не видел такую картину, — в паре метров от Чонгука Намджун останавливается, внимательно рассматривает побитого и израненного Чонгука. — Я готов заплатить любые деньги, если мне нарисуют эту картину. Кровавый король побитый жизнью валяется на шкурах и задумчиво глядит в огонь, — демонстративно произносит и удерживает смешок альфа. — Я прикажу сжечь эту картину вместе с художником, — раздражённо отвечает Чонгук и присаживается на ложе. — Ну что ты, друг, — Намджун к нему подходит, пожимает руку Чонгука и рядом с ним присаживается, взгляд меняется с насмешливого на обеспокоенный. Альфы дружат уже третий год, если это можно назвать дружбой. Чонгук помог Намджуну отвоевать его земли у варваров с моря, помог Королевству семи морей вернуть ранее потерянные в войне крупные города, в ответ Намджун обещал Чонгуку помощь, если ему понадобятся его войска, он их предоставит. Вот только Чонгук всегда войны своими силами и своим умом выигрывал, но сейчас альфа не желает рисковать. Ведь в его замке сердце его хранится в виде омеги. — Сокджин не глуп и смело проверяет меня на прочность, — сразу к делу приступает Чонгук. — Он в детские игры со мной играет, раскидывает солдат по всей территории и проверяет мою готовность. Он меня порядком вывел из себя. — Так почему ты не покончишь с ним? — недоумевает Намджун. — У него около тридцати тысяч солдат. Чтобы его искоренить, как заразу, мне нужно будет созвать все свои войска со всех регионов, а значит, поставить под риск границы и… — запинается Чонгук, не забывая что и замок останется уязвимым, если Сокджин уже успел узнать об омеге. — И замок, — продолжает за альфу Намджун. — Откуда ты… — не успевает договорить Чонгук. — Я не успел границу пройти, как мне уже доложили, что король влюблён. Представляешь? Сам Чон Чонгук, гроза королевства Стали, несломленный король, который мальчишкой трон завоевал, за собой убийц и наёмников повёл, — за живот хватается Намджун. Чонгук взгляда с лица Намджуна напротив не уводит, не отрицает, не опровергает и слова не говорит. Лишь соглашается со словами, потому что это правда. Король влюблён, болен, без омеги уже жизнь свою представить не может. Намджун вмиг смех прекращает, думал, что это были лишь лживые слухи, что Чонгука оклеветали, что народ придумал сказку, которая могла бы все безумства и нехарактерные ему поступки оправдать. Но Чонгук молчит, чем удивляет Намджуна. — Как давно? — с огромным грузом в голосе Намджун произносит, рядом возле Чонгука ближе присаживается. — Как давно ты понял что любишь его? Что, он тот самый? — в его голосе явно раздражение чувствуется. Потому что у Намджуна между рёбрами своя боль разрастается с каждым днём, омега там поколдовал и зияющие дыры оставил, сказав напоследок, что не любит его. — С самого первого дня, — тяжело Чонгук произносит, на шкуру откидывается, белые повязки на голой груди окрашиваются в красный из-за резких движений. — Как только увидел его, как только его белоснежное тонкое запястье, как только аромат его впервые вдохнул. В нём всё провоцирует меня, заставляет быть жадным, пьяным, он заставил меня усомниться, богат ли я действительно. У меня казна набита, у меня королевство, могучие войска, преданные псы, которые ноги готовы лизать, у меня есть всё самое лучшее, но я понял что главного нет. Того, ради кого я мог бы и все пять королевств завоевать, тот, кто будет меня в моём доме ждать. Я теперь слово «дом» произношу без страха и неприятного колющего ощущения, я слово это с любовью произношу, потому что мой дом у его ног, он хозяин моей жизни и если мне суждено умереть, я умру на его руках. Намджун слушает. Внимательно. Он каждое слово запоминает, чтобы как-нибудь обдумать, поразмыслить над этим. Каждое слово ему знакомо и оно режет его. Чимин был его домом, но он ушёл, а Намджун не из тех королей, кто будет к себе людей силой привязывать. Он из тех, кто умом и хитростью заманивает. Намджун стервятник, который долго у трупа кружит, проверяет, остерегается, и, проверив, что всё безопасно, к трапезе приступает. Чонгук — волк, он своё вырвет зубами, клыки в плоти оставит, когти вырвет свои, но своё заберёт, через день или через года. Чонгук тот, кто к себе привяжет, кто до самой смерти в темнице держать будет, но