born to die.

Войну можно описать как великолепный подвиг. Когда добро одерживает победу над злом. Но в войне нет правых. Война — это раковая опухоль, это болезненные раны по всему телу, чёрная, полная убийственного смрада, гора, которая не позволяет дышать земле, это полностью прогнивший изнутри, идеально отполированный снаружи фрукт, это ядовитая змея, плавными волнообразными движениями подбирающаяся к невинным людям, это полный боли и отчаяния крик изнемогающего младенца, чья жизнь прекращается, так и не начавшись. Надкусив фрукт по губам стекает месяцами сидевшая в болоте и тине слизь, убийственным запахом заставляя плакать, смерть младенца эхом разносится по лесам и полям болью в тихом издыхании, живые трупы по просторам некогда прекрасного и прогрессивного королевства, которые медленно угасают от гниющих открытых, покрытых корочкой ран. Война уродлива. Она вся в шрамах и ранах. По её телу на землю стекает алая горячая кровь, красиво расплетается миллионами узорами, впитывается в землю. Она любит каждый шрамик на своём изуродованном теле, каждые рубцы, зияющие дыры, отметины. Как же она их чертовски любит. Потому что это её творения. В каждом злом слове, в каждом всплеске ярости, в каждой ушедшей душе на поле боя, в каждом порыве ненависти. Она не выбирает правых на поле боя. Она сталкивает две стороны в кровавом танце стали, сидит вдали, наблюдает, радуется, словно дитя. Затем к каждому войну лично подходит, на ухо шепчет, что он прав, что он обязательно выиграет, только стоит немного больше ненависти в свой меч вложить, чуть больше жестокости и агрессивности, быстрее человеческие тела протыкать и ранить, затем следующих убивать. Война обещает каждому корону, в обмен на жизни. А после корыстно обманывает, отбирает каждую жизнь до последнего, не щадя ни юнцов, ни омег, ни детей. Яблоко раздора искусно над головой подбрасывает, вертит, облизывает, в её антрацитовых безжизненных глаза лишь упрёк и гордыня, в её руках, с уродливыми стянувшимися вдоль и поперёк шрамами, алое яблоко, абсолютно чёрное и гнилое внутри, миллионы червей в мякоти расползаются, ждут своего часа, когда смогут в головы солдат пробраться и приступить к трапезе в виде уязвимого идеологией диктаторов сознания. Черви размножаются и пожирают последние остатки разума, делая человека больным на всю жизнь. Тот, кто сможет избежать смерти на войне, никогда не сможет стать прежним, никогда не сможет видеть мир таким, каким видел его раньше. Мир для него отныне разделён на «до» и «после». О, война, великая актриса. Она так умело словами заманивает в свои оковы беспринципной и фальшивой веры. Веры, что ты прав. Но нет, ты не прав, правды на войне нет. Есть только жадность и всепоглощающая абсолютно ненужная и бесцельная ненависть к себе подобным. Война, Смерть и Холод. Три нимфы, три амбассадора, три верных товарища. Они всегда работают складно и быстро. Если война не успела душу в свои объятия забрать, миловидная Холод своими острыми и глубокими поцелуями завлечёт, а после и Смерть будет вороном кружить, рубя словно колосья пшеницы огоньки душ, одним взмахом кружевных одеяний потушит яркие солнечные светлячки, в которых хранятся воспоминания людей. Пять королевств, которые когда-то были одним большим королевством, могущественным и неоспоримо прекрасным, которое обладало разнообразием всего: наций, климатов, традиций, языков. Но все народы были братьями, без границ и жестоких правил передвижения за пределы королевства. Правил королевством король по имени Бран, у которого не было фамилии, лишь одно имя его было известно и лишь ему одному принадлежало. Был альфа силён и умён, отчасти хитёр, в меру жесток и в меру добр. Бран знал все тонкости человеческой души, потайные ходы и развилки человеческого лабиринта, знал, куда направить людей, по какому пути, чтобы правильные мысли в голову вселить. Он земли и поселения объеденил, дал всем многочисленным городам и деревням имя — Королевство пяти народов, в котором все пять абсолютно разных народов объединились в могущественное племя, несломимое войско, в альянс, в одну семью. Но управлять пятью народами Брану было тяжело и он решил в каждом регионе установить посольства, где за порядком следил один из его военачальников, которому Бран долгие годы доверял. В каждом регионе возвышалось здание могучее, в котором восседали пять военачальников короля Брана. Они о нуждах и бедах народа беспокоились, ближе с общиной знакомились, обычаями и традициями, располагали к себе тех, кто не верил в короля, доказывали обратное. Двадцать лет верные военачальники короля Брана служили ему верой и правдой, двадцать долгих лет они каждый в своём регионе устраивали порядок, приводили его к процветанию, вкладывали в свои регионы небывалые силы, время, смекалку, души не чаяли в своих чинах. Пока один из них не собрал остальных четырёх братьев по оружию, молвив, что король им не нужен, что каждый из них прекрасно справляется со своей работой и достоин быть королём. И пошли пять альф войной против короля Брана, который каждому из пяти руку протянул, хлебом накормил, на своей груди устроил, от холода и голда спас, свой личный дом дал, при условии, что останутся они верными единственному королю, что не позволят жадности завладеть их сердцами. Но пять альф впустили в своё сердце не только жадность, но и гордыню. Убив жестоко короля Брана, они пошли войной против друг друга. Пять королевств воевали друг против друга, кузницы день и ночь работали, ковались новые мечи и стрелы, чтобы в теле врага остаться и кровью напиться. Война в те далёкие времена была на вершине мироздания и господствовала на всех континентах, корону свою деля со смертью.

***

В лицо бьёт безжизненные и колючие хлопья снега, щиплет, а после тают, оставаясь холодными каплями. Он поднимает взгляд к серому небу, на пару секунд прикрывает усталые глаза, позволяет крупным хлопьям снега пробраться под ворот тёплой мантии и выдыхает облегчённо. Война окончена. Сокджина убили во время последней битвы на севере, когда, как и предполагал Чонгук, он собрал все свои силы и подобно шторму напал на Чонгука. Он не стал нападать на столицу, не хитрил, а в последней битве решил покончить с Чонгуком. Но Чонгук, даже с большим отрывом в строю, бился до последнего, отрешённо прорывался в центр поля боя, до крови свой меч в руке зажимал, ранясь об чёрную обсидиановую гравюру, он гнал своего коня, безжалостно подстёгивая животное, которое на выдохе мчалось в глубь наточенных стрел, шпиков, копьев и мечей, в центр гибели. Чонгук нашёл его в обилие худых и измученных альф, он восседал на вороновом коне, облачённый в яркие золотистые доспехи и такого же цвета мантию. На его лице уродливые разрезные морщины, а сальные волосы были собраны в тугой хвост, с выбритыми висками. Сокджин стоял в буре боя, пока лилась кровь и отрубались конечности, пока протыкались тела и звучали крики, он сидел величественно на своём коне, в окружении солдат, брезгливо морщился и оглядывался боязливо по сторонам. Чонгук не поверил своим глазам, что перед ним тот самый опасный и хитрый Ким Сокджин, о котором все отзывались как о прекрасном и искусном войне, который одним своим взглядом острым вгонял в ужас и ставил на колени, что перед ним тот, кто сравним по силе с самим жестоким дьяволом Чонгуком. Неужели тот, кто сумел Чонгука застать в расплох несколько раз своей тактикой ведения войны, боязливо будет отсиживаться в толпе своих солдат? Невозможно, — набатом в голове звучали мысли, разум кричал звериным рыком, что это обман, что это невозможно. Но справа от Чонгука уже подоспели генерал со своими солдатами и они ринулись на толпу из солдат, которые охраняли Сокджина, Чонгук спрыгнул с коня, медленным шагом подходит к тому, от кого он должен уберечь свою любовь, свою жизнь и свой народ. Словно апостол он над Сокджином возвышался, прибитый к земле страхом за свою никчёмную жизнь, альфа барахтался в перине из снега, его глаза налились слезами, которые скрывались в трещинах морщин, чёрные, поступающие сединой волосы, прилипли к потному лицу Сокджина, золотые доспехи бесполезны, мантия распласталась по земле, окрашенной в красный. Чонгук взмахнул мечом к небу, разрезая серое солнце надвое, а смерть за плечом Чонгука улыбалась, скалилась, обнажая длинные клыки, её глаза горели адским пламенем, её любимое дитя преподносит ей ещё один подарок. Он медленно вводит в плечо альфы меч, наслаждается его криком, упивается кровью, словно самым сладким и дурманящим вином, ногой его грудь прижимает к земле, не позволяет дёрнуться, приказывает наслаждаться пыткой. Чонгук не произнёс ни слова Сокджину, не задал ни единого вопроса, лишь его пылающие ненавистью глаза втыкали в его тело миллионы игол, разрывали подобно волку на тысячи кусков плоть, вырывали глазные яблоки и раскусывали. Вынув резко меч, Чонгук проткнул его сердце, также медленно, утопая в ненависти и в последнем выдохе. Чонгук запомнил каждый момент, каждую секунду падения его врага, запечатлел в своей памяти, дал волю своему зверю, изуродовал уже бездыханное тело Сокджина до неузнаваемости. Война окончилась. Чонгук стоит на нескончаемом пустыре, который сплошь покрыт снегом, перед глазами тьма, которую он не в силах изгнать, она в его разуме плотно уселась и пожирает червём. Он глаза медленно распахивает, встряхивает с отросших кудрявых волос хлопья снега. — Пора домой, — произносит, видит уже в своих объятиях причину его непокоя, буйства и счастья. Дом, в котором его ждёт омега, с сияющей белоснежной кожей, с тонкими изящными руками, которые только целовать, к лицу прикладывать, гладкость кожи проверять, с бантиком ягодных пухлых губ, которые так и хочется искусать до крови, уверен Чонгук, его кровь на вкус как ягоды; с тонкой талией, с выпирающими позвонками, привлекательной тонкой шеей, на которой так не хватает его отметки, с иссиня-чёрными шелковистыми волосами, забавно взлетающими в воздухе от резких движений, лисьими хитрыми глазами и умопомрачительным мятным запахом, с которым Чонгук каждую ночь во снах засыпал и в его тонких руках покой находил, силы идти дальше, силы не сдаваться, выиграть войну не для того, чтобы как раньше свою силу доказать, воинов словно псов выгулять, крови напиться, а чтобы дом уберечь, омегу от опасности уберечь, не позволить ни одной твари его коснуться, его лицезреть.