никому не отдаст. Намджун в словах Чонгука нежность чувствует и его порядком сквозит своими воспоминаниями, которые свежи, всегда будут на виду, потому что его Чимин ушёл к другому, наплевал на истинность и предназначение, он просто ушёл в один из солнечных дней, когда с моря дул лёгкий приятный ветерок, радуя всех жителей приятной погодкой. Он взял с собой только кулон, дешёвую серебряную побрякушку, которую ему подарил Намджун будучи мальчишкой. Намджун догнал омегу на границе, но Чимин был не один, он был с альфой. Намджун спросил омегу: — Почему? — Потому что не люблю, — был его ответ. На лице ни одна мускула не дрогнула, а Намджун разбился, подобно стеклу. Резко об бетонный пол, с большим размахом, на миллионы мелких пылеобразных частиц. Чимин с такой силой сердце Намджуна об пол швырнул, что альфа на подкошенных ногах, хватаясь за своих помощников, впервые в жизни слёзы пускал на пол, около своего разбитого сердца. Он отпустил, не скрепя зубами, без угрызений совести, просто отпустил, без жалости, злости и любви. Чимина нет. Намджуна его похоронил в безымянной могиле. В пустом гробу, он туда всё, что об омеге напоминало, сложил, только сам туда не лёг, у могилы цветы всегда свежие, Намджун туда ходит часто, с погибшим разговаривает. Ведь лучше бы он умер, лучше бы погиб, тогда бы Намджун на весь мир обозлился, весь мир бы сжёг в пламени своей ненависти и сам бы умер, свершив месть. Но его убийца искусный палач, скрывающийся за маской благодетели, его убийца умел слова красиво побдирать, которые по одному кости ломали, затем в порошок стирали. А Намджун не смел перечить своему убийце, который к горлу кинжал приставил, потому что он любит своего убийцу всем своим жалким сердцем. — Убей меня, — в кошмарах Намджун кричал Чимину, просил закончить эту пытку. Ведь он не живёт, но и сил нет умереть, пока омега в мире есть, специально для него созданный. — Ты уже мёртв, — отвечал ему омега, уходя в темноту, растворяясь. Намджун в забытьё словно в песках осел. Он дышал с трудом, он глаза красные от слёз не открывал, чтобы света не видеть, который убивал, ведь свет для него с омегой был сравним, со светом он омегу видел, глаза открыв, он горячими губами к омеге прикасался, потому что его свет, его дом в омеге. Намджун был болен, он был в бреду, пока его земли варвары разворовывали, он лишь просил смерти, но она за ним не приходила. Лишь Чонгук пришёл, с лицом смерти, Намджун просил его забрать ненужную жизнь, но Чонгук не забрал, а земли вновь отвоевал, Намджуну в ноги бросил, хорошенько встряхнул, сказал жить. Сказал, что от любви люди не умирают, но теперь Намджун смотрит на раненого Чонгука, в его глазах любовь искрится, на его губах улыбка чистая, хотя сам он в крови невиновных. Намджун завидует ему, завидует что альфа обрёл дом, которого у Намджуна никогда не будет. — Что я должен делать, друг? — по плечу хлопает Чонгука Намджун, прикрывая веки, а на лице грустная улыбка, которая возродила в памяти далёкое мгновение счастья в лучах некогда любимого солнца, которое так любило играть с медовыми волосами омеги, с его сахарной кожей. — Я закончу эту войну, но не могу замок оставить без защиты. Мне нужны твои войны. Пусть они замок живой стеной окружат пусть моего омегу оберегают. Я прошу тебя, Намджун, — Чонгук в глаза альфы напротив с мольбой смотрит. Чонгук просит. Намджун кажется потерял последние остатки разума, потому что Чонгук просит. Он спас Намджуна, за что Чонгук может потребовать взаимную плату, но альфа просит, просит своё сердце уберечь. — Я защищу его, Чонгук. Обещаю, даже ценой своей жизни. Лично я буду его оберегать, — отвечает Намджун, не скупясь на улыбку, которая Чонгуку надежду дарит. — Спасибо, — кидает короткое Чонгук. Намджун из шатра выходит, своему помощнику кивает, к себе зовёт, на груди мех застёгивает, морщась от колючего ветра. Приказывает своих лучших войнов из королевства Семи Морей прислать. Обговаривает с военноначальниками Чонгука дальнейшие планы и стратегии, пока король отдыхает. Намджуну необходимо помочь Чонгуку, ведь если его жизнь утратила смысл, он не позволит Чонгуку утратить свой. Чонгук — волк, который будет любить одного омегу до последнего вздоха и погибнет рядом с ним же. А