***

Король возвращается. В мрачном замке царит воодушевлённая атмосфера, слуги снуют с метлами и тряпками, пары и вкусные запахи с кухни доносятся до самых верхних этажей, конюхи до блеска вычищают конюшни и расчесывают гривы коней, заплетает в причудливые косички, завязывают белыми атласными лентами. На цокольном балконе вывешен белый флаг, знак того, что королевство Стали не пало под натиском врага, а гордой белой птицей будет возвышаться над врагами. Скатерти уже накрыты на столы, личная спальня Чонгука сияет блеском и светом. В личной купальне короля уже расставлены ароматические масла и свечи. Король прибудет через два дня в сопровождении своих военачальников, которые бок о бок с ним воевали и его тыл прикрывали. После прибытия короля следует торжество во всем королевстве, на несколько дней работы во всех сферах будут прекращены, а народ будет праздновать, длинная процессия из всех солдат под управлением Чонгука, под вой труб и барабанов пройдёт через главную улицу прямиком в замок, возвышающийся на холме, где два дня и три ночи король будет отдавать дань своим верным войнам, а после пиршеств и празднования, десять дней в королевстве Стали будет над каждым домом вывешена чёрная ткань и две кровавые розы в память всем погибшим сынам королевства, тем, кто пали под мечом и стрелами врага, тем, кто воевал за свой дом и семью, кто остался навечно на поле боя. Бестолковое сердце не может найти себе покоя, как бешеное стучит в груди, разрывает сосуды, скачет из стороны в сторону, а Юнги приходится лишь хвататься за грудь в попытках утихомирить пульс. Король возвращается, спустя сто пятьдесят дней, почти пол года, столько серых холодных дней и длинных мрачных ночей. Юнги вскоре увидит вновь эти чёрные мазутные глаза, вновь почувствует запах хвои и древесины, который чувствуется отчётливо после дождя в зелёных летних лесах, которые Юнги любил до боли в родном Цветущем королевстве, в родном городке, который со всех сторон был укрыт тёплыми пышными словно бутоны цветов лесами. Омега искусал свои губы в кровь, потому что волнение горячей струёй моментально по венам пустилось в пляс, потому что альфа в его воспоминаниях устрашающий, словно армагеддон, вихрь, яд, но в тоже время в нём спасение Юнги в тайне от всего мира отыскал, от монстров в своей голове избавился во снах, под его тёплыми руками и горячими ласкающими поцелуями. Юнги боится его, но в тоже время страстно желает, ненавидит всей своей душой, презирает, но ненависть место любви уступает, больной, ненормальной, губительной, которая раз в сто лет и до самого последнего вздоха рядом, пугающая, маниакальная, от неё обжечься запросто, избавиться крайне тяжело, но избавившись, навек с рубцами ноющими на сердце ходить. Омега его словно огня боится, но внутри у него огненный феникс, который огонь обуздать может и в его языках пламени словно в тёплой живительной воде купаться будет. Юнги с раннего утра на ногах, снуётся по замку, пока работы неустанно ведутся, завтра Чонгук прибудет на закате. На заднем дворе рубятся и разделываются туши, в котлах подле них маринуется и варится мясо, более молодые слуги по замку окна и зеркала полируют, пыль стирают с картин, статуэток и расписных арок. Бета, тот, кто следит за всеми слугами и за них отвечает головой вовсю кричит и пинает молодых омег, которые отлынивают от работы, пыхтит, как паровоз, и нервно расхаживает вдоль комнат, желая найти того, кто мог бы попасться под горячую руку. Завидев Юнги, который нерешительно мялся у основания лестницы, бета тут же к омеге подбежал. На лице пожилого, но хорошо сохранившегося беты расцвела солнечная улыбка до ушей. Многие обитатели замка полюбили Юнги всей душой. Юнги никогда не старался никому понравится, однако умело преподносил себя как крайне сдержанно и учтивого омегу. Вечерами тихо сидел у камина в полном одиночестве и читал книгу, любезно представленную библиотекарем в замке. Переминая бледными пальцами заветренную и пожелтевшую от времени страницу книги, глаза омеги полыхали алыми проблесками, мазут в зрачках словно растёкся горячим шоколадом, омега будто бы взирал поодаль за историей книги, стоял на том самом утёсе, описанным в книге и совсем рядом возле главных героев судорожно шептал себе под нос «Прошу, не надо». Искреннее сопереживание главным героям, чья любовь не смогла прожить и десяти дней, но горела самым ярким пламенем, обжигая всех вокруг, до глубины души поразила его. Главный герой перед смертью сказал — Мы рождены чтобы умереть. Его полный боли и отчаяния взгляд скользил по израненной руке Альмы. Этот омега всего одним своим видом прекрасного ангела, которому не хватало лишь белоснежных крыльев за спиной, будоражил его, а на лице лишь гримаса отчаяния и безнадёжности. Омега коснулся обнажённой исполосованной плетью груди пальцем, а слёзы кристалами в воздухе зависали на мгновение, ударяясь в разрезных реках крови на груди. — Не бойся, — рукой альфа перехватил руку омеги. На его лице нет ни капли боли и сожаления. — Мы рождены были умереть. Здесь и сейчас, — он на коленях омеги слезами умывается и чувствует, как его душа вот вот ускользнёт. Альфа не видит в глазах сверху страха, а лишь немое соглашение. Они рождены умереть. Для кого-то эти слова звучат к ста годам, для кого-то в утробе матери, кто-то с жизнью прощается так и не успев найти смысла всей жизни. Но Альма и Август, находясь в помойной яме, с ног до головы в цепях и ранах связали свои нити судеб не от безысходности и не от скуки, а вопреки и навеки. Альма, не отрывая взгляда от альфы, тонкими исхудавшими пальчиками его губ касается, на лице альфы удовлетворённая полуулыбка, а в глазах надежда. Альма верит. Верит каждому слову и каждому порыву ветра и шуму воды, разбивающейся об скалы, каждому шороху травы и звёздам, сияющим в небе вокруг луны. Они все свидетели их любви, они все гости и приглашённые на праздник, в честь их соединения душ, луна их венчала, а звёзды их благословили, воды их в свои объятия примет, а птицы им песни споют. Они растворятся вот вот в пучине людской ненависти и жажды власти, они навсегда останутся здесь, под толщей воды, под тяжестью морских камней и под тёмной вуалью ночи. — Мы рождены чтобы умереть, — разноситься эхом по всему миру сиплым голоском. Истинные пары услышат эти слова и вздрогнут, прижмут к себе поближе, к сердцу, своих истинных, боясь потерять раз и навсегда, а те, кто ещё не нашёл свою любовь, лишь тяжестью сердца подавятся и будут с нетерпением новый день ждать, чтобы того самого отыскать в изобилии всего. Взявшись за руки, истекающие потом, кровью и слезами, они подходят к краю пропасти, руки переплелись словно тугие верёвки, пальцы, словно каменные лианы, а сердца навеки в одно целое сплелись. С края пропасти, прямиком в тягучее иссиня-чёрное море они в его гущу ворвались якорем, приникая к пучине морских вод, глаза в глаза, рука в руке, в последнем издыхании Августа Альма читал слова любви, с такой любовью только животные на своих единственных хозяев взирают, с такой любовью рабы свободу вкушают, с такой любовью была создана земля и всё живое на ней, с любовью безграничной и тёплой, а море эту любовь двоих не отторгает, а принимает, знает, что нет им жизни на земле, и поэтому их обнимает, успокаивает. Их сплетённые воедино тела плавно, словно в космосе над рифами и коралами плывут, лишь одинокий лунный свет их макушки окрашивает в серебристый. — Великие воды океана, примите в свои объятия ещё двоих, — молвила с оттенком лёгкой грусти Судьба, сидя и размахивая ногами на утёсе, где ещё десять минут назад стояли двое истинных. — Залечи их раны, но души их не отсоединяй, я им жизнь подарю через века красивую, будут они королями, будут людьми править, а их сердца огнями гореть будут, сохрани для меня, Море, эти две души, — острые клыки Судьба обнажила, которыми она переплетения красных нитей с лёгкостью рвёт. Юнги с треском захлопывает книгу и бросает её в камин. По лицу омеги слёзы градом хлынули, а в груди набатом стучит сердце, уши гложет слоганом: «мы рождены чтобы умереть». Омега не думал, что эта история так сильно его затронет, его неприступное холодное сердце, которое раньше ничего не волновало. Но он догадывается, что в Альме и Августе он себя и Чонгука увидел, оттого и сердце рвёт и мечет. Омега тайком от всего мира рыдал в подушку, вспоминая каждое прочитанное слово, такую до боли грустную историю: Встретиться в тюрьме для пожизненно заключенных, с первого взгляда осознать, что они друг для друга весь мир и осознать всю никчёмность бытия. Август — бывший успешный предприниматель, хороший друг королевской семьи, был предан самыми близкими друзьями и ему приписали убийство королевского сына, в войне за власть Август оплачивал за чужие грехи. Альма — обычный деревенский омега, который не ведал, что город жесток и что правила там совсем иные, нежели в деревне. Альма уяснил, что не стоит верить старикам, которые просят тебя перенести сумку с «едой» через границу, вот только это ему стоило свободы. Удивительная судьба, им не суждено было встретиться при обычных обстоятельствах, оставаясь каждый при своём чине, но если бы им был дан выбор, уверен Юнги, они бы вновь наступили на те-же самые грабли, чтобы последние десять дней своей жизни прожить в истинной любви. Слёзы Юнги не оставили равнодушным никого, слуги словно мыши топтались у входа, наблюдая за терзаниями юного господина, не в силах помочь ему, они лишь тешили его морально. А по всему замку прошёлся вихрь, в дребезги разбивающий холодный образ Юнги. Никто отныне не смел и слова сказать о том, что молодой господин безэмоционален или лениво-небрежен ко всему происходящему. — Когда прибудет господин? — тушуясь, спрашивает бету Юнги и тревожно теребит край атласной блузы. Бета, смекнув о сердечном беспокойстве омеги не сумел сдержать эмоций и лишь приподнял левую бровь в хитром оскале, ведь бета и сам не чёрств в делах сердечных, да и любит уж сильно изрекать мысли подобно философу, познавшего дзен. — Или сегодня поздней ночью, или завтра на рассвете, — отвечает бета, протирая сморщенные руки, которые от волнения трясуться. Короля не было в замке почти пол года и всё должно сверкать и сиять, а омега короля должен быть доволен бетой и всем прочим. Юнги улыбается краешком губ, почтительно кланяется мужчине перед собой и уходит в свои покои. Если бы Юнги сейчас спросили, что он чувствует, он бы ответил, что не знает, понятия не имеет, у него в голове война, в голове полный беспорядок, война уже почти пол года как, сердце и мозг воюют за право главенства, а Юнги лишь сосуд, наблюдает за этой войной, не болеет ни за кого, потому что каждый по своему прав. Сердце твердит омеге, что он влюблён, а Юнги и не отрицает, прекрасно это понимает, разум ультиматум ставит омеге, просит стать тем, кто народ от жестокой диктатуры короля избавит, за всех неповинных отомстит, кто от его руки пал и страдал, просит омегу в кулаки силы собрать, безотверженно, возможно, своей жизнью пожертвовать ради таких же, как старик Енджин, у которого Юнги обратную сторону жизни познал, у которых война забрала жизнь, её смысл. А Юнги не может выбирать, потому что при любом исходе он испытает всю тяжесть выбора. Сердце слепо любить будет, и всю жизнь жить в четырёх стенах, в стеклянном замке из зеркал, где будет каждый день праздник, а за его стенами разруха и хаос, голодные дети и озлобленные от нищеты люди. Разум своим решением отберёт у Юнги единственную любовь, уверен Юнги. Он своей рукой погубит того, кому сердце отдал в первую встречу, в могилу сведёт того, кому жизнь омеги принадлежит. На одной чаше весов миллионы жизней простых жителей королевства, на другой чаше весов любовь. Какой выбор сделал бы каждый из нас? Скорее всего, каждый выберёт любовь, ведь звериная сущность в каждом из нас эгоистична, любит все лавры и подарки себе забирать, не думать о благополучии ближнего, но Юнги не обладает звериной сущностью, в нём нечто большее, высшее. Если в Чонгуке волк, в Юно коршун, в Намджуне гиена, то в Юнги белокрылое нечто, которое живёт благодаря своей значимости в жизни другого человека, благодаря добру и теплоты, которые он может подарить ближним.

***

Ворота на рассвете кровавом под вой труб и барабанов открываются медленно. Многочисленная армия Чонгука нетерпеливо на своих конях восседает, пышногривые кони, вздымают хлопья снега, копытами землю беспокоят, а из их ноздрей пар исходит. Альфы измотаны, морально и физически. На их телах навсегда шрамы останутся узорами расписными и глубокими воспоминаниями об этой войне, которая войдёт в историю как одна из многих, война, которая шрамы поверх шрамов оставляла и забирала в свои чёрные воды души. Солнце едва касается земли, золотистые огоньки сверкают на ложбинах из снега, красивые кристаллы поблескивают изумрудами, а величественный замок из тёмного камня с острыми крышами ещё не проснулся, первые утренние лучи не коснулись его холодных в любое время года стен. Чонгук в чёрном военном облачении на коне впереди всех перед воротами стоит, массивных размеров животное спокойно стоит, ждёт указаний своего владельца, а альфа отросшие волосы завязанные в тугой хвост поправляет, острый холодок его лица касается, щетины, всех шрамиков на лице и всех ещё незаживших ран, пробираясь под плотную ткань и доспехи, ножны, под кожу. Чонгук видит у замка по всему периметру войнов, солдат в тёмно-синем обмундировании и поясами из змеиной кожи, солдаты Намджуна. Солдаты стоят спокойно, никто не спит, все как один на альфу смотрят, в низком полупоклоне после честь ему отдают. Прибыл король и замок постепенно оживляется, восстаёт после спячки, своего истинного хозяина встречает. На лице Чонгука улыбка, он на миг глаза прикрывает и вновь вспоминает, ради чего воевал, ради кого. Почему он на войну пошёл и отчего в нём неслыханная доселе сила проснулась. Моё — в его сознании тарабанит без устали грубый голос и требует омегу, требует своего короля, ангела, божественное чудо, которых Чонгуку не найти в мире, лишь жалкие подделки, несравнимые с оригиналом. Альфа минует кованные высокие ворота, а за ним и все остальные, вой труб оглушает ещё сильнее, вой, означающий победу, барабаны вслед за трубами. Весь мир вокруг затих, лишь слышится сердцебиение альфы учащённое. Волнение, диковина для короля и трясущиеся руки пряжку коня сильнее зажимают. Альфа с коня спрыгивает, чёрная мантия на его плечах сливается с его облачением, цветом волос, глаз. Черный ястреб глазами выискивает, ищет в выбегающих из замка людей не находит то, что сердцу до боли необходимо. Он останавливается в паре метров от ступеней, к нему на встречу Намджун, постукивая каблуками сапог, двигается. Намджун улыбается, искренне и простодушно, отчего Чонгуку становится легко на душе, значит с Юнги всё в порядке, Намджун защитил от опасности, уберёг. Чонгук к нему на встречу двигается, руки разводит и двое альф в дружеских объятиях теряются. — Спасибо, — шепчет дрогнувшим голосом Чонгук, по спине альфу похлопывает. — Нет, — отвечает Намджун, отстраняется, в глаза альфы смотрит, раньше с опаской глядел, остерегался, боялся, что перед Чонгуком за его поступок своим королевством оплачиваться будет, или своей жизнью, а сейчас с пониманием глядит, волнение в альфе так же легко увидеть, как и его боевые шрамы. Кровоточит, но альфа на ногах ради одного держится. — Не стоит, это самое меньшее, что я мог для тебя сделать, друг, — альфа отходит в сторону, открывая взор на массивные двери из дерева. Двери распахиваются и из них словно караван в одном темпе слуги в серых льняных одеяниях и в белых фартуках выходят, вставая в одну шеренгу по обе сторону от Чонгука, дабы завершить начатую традицию. Король вернулся! Двери распахиваются и перед альфой его личная дьявольская орда, личный грех, личный Апостол и личный ад и рай. В одном облике собрано всё самое искусное, созданное в одном экземпляре гениями мира сего, в одном облике скрывается и дьявольская сущность с звериными замашками и данная небесами чистота и невинность. В одном облике король, которому дань воздавать веками, а перед мемориалом которого только на коленях, в одном облике тот, кто может разрушать многовековые традиции и обычаи одним своим словом, тот, кто может кролей свергать своей красотой, умом и харизмой, тот, кто любого альфу на вершину может возвысить, просто находясь рядом. Прав был тот пророк, кто пророчил королевству Стали, несломленному и могучему, крах. Он в видениях своих видел реки крови, горы трупов, нашпигованных свинцом и оловом, а на вершине всего омега стоял, с дьявольски прекрасным ликом, телом точёным, руками, словно ивовыми ветками, касанием своим он мог бы больных лечить, раны одним прикосновением заживлять, взглядом грешных исправлять. Чонгук стоит перед лестницей, покорно, словно слуга его ждёт. Он прекрасен ровно настолько, насколько это возможно в мире, волосы цвета чёрных лепестков роз, цветущих в самых непроходимых лесах и пещерах, с щипами острее игол и тоньше и легче перьев, его длинные ресницы обрамляют прикрытые глаза, а в белом наряде, поверх которого чёрная пушистая накидка, которую Чонгук во время цветения на плечи омеги накинул. Если бы Чонгук только мог говорить. Очарован, парализован, на веки сердце отдал без права на возврат. Омега решил добить альфу, одевшись как во время цветения, когда шептал себе под нос, смотря в глаза альфе — я твой. — Ты мой, — шепчет Чонгук, утверждает всему миру, каждой земной твари и каждому, кто смеет имя омеги упоминать. Чонгук знает, что ему повезло, что судьба, которую он так яро ненавидел всю жизнь, за все его страдания сделала ему подарок, за все его литры крови и куски истерзанной плоти, за все падения, она подарила ему омегу. Омега его судьба, его истинный. Истинность в этом грязном мире огромный подарок, истинность переросшая в долговременное пожизненное счастье, истинность, которая не сломалась под натиском времени, нищеты. Ведь в королевстве Стали, где царит нищета, коррупция, несправедливость, жестокость, многие истинные пары со временем, словно камни стачиваемые водой, изменились, огрубели, ожесточились и выплёвывают любовь кровью на землю. Она не нужна в канаве со змеями, любовь здесь портится, гниёт, покрывается плесенью и желчью, принимает не те очертания, какие предполагает в самом начале. Но Чонгук это всегда знал и понимал, что где-то есть его вторая половинка, вторая часть его сердца, тот, кому сердце он вверит и свою жизнь, но всегда думал, что истинность с лёгкостью ногой растопчет, а любовь обманом назовёт, лишь бы отгородиться от ненужных проблем, не потерять лицо перед королевством и перед омегой ниц не пасть. Но не сдержал своё же слово, клятву и обещание самому себе забыл нарочно, упусти он Юнги, Чонгук бы по всему свету рыскал в поисках его, себя бы не простил за совершённую глупость. Ведь если весь мир вокруг Чонгука это канава со змеями, тогда альфа для Юнги создаст новый мир, где будут только они вдвоём. Куда не долетит ни одна отравленная стрела, ни одна игла не попадёт, ни одно ядовитое слово, рай, созданный собственными руками, пусть и фальшивый, пусть из картона, но необходимый. Юнги решил добить, но ещё не решил кого, себя или альфу. Руки как-то сами потянулись к нижней полке, где хранились