Намджун коршун, который падалью питается, падалью и погибнет. Падаль, которая не способна омегу к себе привязать, Чимин лучшего достоин, а Намджун не достоин и его мизинца. — Ну же дети, устраивайтесь поудобнее на своих местах, — молвила судьба. — Я покажу вам, что я сделала. Моё лучшее творение, я гордого хищника в ничтожество превращу, заставлю его в своей силе и значимости усомниться. Я заставлю его истинного ужасный выбор сделать, чтобы альфу своего спасти, а альфа об этом никогда и не узнает, и проживут они век в нелюбви и отчаянии, и каждый из них будет от любви друг к другу умирать, до боли друг друга любить, а вместе им не быть. — Но зачем, госпожа судьба? Что они вам сделали? — спросят невинные ангелочки даму с клубочком красной нити в руках. — Зачем? Чтобы сквозь века их любовь невиданным пламенем засияла и за все столетия порознь они могли любовь друг в друге вновь обрести, друг друга цепями сковывать и друг другу душу рвать, но никогда друг друга не отпускать.

***

Утро сто тридцать шестого дня, когда война королевство кровью удобряло, на небе взошло солнце, скрытое облаками, безжизненные деревья скрылись в тумане, невесомая дымка парила над возвышающимся к небу серому замку, с яркими витражными стёклами, круглыми арками и украшенными фресками диких зверей и ангелов балконами. Юнги проснулся от удушающего чувства тоски, он буквально на кровати подпрыгнул, за горло хватаясь, моля призрачное нечто прекратить его терзать. Отчаяние отступило, только в горле неприятная горечь, на глазах непрошенные слёзы выступили. Смахнув с себя золотистое одеял с белой подкладкой, в лёгкой атласной рубахе чуть выше колен, омега направляется к окну, выглядывать причину своего страха и отчаяния. Юнги в последнее время часто прислушивается к своему сердцу, своим ощущениям, узнав, что в тот вечер, когда его тело будто захватил холод, Чонгук был ранен не смертельно, Юнги усомнился, во сне ли он был, потому что Чонгук в его видении был таким реальным, что ещё несколько дней он чувствовал на своих руках и губах его запах, на своём теле его прикосновения ощущал, но Юнги не хотел утопать в мистическом болоте и просто доверился своему нутру, своим ощущения. Енджин, бета, в гостях у которого Юнги узнал больше, чем за всю свою сознательную жизнь сказал как-то раз: — Есть в мире вещи необъяснимые, почему истинность существует, почему у людей нечеловеческий оскал, напоминающий звериную морду, почему чудеса случаются в мире, откуда у людей есть силы необъяснимые, благодаря которым они могут будущее видеть. Когда сложно понять, что делать и как из беды выбраться, доверься своему нутру, своей душе, зверю, чему угодно. У тебя внутри что-то есть, ты этому имя даёшь: душа, зверь или чутьё. Оно тебя поведёт. Заглуши мир вокруг тебя, уединись со своей душой, доверься ей, послушай, что она тебе говорит, куда тебя поведёт. Есть в каждом человеке инстинкт звериный, который спасает тебя от смерти и беды, он подмечает все детали, которые твои глаза неспособны увидеть, он каждый запах улавливает, на полочке воспоминаний оставляет, чтобы однажды тебе напомнить. Если отчаяние и боль тебя гложат, не пытайся их успокоить, а доверься им, прочувствуй эту боль, и тогда на первый план выйдет зверь, он начнёт разведывать обстановку вокруг тебя, начнёт вынюхивать и остерегаться. Доверься своим инстинктам. Юнги в окно выглядывает и видит внизу, как Юно с людьми в военном облачении разговаривает, жестикулирует, что-то объясняет, спустя пару секунд Юнги видит, как к Юно подходят трое мужчин, один серовласый, волосы собраны в тугой короткий хвост, на висках волосы выстрижены, на ремне на поясе расписной меч в оправе из голубого камня, которые делают только в королевстве семи морей. На нём серый пушистый мех чуть ниже локтей и чёрное обмундирование из кожи и тёплой рубахи на шнурках. Альфа Юно что-то спокойно объясняет, Юнги не может разобрать слов, лишь видит как альфа спокойно губами двигает, не жестикулирует. — Должно быть из знати, — думает Юнги, ведь только люди из высшего общества так разговаривают. Войны и бывалые солдаты привыкли говорить грубо, отрезками, жестикулируя агрессивно, размахивая руками, а представители высшего общества в любой ситуации разговаривают с присущим им холодом и безразличием. Но этого альфу от знати только меч отличает. Юно, рыжий омежка, руки на груди складывает, вопросительно на альфу глядит. Юнги, глядя на эту свору людей перед замком из своего окна, вновь отчаяние чувствует, за грудь хватается, будто в сердце воткнули тонкую иглу. Где-то в толпе этих альф есть тот, кто причинит Юнги боль, кто ранит его. Юнги всех альф взглядом обводит, но не может понять кто именно в нём отчаяние зарождает, кто грозит его жизни опасностью. Спустя десять минут в комнату вбегает запыхавшийся Юно с подносом заставленным засушенными фруктами и ягодами, с разнообразными конфетами ярко красных клубничных цветов, на блюдечке нежно-розовое круглое пирожное с лепестками под прозрачной глазурью омегу приятным цветочным запахом заманивают. — Это вам от короля Намджуна, — быстро тараторит Юно, ставит тяжёлый забитый сладостями и угощениями поднос на прикроватную тумбу, подходит к арочным окнам, распахивает бархатные карамельные шторы, впуская в покои Юнги чуть больше света. — Короля? — Юнги к тумбе прислоняется одну ногу задирает, хватает яркую конфету и ко рту подносит, нюхает, наслаждается невероятным запахом, раскусывает круглую конфету. — Да. Господин давний друг короля Чонгука. Так как война с каждым днём становится всё ужаснее и беспощаднее, господин Чонгук попросил у своего друга помощи, чтобы укрепить оборону в столице и непосредственно в самом замке, — Юно отвечает Юнги спиной, не удосужившись повернуться к молодому господину лицом, он на столе наводит порядок, ловко проводя тряпкой между украшениями и косметикой. — Ради меня ли? — произносит вслух, сам себя спрашивает Юнги, на секунду прикрывая веки, вспоминая Чонгука. — Сомневаюсь, — резким движением поворачивается к Юнги рыжеволосый. — Королю очень дорог замок, так как он много сил в него вложил, было бы обидно если замок, которому двести тридцать лет пал из-за кого-то, — раздражённо верхнюю губу приподнимает омега. Юнги не понимает причину раздражения Юно, хотя в последнее время они с ним очень хорошо сдружились, часто Юнги крал Юно от работы, чтобы сбежать на прекрасных коней посмотреть, затем по мини саду прогуляться, Юно рассказывал о своей жизни, рассказывал что любит, а что ненавидит. Юнги часто брал Юно под руку, словно старого друга и просил Юно отослать его родителям письма. Юно всегда соглашался и молодого господина успокаивал, почему нет ответа от родителей, ведь письма часто теряются, а почта раз в месяц доставляется за переделы королевства. Юнги верит Юно. Но сейчас в хрупком рыжеволосом пареньке он видит нахмуренные раздражённые нотки, сжатые кулаки и чёткую линию подбородка, из-за сжатия челюсти. Юнги теряется от такой волны раздражения со стороны Юно. Юнги не воспринимал его как слугу и относился к нему с уважением и к любой своей просьбе добавлял «пожалуйста», а сейчас перед ним совсем другой человек, не милая рыжая лисичка, как любил называть его Юнги, а скорее раздражённый и готовый к бою огненный пылающий феникс. — Я просто спросил, чего злишься? — недоумённо отвечает Юнги, с прищуром разглядывает омегу перед собой, который уже кажется ему чужим. — Нет, ничего, — на лице вновь улыбка расползается. Омега легко свой фартук поправляет от невидимой пыли, голову неловко вниз отпускает, второй рукой в рыжие неряшливые волосы зарывается. — Что-то я в последнее время плохо себя чувствую, — на молодого господина Юно глядит виновато, затем в реверансе присаживается, извиняясь за вспышки злости. — Простите меня, господин, такое больше не повторится. — Всё хорошо, я думаю тебе нужно пару дней отдохнуть, — отвечает понимающе Юнги, руки на груди складывает, чувствуя себя незащищённым. — Спасибо, господин, — мило улыбается Юно, вновь поклонившись уже направляется к двери, как Юнги его окликает и даёт ему пару конфет, вспомнив, что Юно любит сладкое. Поблагодарив господина, рыжеволосый выходит из покоев, которые своей изысканностью поражают и восхищают, обойдя кухню он выходит из замка через чёрный ход и выбрасывает конфеты, которые ему дал Юнги, брезгливо морщится и прикусывает губу, раздумывая, как бы ему свершить то, ради чего он здесь находится. — Ненавижу, — произносит омега и раздавливает яркие круглые конфетки.