вещи с цветения, чистые и отглаженные. Юнги обещал сжечь их, разорвать на тысячу мелких лоскутков, чтобы стереть не только воспоминания, но и из кожи и пор весь тот день вывести, потому что больно, потому что изнутри свербит и колется. Боль от осознания того, что всё не то, чем кажется на первый взгляд. Любовь не так блистательна и чудесна как в книгах и романах. Это сложно, принять своего истинного со всеми его изъянами и всей его душевной болью, которая изменила его, но ещё сложнее — принять свою любовь к тому, от кого всю жизнь убегаешь. Юнги ненавидит жестоких людей, коих считал своих родителей, но его любовь — самый жестокий человек, возможно, на всём континенте. Руки как-то сами потянулись, а одежда, сохранившая ещё запах пепла и холода, легла, как влитая на бледное тело омеги. Белый наряд стал тусклее, а чёрная накидка всё также хранила в себе запах альфы, леса, мха, терпкого, дурманящего. Юнги казалось, будто бы он всю жизнь этот запах искал, будто в коморке с воспоминаниями хранил, и когда омега принюхивался к накидке меховой, ему казалось, будто он раньше его уже ощущал единожды и всю свою жизнь мечтал ещё раз ощутить. Оглядев себя в зеркало, Юнги почувствовал лишь трепет, ведь всё это для него, напомнить ему первую часть цветения, когда глаза в глаза, алая лента на мече, «я твой», — шептал омега себе под нос, подтверждая исправность работы судьбы. Ненавистное цветение, от которого омега бежал, в итоге стало для него неожиданным поворотом, новой ступенью в жизни. Омега за один день испытал огромный спектр эмоций, который пол года каждодневно сменяется с любви на ненависть, и омега не может найти золотую середину, хотя безумно и истошно пытается. Юнги медленно глаза распахивает, чёрную накидку рукой оглаживает рукой оледеневшей, медленно ногой ступени касается, прямо на Чонгука смотрит, на лице полная безэмоциональность, а в душе море невысказанной нежности. Он скучал. Так отчаянно скучал, и так болезненно в нём нуждался, как, скорее всего, нуждался в его тёплых руках, и невидимом присутствии. Юнги всегда знал, что он за спиной, куда бы омега не шёл, Чонгук был рядом, дышал в спину, наступал на пятки, лишь для того, чтобы своим дыханием согреть и не дать упасть, от холода уберечь, собой заслонить. А сейчас он вернулся, измотанный, усталый, зрит будто в самую душу, сам будто понимает, что омега скучал, ждёт покорно у изножья, лишь ветер его волосы треплет, отчего Юнги хочется альфу от холода заслонить, все раны тёплыми поцелуями заживить, самолично ароматические масла в его кожу втирать, от грязи войны отмыть, струпья гниющие оторвать, а на их месте целебные травы оставить. Омега не держится за массивные перила, спускается медленно, а на лице невольно улыбка расцветает. Шаг, ещё один, ещё пару, а Чонгук уже ближе подошёл, руку ему протягивает, Юнги уже не терпится. Он переступает последнюю ступеньку и оказывается в объятиях Чонгука. Весь мир вокруг замер. Весь мир отныне для них мёртв, мир — это они в объятиях друг друга. Альфа не дожидается, когда они с Юнги наедине останутся, он своими холодними и сухими от ветра губами впивается в нежные, пахнущие цветами, розовые губы Юнги. Юнги мгновенно в поцелуе тонет. Он их языки переплетает, ловит омегу объятиями, не позволяет омеге отстраниться ни на миллиметр, ни на шаг, ни за что и никуда. Как же Чонгук скучал, как же он болел за омегой. Он дома, его дом в его руках, нежно обнимает, пальчиками крохотными за мантию цепляется, чтобы не свалится, но альфа не позволит, он руками касается его бёдер, белоснежную одежду собой пачкая. Этот омега для Чонгука слишком, он слишком для этого мира. Юнги для Чонгука грехопадение и запретное яблоко в Эдеме. Потому что рядом с ним Чонгуку хочется больше, сильнее. Он пол года воевал не для себя, не для своего королевства, а ради него, из-за одного слова Юнги, он на краю гибели был, но даже лёжа на шкурах в шатре в бессознательном состоянии, он омегу в бреду видел, его запах ощущал. Юнги слегка прикусывает нижнюю губу альфы, из-за чего Чонгук стонет, больше от возбуждения, чем от боли, в ответ альфа сминает ягодицу омеги, ближе к себе притягивает. Юнги зарывается пальчиками в его отросшие кудрявые волосы, переминает их, не желая прерывать столь желанный и нужный ему поцелуй. Они целуются будто в последний день в жизни, будто перед ними уже разверзается пламя и магма в паре метров от них, а Смерть им завидует и разъединить их не может. Над ними витает любовь, над ними ангелы серенады поют, они так необходимы друг другу, что сама природа им содействует, колючий холод обходит их стороной, между ними пламя и огонь, а снежинки так и не долетают до них, не желая им мешать. Чонгук укрывает своей длинной мантией их двоих от всех присутствующих, всех подлых крыс, слуг, льстивых прислужников и верных друзей. Он от всех скрыл своего ангела, не желая делиться тем, каким омега может быть нежным в его руках и с какой страстью его личная смерть Чонгука губит одним поцелуем и нежными пальчиками в волосах. Даже у Юно сердце от такой картины дрогнуло, их поцелуй длился четыре минуты, но ему показалось, что целую вечность. Юно просит себя успокоиться, не дать ненужным чувствам свой разум поработить, а помнить о своей истинной цели. У Юно губы дрожат, не от холода, а от того, что сердце его чёрствое, на первый взгляд, само изнемогает без любви своего истинного, но права не имеет просить больше. У Намджуна ниже груди, кажется, дыра размером с кулак, где сердце должно быть, лишь пустота. Ему больно. Он за друга рад, за его омегу, за их крепкую связь, которая всем присутствующим доказывает силу любви, что даже сам кровавый король пал ниц перед омегой и свою жизнь перед ним сложил вдвое, доверяя больше чем себе и своему мечу. Намджун глаза прикрывает, перед собой его видит, солнечно прекрасного, с тёплой улыбкой на лице, персиковыми пухлыми губами, ниточками вен на изящных руках. Альфа, кажется, уже бредит, потому что запах его в лёгких ощущает, хватается, как полоумный за грудь, прося остатки разума не прогонять, не терять этот запах. Он бы клеймом на затылке выжег его имя, он бы обескровил своё тело, чтобы вместо крови его запах расползался, позволял альфе дальше жить. — Ты ангел, — первым отстраняется Чонгук, желая продолжить поцелуй наедине, чтобы нико их не видел и альфа мог бы себе позволит ночами напролёт им наслаждаться. — А ты бес, — хихикает весело Юнги, не забирая руки с его плеч, теплом делится. — Знаешь, что бесы ангелов крадут и в своих башнях белокрылых запирают? Они, безусловно, эгоистичны, любят светом ангелов наслаждаться, с их нежной кожи поцелуями своровывать, — Чонгук лбом к лбу Юнги прислоняется, поглаживает его спину рукой израненной. — Знаю. И знаю, что ангелы падки на обольщения демонов, ведь они так искусны на словах, из-за чего и бедные ангелы отвергают всевышнего, — улыбается Юнги, понимая, что они разговор о них же и ведут. Юнги, безусловно, Чонгука дьяволом во плоти считает, жестоким, безмерно горделивым, несправедливым. Но сам себе противиться не может. Любовью шутит Сатана.

***

В купальне почти нет света. По углам королевских размеров купальни, расставлены на длинных узорных ножках из металла факелы. Сверху они укрыты металлическими крышками с прорезями, создавая эффект театра. По комнате играют тени, разгуливают причудливые тени принцев, возвышающихся замков, цветов, звёзд, пышных облаков. Тёплая вода в купальне стала в два раза горячее. Юнги, оперевшись локтями о каменные плиты борта огромной ванны тихо выстанывает имя Чонгука. Повсюду царят цветочные запахи ароматических масел, но у альфа в голове и лёгких только запах мяты, который все сосуды расширяет, заставляет кровь бурлить. Чонгук покрывает нежную шею Юнги поцелуями укусами, наслаждается, упивается. Чонгук за время войны так оголодал по омеге, что его желание чувствует на кончиках пальцев, с какой силой тот его тело в своих руках словно пластелин сминает, изгибы оглаживает, их тела воедино соприкасает, сплетает. У них одно дыхание на двоих, одна кровь, один ритм сердца, одна жизнь — всё на двоих. — Мой король, — прикусывает венку на шее Чонгук, шепчет, будто в подтверждение себе, не ему. Юнги на плаву не держится, лишь шею под поцелуи подставляет, ластится, чуть ли не мурчит от удовольствия. Юнги не предполагал, что его первый раз будет с тем, с кем он действительно желает разделить ложе. В ком он страстью давиться будет, задыхаться, просить ещё. Они уже полчаса как в купальне, в тайне от всего мира друг другом упиваются, и у Юнги желание возгорается с небывалой силой, он решает всё взять в своих руки и на еле стоящих ногах поднимается. Чонгук смотрит и ничего вокруг не видит. Насколько же он прекрасен, что у альфы сердце сводит, руки будто бы его не слушаются, вперед поддаётся, стоя перед полностью обнажённым ангелом на коленях, он выпирающих косточек таза касается губами, огрубевшими руками поглаживает его ягодицы, целует впалый живот, нижу пупка капли воды слизывает. Чонгук не верит своему счастью и своей беде, не верит своим глазам от смрада войны слепым, но вмиг прозревшим. Его идеальная без изъянов кожа, словно жемчуг, влажные волосы прилипшие к коже цвета сожжённого дерева, а глаза, которые на Чонгука ночами в его воображении смотрели, эти лисьи глазки, янтарные, временами золотистые, с налётом черноты. Губы, искусанные альфой, слегка приоткрыты из-за чего возбуждение Чонгука болезненно ноет и просит удовлетворения. Юнги его волос касается, бережно их поправляет, рука ниже спускается, щетины альфы касается, поглаживает, и альфа в который раз своё сердце глотает, не смеет даже шевелиться. Юнги его отталкивает, заставляет на своё место сесть, затем к нему лениво подходит, седлает, выгибается, трётся своим членом об его. Он почти кончил, но до последнего держится, почти полоумно на альфу сверху-вниз смотрит, руками его обнимает, наслаждается, когда тот руками его ягодицы сминает, царапает. — Я обещал себе, — болезненно выговаривает Чонгук, голову на его плечо склонил. — Что твой первый раз пройдёт в шелках и алмазах. Ведь ты этого достоин. Честь — для меня слово диковинное, неприменимое для всех остальных, но для тебя я обещал стать лучше, чем я есть на самом деле, обещал стать мужем, любовником, другом. Позволь мне в самый лучший день для меня, когда на твоём пальце безымянном кольцо будет, а ты весь в белом, когда все жители королевства Стали перед тобой на колени встанут, именуя тебя королём, я, будучи твоим мужем, ночи напролёт буду твоё тело исцеловывать, на правах законного мужа, я твою честь себе, как главный венец моей жизни, заберу. — Прости, моя любовь, — его руки у него за спиной одной своей держит железной хваткой. — В первую нашу брачную ночь я сполна свой голод утолю, — клыки обнажает, в сотый раз за вечер поцелуй полный страсти ворует, точнее, уже не ворует, Юнги сам навстречу ему двигается, решает, что так будет лучше для них двоих. Гордится, что альфа его с ним благочестив, думает о нём, как будет лучше для Юнги. Как будет лучше для них двоих.