***

Юнги проснулся слишком рано. Пять утра, а омега уже на ногах, весь замок спит, а Юнги хочет подойти к чёрной лошади, которую особенно любил Чонгук. Юнги она всегда пугала, она крупнее остальных и величественнее, она будто тотемное отражение Чонгука, её тёмный окрас придавал ей более устрашающий вид, она всегда спокойна, лишь копытами землю под собой орошала, когда к ней кто-то подходил. Длинная лоснящиеся грива до земли заботливо вычесанная конюхами спадала словно вуаль, Юнги всегда хотел к ней подойти, её коснуться и если повезёт, оседлать. Минуя на цыпочках спящих на ногах войнов, омега пробирается по тёмному коридору, спускается быстрыми шагами по ступенькам, неся в руках бархатную мантию на золотых пуговицах с большим утеплённым капюшоном. Юнги решает сократить путь и не идти через парадный вход, а через гостиную, затем прямиком с кухни, через сад в конюшню. Юнги переступает последнюю ступеньку первого этажа, входит в кухню и видит перед собой серовласого альфу, которого видел вчера через своё окно. Вблизи он кажется ещё величественнее, альфа, видимо, ужинал в одиночестве, только слуги вокруг него сновали и ставили на стол вкусно пахнущие блюда. Альфа, увидев перед собой испуганного омегу, приподнялся с места откладывая столовые приборы и направился к омеге в дверном проёме. Альфа усмехается, на лице омеги плохо скрываемый испуг, губы приоткрыты из-за шока, а мантия сползла с рук прямиком на пол. — Позвольте представиться, — по стойке смирно в метре перед ним становится Намджун. — Я Ким Намджун. Король королевства Семи Морей. Прибыл, чтобы защитить столицу от нападения врагов и непосредственно по просьбе короля уберечь вас, — кланяется ему Намджун. — Я, — запинается от неожиданности Юнги. — Всё таки ради меня, — думает Юнги, лёгкая улыбка украшает лицо омеги, вслед за улыбкой и цветущий румянец расцветает. — Мин Юнги, — по всем правилам и нормам в реверансе приседает и руку альфе подает. Намджун касается губами бледной изящной руки, после выпрямляется и руки за спину заводит. На лице Намджуна доброжелательность и открытость. Юнги удивляется, что Чонгук имеет таких друзей, если можно его так назвать. Юнги то думал, что он с воронами дружит или черепами, или с кем там дружат демоны? — Не желаете со мной позавтракать? Время слишком раннее, позвольте поинтересоваться, отчего вам не спится? — улыбается Намджун омеге, приглашая рукой за стол. — Благодарю, я не голоден, — с улыбкой кивает омега. — Раннее время отличный повод побыть наедине с собой. А вы почему не спите? — оглядывает альфу Юнги. Он одет в тёплую белую шерстяную рубаху, поверх которой короткий шерстяной тёмный плащ с капюшоном, на бедре меч из стали с длинной ручкой, на конце которой круглый голубой камень с выгравированным гербом королевства Семи Морей. — Войны никогда не спят, — отвечает так же дружелюбно Намджун с улыбкой. — Но королям позволено спать, — ловко подмечает Юнги, вводя альфу в секундный ступор и замешательство. — Каждый король в первую