***

Сразу после купания, измученный, но счастливый Юнги, укрытый в тёплый пушистый халат, выходит весь покрасневший от смущения из купальни за руку с довольно ухмыляющимся Чонгуком, который своего ангела за талию придерживает. Слуги смущённо глаза отпускают, улыбку не могут счастливую скрыть. Они привыкли видеть своего короля или в гневе, или в задумчивости, но счастливым — впервые. С вечера и до самой поздней ночи, чуть ли не до рассвета Чонгук, Юнги, Намджун и многие военачальники Чонгука празднуют. Всего человек сорок сидели в тронном зале за огромным нескончаемым столом, остальные войны, кто вернулся к семьям, кто в родные деревни, кто остался и на улице едят, пьют вино и танцуют. Торжество будет проходить два дня и за эти дни воины вдоволь отдохнут от войны. Горожане по традиции будут нести к замку лакомства и вкуснейшие блюда. На круглых столах во дворе уже зажаренные ягнята, баранина, огромные туши на кострах до сих пор и до самого утра будут печься, вино из бочек рекой льётся. Горожане приходят к замку, войнам честь отдают, обнимают, говорят спасибо за службу, за выигранную войну. Музыка из самодельных гитар льётся в руках уличных музыкантов, они песни на ходу сочиняют, кто уже танцует, а кто-то с огромным грузом в душе пьянству отдаётся, не смея забывать о погибших на поле боя друзей, товарищей. Чонгук, а рядом с ним по правую руку Юнги сидит, наслаждается праздником, блюдами изысканными, которые не успевают доедать, как новые приносят. Стол буквально ломится от блюд, а на заднем фоне играют специально приглашённые музыканты, они красиво на скрипках и арфах играют, не громко, а тихо, создавая приятную атмосферу уютного вечера. Они много пьют, Чонгук следит, чтобы Юнги много не выпил, приобнимает его, поправляет волосы, а омега счастьем светиться будто бы изнутри, только маячка на груди не хватает. Омега много смеётся, рассказывает полным мужчинам о своём родном королевстве, о лете, которое он никогда не любил, но любил летние вечера, с ветерком, который разносил запах травы и кедра по поместью. Юнги с таким воодушевлением рассказывает про свой родной дом и лето, что Чонгук задумывается, наверное, хорошо не быть королём, хорошо войны не вести и кровь не пускать, хорошо жить спокойно, где-то на краю света, в богом забытой деревушке, рядом со своим омегой. Наверное, это было бы хорошо. Но он король и снять корону, увы, не сможет, потому что она вросла в его кожу. Почти на рассвете, Юнги, извинившись перед всеми, решает пойти лечь спать, выдержанное вино слегка затуманило его голову, Чонгук, извинившись следом за Юнги, хватает омегу на руки и несёт в его спальню, понимая, что ему плохо. Все присутствующие наперебой стали уверять короля и его жениха, что всё хорошо и они могут идти. Чонгук под недовольные возгласы Юнги, закрывает шторы в его спальне, не позволяя утренним лучам проникнуть в его комнату, кутает омегу в одеяло и ложится рядом, обнимая уже почти посапывающий комочек в его руках. Пока Юнги тихо сопит Чонгуку в шею, альфа нежно губами касается его лба, щёк, губ, обдаёт горячим дыханием его лицо, с огромной любовью в глазах его лицо разглядывает, а в сердце его небывалый огонь с большой силой возгорается. Чонгуку бы заснуть, но не выходит. Все его мысли где-то там, далеко, его звериная сущность лишь на омегу смотрит, не замечая бури вокруг себя.

***

Прошло уже две недели, как Чонгук вернулся с войны. Праздник закончен, погибшие помянуты, все жители и обитатели замка вернулись к своим обязанностям. Скоро грядёт великое событие — свадьба короля. Поэтому потихоньку ведутся подготовки к пышному празднеству. Юнги и Чонгук сидят на софе у камина поздним вечером, холод в этот день невероятно был свиреп, а сильный ветер валил многолетние деревья, словно спички ломал. Лёжа на Чонгуке, Юнги почти засыпал, альфа зачитывал омеге список приглашённых гостей, которых Юнги фактически и не знал, и попутно поглаживал его спину, проходясь по позвонкам, скрытыми за лёгкой шелковой сорочкой бордового цвета. — Их не надо, — тихонько возмущался Юнги, когда Чонгук зачитал семейства Тхан, которых Юнги помнил ещё с ранних лет, как очень омерзительных и лицемерных людей. — Хорошо, — улыбается Чонгук, вычёркивая их из списка. — Чонгук, — грустно произносит Юнги, не поднимая глаз, всё так же лежит на груди альфы. — Да, любимый? — Мои родители… — вспоминает последнюю встречу Чонгука с его родителями. — Я уже отправил им письмо с моими извинениями, подробно описал свою любовь к тебе и в добавок к моему письму дюжину лошадей, немного жемчуга, золота, и ты говорил, что твой папа любит бархат, и немного бархата, — не договаривает альфа, он отправил родителям Юнги чересчур много подарков, пытаясь хоть как-то попросить прощения у своих будущих свёкров. Юнги заливисто начинает смеяться, потому что знает, как его папа падок на побрякушки и насколько его отец отходчив, даже если будущий супруг сына пытался его убить, отец всё простит, увидя подарки. Чонгук не в состоянии скрыть счастливую улыбку на его лице и лишь крепче обнимает омегу, переворачивает его, меняясь положением и весом своего тела прижимает к софе, поглаживая острый подбородок Мина, оттягивает нижнюю губу, затуманено смотрит на его сладкие губы и целует, нежно, медленно, затем страстно. И в который раз Чонгук приказывает себе остановиться, иначе съест омегу.

***

Юно довольно-таки хитрый и умелый боец. Он сильнее многих альф своей смекалкой, хитростью, желанием жить. Юно от природы прекрасен, мягкие черты лица, словно у ребёнка, острые ключицы, скулы, немного худощавое телосложение, но тем не менее, изгибы тела заставляют многих альфа обращать на него внимания, а омег завидовать. Юно глуп и умён одновременно. Омега неразборчив в правилах и нормах жизни. Его жизненные позиции для многих людей грязные, неправильные, плохие, но для него они вернее всех остальных. Юно подсознательно понимает, что гореть ему в аду за все совершённые им хитросплетения, приведшие к смерти невинных людей. Сентиментальная малая доля его сердца свербит и колет, но он её успешно заглушает. Он прикусывает язык, ногтями расцарапывает своё тело, заглушает боль. Ад, через который заставили его пройти, воскресил его. Теперь он несокрушим. Фактически. Ему помогают его мечты не сломаться с треском. Ранним утром, когда все спят, он проходится по спящему замку, прикасается к позолоченным статуеткам, к картинам, плотным атласным шторам из нитей серебра и золота, он столы дубовые трогает, пальцами по всем излишкам проводится, представляя, что это всё его, что он повелитель этого замка, что он повелевает никчёмными жизнями, распоряжается людьми, пользуется, а затем безжалостно убивает, как его когда-то убивали, морально добивали, насиловали. Он считает себя обязанным Сокджину, не только из-за истинности, он обязан ему жизнью. Сокджин обещал Юно всё, что он только пожелает, в обмен Юно должен был стать его крысой, который смог бы разрушать королевства изнутри. Юно это нравится, нравится убивать, добивать, плести интриги, невиновных подставлять, клеветать. Он это чертовски любит. У Юно кровь во рту убитых его рукою, а он смеётся, кровь размазывает по лицу, шее, телу, он смеётся громко и безумно. Юно безумен и паршив. Но нет его вины в том, что он стал таким… морально опороченным, омерзительным, коварным. Он лишь пешка в огромной войне против мира, с которым сражается Сокджин, такой же морально подбитый жизнью, но воскрешённый тяжёлым роком он несёт лишь смерть и разрушения, находя в этом своё удовольствие, эйфорию, счастье. Юно — главная стрела Сокджина. Главная плешивая собака, которая до последнего будет за хозяином идти, даже если хозяин будет гнать и бить. Сокджин научил Юно всему, научил втираться в доверие, лгать, быть эгоистичным и жадным. Сокджин в последней схватке с Чонгуком восседал в шатре в другом конце королевства. Вместо него на поле боя была пешка, актёр, который пал во имя лучшего будущего под покровительством Сокджина. Он нападёт неожиданно, когда ночь будет особенна темна, без звёзд и луны, и только факелы с алым пламенем будут разрушать веками стоящий замок, Сокджин камня на камне не оставит, чтобы на месте замка, на черепах и трупах свои владения возвести и на свою голову корону надеть, придворными псами и услужливыми червями себя окружить. Сокджин уже собирает войска, деньгами их тёмные души развращает, дурманящим вином поит, о Чонгуке легенды рассказывает, доказывает, что такому правителю не быть у власти, что корона ему ни к чему. А они верят, мечи протирают, ненавистью сталь кормят, руки их трясутся, просят успокоения в смерти короля. Он нападёт на Чонгука, когда тот будет мирно спасть в своей постели, чувствуя себя непобеждённым, Чонгук встретится впервые с ним, прекрасным, словно смерть, хитрым и изворотливым, словно змея и жестоким, словно палач. А пока, пусть Чонгук спит спокойно, пусть есть и пьёт, пусть счастьем упивается, пока может, пусть впитывает в себя жизнь, чтобы Сокджин смог из него всё это выпустить, острым лезвием его грудную клетку вскрыть и сердце вырвать, приговаривая при этом, что королю не свойственно иметь сердце, коего у Сокджина и не было никогда. Но пока, Юно начинает свою игру, он медленно будет добивать Чонгука, лишая его омеги, разрушая почву под ногами, заменяя болотом, но последний удар нанесёт Сокджин, забирая последнее дыхание себе.

***

Юно выжидал момент, покорно выполнял свою работу в замке, ходил за Юнги кругами, наблюдал исподтишка за счастьем короля и его омеги, запоминал, слышал и слушал. Он покорно выжидал, когда Чонгук с Юнги под руку провожали короля Намджуна домой, в его родное королевство, он в стороне в глубоком поклоне стоял, но уши навострив, он знал, что счастью недолго быть, ибо в его руке чума, которую он будет сеять своим словом. Юнги уехал с многочисленной охраной в город, выбирать принадлежности для свадьбы, ленты, цветы, разноцветные камни для его свадебного букета. Юно вступает в войну, о которой никто не ведает. Омега ухмылку не скрывает, за собой ведёт полных поваров господской кухни, приговаривает им, что они славное дело делают, спасают короля от коварного и бесчестного омеги. Его лицо приобретает звериный оскал, в нём просыпается кровожадность и довольство собой. Попросив аудиенции у короля, Юно проходит в его кабинет, за столом Чонгук сидит, бумаги просматривает, свободную рубаху тёмную на себе, которая неряшливо свисает, не поправляет, на омегу перед собой с несколькими слугами сзади даже не смотрит. — Господин, — почти невинным голоском Юно молвит. А в глазах пламя возгорается. Чонгук лишь махает рукой, прося перейти к главному, зачем им потребовалась срочная аудиенция короля. — Великий наш король, не гневайтесь, — также безропотно молвит Юно, опустив глаза к полу. — Мы стали невольными свидетелями ужасной сцены и мы не праве от вас скрывать столь ужасающую информацию, великий наш король, не гневайтесь на нас, покорных ваших слуг, — Чонгук начинает злиться, он отложил бумаги на стол, исподлобья на омег и бет глядит. — Какой сцены? — устало спрашивает альфа, виски массирует. — Господин, — на колени падает Юно, руки в молитвенном жесте пред собой сложил. — Ваш омега, которого вы желаете своим супругом сделать, — не договаривает Юно. — Вы можете про меня любые слова говорить, но честь моего омеги я не позволю порочить, — стальным голосом своё слово поперёк вставляет. — Если вы где-то какие-то слухи услышали, так подавитесь ими, не смейте мне, крысы, каждое слово о моём омеге доносить. — Ваш омега с господином Намджуном в конюшне на рассвете, пока вы войну вели, они страсти крутили, в объятиях друга друга нежились, я сам это видел! Чонгук стол свой минует словно хищник, к Юно подходит в два шага, его за горло хватает, отчего омега землю под собой не чувствует, задыхается. — Я самолично твои глаза вырву, я заставляю тебя их сожрать, затем я тебя накормлю отбросами, ты сдохнешь как падаль. Что ты такое говоришь?! — не кричит Чонгук, но голос его в полупустой комнате громче крика изнемогающего. — Клянусь, г-г-господин, за мной свидетели, они тоже это видели, — хрипит Юно, хватаясь за руку Чонгука. Альфа откидывает легко омегу, тот шею протирает, на которой останутся следы от рук стальных. Он разъярённо подходит к бетам и омегам пожилым. — Вы тоже это видели? Отвечайте! — рычит альфа, а кулаки его чешутся, желают лжецов убить, предать огню, растерзать, лишь бы их рты не произносили то, что ломает его, что в землю мёртвую вгоняет. — Да, — еле слышно произносят они в унисон, переглядываясь безропотно. Врут, верят простодушные глупые люди в слово Юно, который клялся своей жизнью, что видел подлую измену омеги и друга короля. Чонгук пару минут в точку перед ним смотрит, он растворился в этой комнате. От него только зола и еле полыхающие искры горят. Глаза цвета ночи потухли, руки стальные стали трястись, а в душе проигранная война. — Этого не может быть, — тихо произносит Чонгук. — Но мы это видели, господин. Собственными глазами. Он врёт вам, любовь его пуста, как и сам он. — Убирайтесь! Прочь! — кричит он, всё вокруг себя разрушает, со стола всё скидывает, зеркало кулаком разбивает. Не хочет вспоминать, но вспоминает, как Юнги говорил ему когда-то — ненавижу, не хочет видеть, но взгляд полный боли и отчаяния омеги видит в первую их встречу. И Чонгук впускает в свой мозг червь сомнения, позволяет ему пробраться в глубь, позволяет ему убивать альфу изнутри. Чонгук словно на киноплёнке перематывает всё обратно, пересматривает, будто старый фильм. Вполне логично, что омега мог ему отомстить за всё, что он натворил, за все те безумства Чонгука, который поставил омегу перед выбором — или замужество, или смерть его родителей. На что он вообще надеялся? Надеялся на счастливый конец, на великую любовь, взаимность с его стороны? Глупец. Чонгук мечется словно раненный зверь, он проклинает себя, королевство, свою корону, своего некогда бывшего друга. Ведь Чонгук сам позволил Намджуну быть рядом со своим омегой, позволил перед Намджуном обнажить душу, свою слабую сторону показать. Из него рык из глубин души прорывается, его сущность ранена, истерзана, она воет, в угол забилась, после когти свои начинает вырывать клыками, об стенки грудины точить, делиться болью. Его предали. Самые родные люди. Единственные, за кого альфа глотки рвал и кому безгранично доверял. Его лучший друг Намджун и его омега, который искусно перед ним в любовь играл. Чонгуку бы стереть с лица земли своё существование, ему бы забыть себя в вине и омегах, ему бы потуже ремни затянуть и сравнять с землёй весь мир, чтобы не помнить цвет его глаз и нежность его рук, ему бы стать незрячим, ног и рук бы лишиться, потому что к нему ноги идти будут, а руки к его облику тянуться. Ему бы себя обескровить, как тушу, лишить жизни, но Юнги уже его опередил. А ведь смерть ему говорила, что омега будет его убивать медленно, заставит страдать, но альфа не верил, предпочитал слушать лишь сердце, которое твердило без раздумий — он твой. Загнан в угол, теперь сидит на холодном мраморе вдали от света и королевского в нём нет ничего. В нём лишь боль, огромная, необъятная, непосильная, от которой век избавляться, но каждую ночь отголоски находить. Уже слишком поздно, — думает Чонгук. Слишком поздно. Он уже впустил в себя Юнги, позволил тому поселиться между рёбер, хозяйствовать, свои правила устанавливать, перестроил и перекроил умело иглой альфу, как удобно ему было, в безжизненное тело вдохнул счастье, а сейчас обратно забирает, рвёт на части, ухмыляется, вдали сидит, радуется, что он выиграл, пресёк на корню то, что только вот вот разгорелось неистовым пламенем. Чонгуку не было больно, когда ему раны без анестезии штопали, не было больно, когда свинец на спине раскалённый плоть разжигал и плавил, ему не было больно лежать избитым в детстве на земле, харкаться кровью и еле дышать от боли, ему не было больно. Он после всего этого лишь сильнее становился. Вновь и вновь ставал с колен, а руки огрубевшие с силой меч держали. Но эта боль, которую ему Юнги и Намджун на подносе золотом преподнесли — о, она в сто крат сильнее. Потому что она медленно пожирает, заставляет сгорбиться, к земле примкнуть, она горечью и скорбью горло душит, отчего альфа готов на коленях умолять богов, дьяволов, судьбу, жизнь и смерть, лишь бы они избавили его от боли лишь бы лишили его разума, память бы стёрли, чтобы не помнить того самого, истинного. С лицом ангела, а под маской убийца кроется, который особый вид боли распространяет, не дарит быструю смерть, а сначала заставляет счастьем упиваться, а после нож в спину, не вынимая, до самого сердца. И Чонгук в глаза напротив смотрит, ищет повода на шутку, обман, но не находит. Сопоставляет все за и против. И понимает, что омега мог и должен был это сделать. Ведь если Чонгук выбрал Юнги, то Юнги Чонгука не выбирал, он просто принял истязания судьбы, но сам в тайне от всех с альфой войну вёл, раскидывал острые иглы повсюду, чтобы однажды его на них же и кинуть. — Как же ты прекрасен, мой убийца, — горько Чонгук произносит, сидя в кромешной темноте, которая отныне для него родная.