очередь воин, который путь себе сквозь тернии пробивает, тратя литры крови и человечность. — Королями, увы, не рождаются и каждый литр крови проливается добровольно. Значит, если альфа решает стать королём, значит он уже утратил человечность, — тут же отвечает Юнги и к мантии нагибается, чтобы поднять, но Намджун омегу тут же опережает. — Прошу вас, — мантию Юнги протягивает. — Благодарю, — осторожно из его рук мантию берёт и на выход направляется. Намджун поворачивается вслед омеге и понимает, почему Чонгук именно его полюбил и отчего в свой замок привёз. Ведь такие омеги очаровывают не только своей красотой, но и харизмой, умом, нестандартностью. — Есть такие цветы, которые во тьме растут, — кудрявая белокурая макушка к земле нагибается. — Их не найдёшь на цветочной поляне, они скрываются во тьме, — рука к длинному стебельку тянется, но её хватает более огрубевшая. — Намджун, — улыбается Чимин, показывая милые щёчки сидящему напротив него Намджуну. — Ты не должен быть здесь, у тебя уроки дипломатии. — Позволь мне ещё насладиться тобой, мой солнечный омега, — руку к себе притягивает, нежно целует каждый пальчик, наслаждается, как Чимин смущается, щёки краснеют, а кудрявые прядки на ресницы падают. В белой одежде он кажется Намджуну ещё более невероятным, чем раньше. Похож на ангела, на чистое божеское создание, которого нельзя осквернить, ему лишь поклоняться. Чимин хихикает и руку забирает, продолжает свой рассказ, не забывая нужные растения в корзинку складывать. — Их тяжело найти и тьма для них, словно для обычных растений — свет. Они не благоухают так, как розы или лилии, но они живут дольше, а свет их убивает, — вновь его рассказ обрывается, потому что Намджун не в силах сдерживать порывы любви, одним быстрым движением руки корзину в сторону откладывает, другой рукой за талию омегу хватает и на себя валит. Вторгается в рот страстным, но в тоже время нежным поцелуем, очерчивает позвонки, Чимин его за шею двумя руками обнял, ближе к себе притягивает. — Почему же ты король? — грустно спрашивает Чимин, лёжа у Намджуна на груди в цветочной поляне, которая укрывает двух влюблённых двадцатилетних людей. — Потому что это моя судьба, — поглаживает по волосам омегу, попутно поцелуями макушку покрывает. — Ты сам выбрал себе такую судьбу. — Моя судьба с тобою быть. Но только став королём я смогу нарушить этот чёртов вековой закон, не позволяющий знати и обычным людям обручаться, — в его словах ненависть ко всей системе, из-за которой наследный принц не может в мужья взять сына флориста при дворе. Чимину не обязательно знать, что Намджуну пришлось своих кузенов убить, чтобы он был одним единственным наследником, чтобы никто не посмел у него его омегу отобрать, оскорбить, унизить. — Чтобы со мной быть, не обязательно становится королём. Твои амбиции требуют, они велят тебе встать на вершину, — устало прикрывает глаза на груди своего альфы, выслушивает сердцебиение, которое, возможно, бьётся ради него одного, а не ради короны.

***

Солдаты за три дня окружили и заполонили территорию замка и всей столицы. Ночью караулят всю территорию и всегда двое солдат у покоев Юнги. Юнги не оставляет попыток подойти ближе, чем на десять метров к чёрной лошади, любимице Чонгука, но страх за свою жизнь сильнее, и поэтому Юнги уже третий день вокруг неё ходит, исподтишка подглядывает, иногда через конюха яблоки передаёт, но сам боится подойти. — Ну же, малыш, — себе под нос шепчет Юнги, якобы с лошадью разговаривая. — Я не обижу тебя, — на трясущихся ногах шаг к лошади делает. — Она чувствует твой страх, — со спины слышит Юнги и чуть в обморок от неожиданности и испуга не падает. — Если ты будешь её боятся, она не позволит тебе к себе притронутся, — прямиком к лошади Намджун подходит. — Я назвал её Примулой, в честь цветка, который растёт в тени, для которого недостаток солнца не смертелен, а наоборот, — поглаживает гриву коня Намджун. — Я подарил её Чонгуку в благодарность, когда он мне мои земли вернул, сначала отвоевал у Сокджина, а после вернул мне. — Если ты хочешь к ней приблизиться, тогда сделай это без страха, иначе рискуешь получить копытом, — смеётся Намджун, видя ещё больший испуг на лице омеги. Собрав все силы в кулак, Юнги всё же старается сделать пару шагов, он глаза на миг прикрывает, представляет что рядом с ним Чонгук, что за руку его держит, за собой ведёт, ведь Чонгук защитит, он никогда не позволит причинить ему вред. Юнги касается её лоснящийся шерсти и улыбается, обнажая зубы. — Ты всё же добрая, — произносит Юнги, поглаживая шею. Примула ведёт себя спокойно, маленькими глазками на омегу смотрит, слегка фыркает и сама морду в руки подставляет, будто ещё просит. — Она боится людей, кроме меня, Чонгука и теперь тебя, — в стороне Намджун произносит, оставив омегу насладится моментом. — Но почему? — недоумевает Юнги. — Потому что она умнее многих людей, она чувствует, кто ей зло хочет причинить, кто не чист душой, — к лошади Намджун походит, с другой стороны шеи касается. Намджун и Юнги разговаривают о королевствах, рассказывают про своих интересных знакомых, обсуждают последние новости и тенденции в мире, попутно кормят лошадь яблоками, и Юнги заплетает спокойной Примуле несколько косичек на загривке. Юно стоит за тонкой деревянной стеной, служащей разделительной между лошадьми. Он внимательно слушает, о чём они разговаривают, пытается уловить в голосе Юнги флирт, но не находит. Выйдя из «убежища», он Юнги окликает, Намджун и Юнги разворачиваются на голос и в этот момент Примула выходит из себя. Она начинает агрессивно фыркать и ржать, разделяющие ставни слетают на землю, она вскакивает, как ошпаренная, замахивается копытом и под удар попадает Юнги, но Намджун ловко омегу перехватывает, за собой на землю утаскивает, подальше от лошади. Юно в страхе отступает назад и ему даже кажется, что чёрная лошадь на него зло смотрит, взгляда не уводит, рыжеволосый отпускает взгляд на Юнги, надеясь, что того прибило насмерть, но видит как Намджун с Юнги на локтях приподнимается, спрашивает, в порядке ли он. И в этот момент на лице Юно загораются искры счастья и удовольствия, ведь он знает, как убрать Юнги со своего пути и при этом остаться чистым.

***

Юно всю жизнь помнил только грязь, вокруг него вечным спутником был трупный смрад. Он везде, казалось, что запах Юно — это трупный смрад. Он привык жить в тени, не выходить из укрытия, питаться отбросами, шаря по огромным мусорным кучам, куда купцы выбрасывали испорченный товар. Юно видел смерть, она всегда была рядом с ним, и он настолько к ней привык, что и в правду думал, что смерть его родитель. Маленький болезненный комочек жил на улице и принимал мир таким, принимал смерти таких же, как он, беспомощных и ненужных клише общества как данное, будто это было в порядке вещей и покорно ждал смерти. Юно от других отличал только природный цвет волос — он был ярко рыжим, с переливом в красный. Юно приходилось телом торговать в более сознательном возрасте, с тринадцати лет он на рынке стоял как самая настоящая проститутка, уверенно ногу выставлял и волосами встряхивал, потому что его красные волосы были словно красная тряпка для быка, залезая в карету жирных и одетых, словно индюки, альф он уже знал в какую позу ему становиться, как ртом работать, чтобы альфа получил удовольствие, умело на них присаживался, руками маленький член в себя направлял, стонал и изворачивался, умело играл, получал за это несколько золотых монет, на которые мог прожить неделю. Но после каждой такой «подработки», Юно уходил с заляпанными в сперме и собственной крови монетами к реке, пытался смыть с