***

Юнги воодушевлённый возвращается в замок, ведь он нашёл тот самый оттенок, который ему необходим для букета. Красные амаранты будут у него в руках, красивые цветы, свисающие вниз. Красный цвет — цвет любви и жизни. И Амаранты, что на языке цветов означает неумирающую любовь, о которых рассказывал ему бета Енджин. Юнги принял своё естество, прислушался к самому себе, к своему сердцу. Он забыл всё, что было с ним плохого, он стёр все плохие воспоминания о Чонгуке, ставя наперёд лишь хорошее. Он любит альфу, это то, что омега не может отрицать. Юнги выбрал жить в любви до конца своих дней руку об руку со своим личным демоном. Он будет его личным ангелом и его святыней. А альфа будет его личным грехом, станет его чёрным крылом, создавая идеальный баланс. Юнги поднимается по ступеням, нигде не находит Чонгука, желает с ним поделиться, рассказать о впечатлениях, посоветоваться насчёт свадьбы. Юно докладывает, что король у себя в кабинете и вслед омеге смотрит, подняв высоко голову с усмешкой злой. — Чонгук, Чонгук, ты где? — в тёмную комнату омега наощупь входит. — Почему здесь так темно? — недоумевает и поджигает свечу на столе. Юнги пугается. Чонгук сидит в кресле возле окна, на его лице задумчивость, оттенок печали, а морщинка между бровей тени отбрасывает на его лицо, делая для Юнги его более пугающим. Между ними пару минут висит неловкое молчание, Юнги прерывает его, первым к альфе подходит, а по телу неприятные холодные мурашки. Юнги ощущает гнев альфы на себе подкожно, но причину понять не может. — Чонгук, в чём дело? — он в шаге от альфы, уже руки к нему тянет. Чонгук с силой по рукам бьёт, отталкивает омегу. — Как ты посмел? — встаёт на ноги, а Юнги уже слёзы ладонью утирает, ничего не понимает и жутко боится. — Посмел что? О чём ты говоришь? — Не притворяйся, змея, — к нему подходит, за шею хватает одной рукой, к стене его бросает, двери за омегой запирает на ключ. Чонгук просит себя не вестись на правдоподобный страх, горькие слёзы омеги, просит не верить. — Чонгук, прошу, ты меня пугаешь, — алая лента с трясущихся рук омеги на землю падает. — Кто ты такой, чтобы со мной играть? С моими чувствами, как посмел ты, тварь, за моей спиной, словно грязная шлюха, по рукам ходить, а после, как ни в чём не бывало в моих руках засыпать. Я ошибся, ты не ангел, — его к стене придавливает, после демонстративно руки об себя вытирает, словно от грязи. — Ты змея, жалкая, уродливая. Я, по сравнению с тобой, чист, — истерически смеётся Чонгук. — Что на тебя нашло, — даёт волю слезам омега, не узнает того, кого всем сердцем полюбил. — Да, я ненавидел тебя, но всем сердцем полюбил, — искренне произносит искусанными в кровь губами. И для Чонгука это срабатывает как красная тряпка для быка. Он верит в первую часть предложения, верит, что омега ненавидит его, но в любовь не верит. Чонгук хватает омегу за горло, отбрасывает омегу на холодный мрамор, топит в себе жалость и совесть. Не реагирует на слёзы и крики омеги под собой, лишь с силой держит его голову, придавливая к полу, а второй рукой свои штаны спускает. Он не слышит ничего, когда долго и жестоко Юнги насилует. Без смазки, до крови, до упора. Перед альфой лишь чёрная пелена и ядовитый туман в лёгких. Он насилует Юнги даже тогда, когда тот отключился от боли и шока, продолжает терзать тело того, кому обещал брачной ночи дождаться. Кончив в омегу, Чонгук лишь окидывает взглядом комнату, растерзанное тело на холодном полу без сознания и, пошатываясь, выходит из кабинета. Довольный собой Юно выходит из-за тёмного угла, сложив руки крест накрест, он уходит, мысленно себе аплодирует, уже могилу омеге роет и Чонгуку вторую корону надевает, корону глупости.

***

Юнги так лежит ещё пару часов. Он давно пришёл в сознание, но отказывается вставать, отказывается собирать себя по частицам, соединять заново осколки, в которые превратил его Чонгук. Плачь давно стих, но душа растерзанная до сих пор скулит и воет, не желает верить в то, что с ним произошло. В голове до сих пор на автопилоте слова Чонгука звучат — ты змея, жалкая, уродливая. А Юнги не понимает — за что? Почему я? Что я сделал? Его уже не заботят эти вопросы. Он не желает разбираться в ситуации, что-то доказывать альфе, ему уже ничего не надо. Он просто хочет умереть. Тихой и спокойной смертью, жизнь перед ним обманно крутилась, счастьем сорила, с омегой делилась, а в тот же миг она его на колени поставила, сделала его любимого личным насильником. Юнги хрипит от боли, переворачивается на спину, смотрит в кромешную темноту перед собой, улыбается, а его губы кровоточат, по лицу стекает алая кровь, из-за того, что омега прикусил язык, желая физической болью заглушить душевную. Ему не было больно, когда альфа без смазки резко и грубо в него вошёл, разрывая всё внутри, ему не было больно, когда он за шею его схватил и к стене словно тряпичную куклу отбросил. Но ему было больно видеть ненависть в глазах напротив и грубость в любимых руках. Юнги не ненавидит его, он ненавидит себя. Что поверил в мимолётное счастье и искреннюю любовь, о которой всю жизнь мечтал. Вот она — она перед ним. Любовь. Только это не та, которая вместе до конца. А та, которая как паразит, глист, клещ, в тебя впивается и высасывает все силы, заражает обессиленное тело, на месте укуса гниющие раны оставляет, которые позже всю плоть поражают. Юнги улыбается, представляет, что рядом с ним смерть стоит, к себе зовёт, а Юнги бы и с радостью свою ладонь в её костлявую руку вложил, пошёл бы за ней, в обмен на то, что она стёрла бы все воспоминания об альфе, о его кровавом короле, который за него на арене боролся, обещал войной пойти на его королевство, если Юнги его омегой не станет. Но смерть не стоит возле него, руку к нему не протягивает, а кровь на его лице уже высохла и неприятно кожу стягивает. — Как же ты прекрасен, мой убийца, — с улыбкой произносит Юнги и в последний раз себе позволяет плакать.

***

Юнги в тот же день сбегает. По лабиринту, о котором знал только Чонгук и который вёл за пределы королевства. Об этом лабиринте Чонгук рассказал Юнги когда-то на случай, если с ним что-то случится, если в замок враги придут. Юнги, кое-как подняв свои остатки гордости и желания к жизни с земли, поплёлся поздней ночью к лабиринту, минуя ненавистные комнаты и лестницы. Он накинул на себя старое пальто, он не взял с собой никаких вещей, лишь пару золотых монет, чтобы добраться к родной земле. Слёзы высохли, а тело напоминало, что смерть не так уж и страшна, жить с ненавистью к своему истинному — страшно. Он медленно шёл по тёмному лабиринту, спотыкаясь и падая на землю, затем снова поднимался и пробирался по запыленной и еле видимой дороге. Наконец, выйдя из лабиринта, он обернулся и в последний раз посмотрел на замок, который казался не таким уж и большим с его поля зрения. Он был где-то там вдали, могучий и неприступный возвышался к небу, солнце медленно поднималось, озаряя утренними лучами уставшую душу омеги, он припал к земле и обещал себе никогда и ни за что не возвращаться к этому замку, обещал себе ноги сломать, но в этот проклятый замок, где его надвое сломали, он никогда не вернётся. Он шёл вперёд, сквозь зыбучие кустарники и колючие ветки, он прорывался сквозь холод и мороз, ветер и бури, он оставил где-то там позади своё сердце в руках его личного убийцы. В королевстве Стали больше никогда не взойдёт солнце.