себя уже не только запах смрада, но и запах спермы. Юно не имел права ненавидеть себя и свою жизнь, потому что он не знал, что бывает лучше, не знал, как правильно. Он знал, что всё, что ему необходимо, он мог заполучить своим телом, или, в крайнем, случае украсть. Судьба не любила Юно, он должен был умереть рядом с такими же детьми улицы от оспы или гриппа, но увидев, как маленькое дитя из всех сил над пропастью висело, цепляясь зубами за камни, судьба решила оставить его, потому что ей стало интересно, на что способен тот, кто должен был умереть ещё дитём, что выйдет из грязного отродья, которому не хватило доброты мира. Сокджин показал Юно, как зарабатывать больше, не торгуя телом, Сокджин научил Юно меч держать, научил быть обольстительным и хитрым, учил маски примерять и всегда иметь запасной план. — Никогда не думай, что ты на шаг впереди, — произнёс Сокджин, вытирая свой меч тряпочкой на терассе полуразрушенного трёх этажного здания, служащим убежищем альфы в начале его пути. — Всегда смотри по сторонам и не доверяй никому. Если ты хочешь победить, ты должен предавать, любого, кого потребуется, — на семнадцатилетнего мальчишку перед собой глядит. — Видишь меч? Сейчас это самый мой верный спутник, мой единственный друг и товарищ, он не предаст меня, пока он в моих руках. До того, как стать опасным оружием, он был лишь куском металла, неотшлифованным, без ковки он бесполезен, — Юно внимательно следит за точными движениями Сокджина, как он меч подбрасывает, как воздух рассекает, как глаза сощуривает и вдаль глядит. Сокджин превосходный воин и стратег, но ещё и тот, кто забрал Юно из своего личного ада. Сокджин подобрал омегу, когда ему было пятнадцать, его избили несколько альф, перед этим насиловали несколько часов. Юно лежал перед воротами рынка на спине, из него вытекала кровь, потому что нетерпеливые альфы пытались войти в него вдвоём из-за чего и разорвали стенки. Юно думал, что мог бы и умереть вот так, глядя в небо, когда холодный ночной ветерок ворошил его разорванную одежду и алые волосы. Сокджин подобрал его, на руки взял, в своё убежище принёс, ведь они истинные. Но ни Юно, ни Сокджину не было дела до истинности. Они настолько были изменены подобно металлу, что истинность для них была самым последним, о чём они могли думать. Сокджин свои амбиции на престол возвёл, а Юно просто хотел жить, чтобы отныне никто не смог ему сделать больно. Между Сокджином и Юно никогда не было любви, которая предполагает истинность. Юно просто был благодарен альфе и покорно шёл за ним, словно за старшим братом, стал его верным соратником и другом, тем, в ком Сокджин никогда не сомневался. Сокджин учил Юно всему, что сам знал, учил правилам жизни, которые сам узнал потом и кровью, защищал и оберегал, но никогда омегу не любил, потому что истинность в грязной канаве со змеями, где они всю жизнь находились — невозможна. Сокджин сделал из Юно куклу, которая способна убивать. Прекрасная миловидная игрушка, которая умело обольщала и убивала чиновников, купцов, семьянинов, кого угодно, плела интриги, натравляла людей друг против друга и выходила чистой из игры. Сокджин создал идеального война, который мог проникнуть в любой замок и разрушить всё под основание, выйдя из него абсолютно чистым. Вот только Чонгука у Юно не получилось пленить, он опоздал. Юнги его опередил и спутал все его карты.

***

— Не представляете, что я сейчас видел, — в кухню врывается запыхавшийся Юно, в которой несколько бет и пожилых омег готовят обед для приближённых солдат короля Намджуна. — Что ты видел, Юно? — спрашивает один бета у печи. — Король Намджун, видимо, не ровно дышит к нашему господину Юнги, — шепотом произносит Юно, косясь на дверь. — Дурак, — на него полноватый бета с сединой направляется, полотенцем бьёт. — Ты что такое говоришь? Это невозможно. — Клянусь, я сам видел как они в конюшне скрылись и целовались, — чуть громче вопить Юно. — Юнги так за него цеплялся, просил спасти его из логова дьявола, а господин Намджун его на руки поднял и на весу целовал. — Вот змеюка, — обречённо выдыхает бета, вокруг Юно остальные повары собрались. — Я смотрю, что он в последние дни весь такой взвинченный ходит, рано просыпается, рано ложится, наверное шашни с другими мутит за спиной короля, зараза, — демонстративно на пол плюётся, полотенце выбрасывает, рукой подбородок подпирает полный розовощёкий бета. — Что делать-то? Он же нашего короля с ума сведёт, угробит, — из толпы голосок вырывается. — Я знаю, что делать, — Юно всех к себе ближе зазывает. — Но нам нужно терпение и слаженность, чтобы мы этого подлеца смогли победить.