Пламенное небо

Тишина скорби… подобралась неслышно. Как грозовое облако, скрывшееся за высоким пиком горы, чтобы в момент наибольшей слабости выглянуть… и снизойти. Жэчхи внимал. Внимал своим внутренним звукам, онемению своих инстинктов. Его волос нежно касались пальцы, способные раздавить горло, его гладили мягкие теплые ладони, способные, сжавшись в кулак, пробить человеку грудную клетку. Или не человеку. Замерев застыв в её касаниях, Жэчхи внимал… тишине, полог которой опрокинулся на него, как мягко упал и пояс-оби, которым снималась влага с его черных угольных волос. Жэчхи… вспоминал. Тишина стала звуками, звуки — музыкой. И он вспоминал… бойню, ревущую криками монстров ночи, вспоминал грозовые облака и молнии, ниспосылаемые точно стрелы. Белые яркие молнии… падающие как копья с рук всадника, оседлавшего сами небеса. То был день… последней битвы за влияние над японскими небесами, а на деле… страшной Революции, похоронившей под собой не одну жизнь. Ревущие крики тяжеловесной бойни, яркие вспышки молний… и огонь поглотивший своим жаром небо, облака… и три сердца. Три сердца… три. Три юноши, что должны стать мужчинами, все три — огонь. И двое… которые схватившись точно дикие звери ревели и метались среди ниспадающих на небесную землю молний, гремели и звенели ударами мечей, жестокие, кровожадные взгляды впив в глаза друг друга. Огонь… поглотил всё. Огонь… всё под собой и похоронил. Три сердца… и двое, что сражались насмерть. Жэчхи открыл глаза. Ему… так показалось. Но на деле их открыл не он… а она. Щеки змея коснулась другая щека и мягкими движением скользнув, Ямамото оказалась так близко… а он не смог открыть глаза, погруженный в блаженство ночи, подаренной опущенными веками. И всё же… в этом блаженстве он увидел то, что было… сумасшествием. Ему никогда не забыть этот образ: приоткрытый рот, медленно откидывающаяся голова… и экстатическое движение глаз вверх, так, что радужка почти скрылась. Но это было не наслаждение. Это был… восторг смерти. — Ты помнишь благородную поступь короля леса? — голос Ямамото осторожно, но так мягко лился ему в уши. — Поступь оленя с тяжеловесными рогами среди пышности кустарников и зеленой, опущенной до самой земли листвы. Мягкая трава, делающая шаги бесшумными, пение птиц у водограя, шум наземного ручья… Жэчхи не открывал глаз. Преследуя тот экстатический образ, он и сам слегка закинул голову, чувствуя себя телом, желающим примеряться с тенью, образ которой он навеки запечатлел. — Верные волки, ведущие охоту в стае, — продолжала она, — теплая весна, сменяющаяся жарким летом. Сладкие плоды и таяние горьких разочарований. Мир, который мы так хорошо знаем… Казалось, она его причаровывала. Тепло её щеки будто прошло ему под кожу, он ощущал движение её губ, пока слуха касались слова. Её руки скрестились у него на груди, обняв… заключив в свои объятия. Теперь уже сама Ямамото закрыла глаза, блаженно выдохнув теплое дыхание из своей груди. — Ты так красив, — казалось с отчаянием прошептала она, — мне немыслимо, как я могла игнорировать это прежде… Редкий эпизод, который, начавшись волшебством, обычно заканчивался на тяжелой ноте. Действительно… немыслимо. Поднимаясь по ступеням дворца, Ямамото шла и воспоминания следовали за ней. Её сердцу было неспокойно, однако когда оно вообще было в покое? С тех пор, как открылись глаза… покой стал видится чем-то фантомным, едва ли не выдуманным. Вещью, которая не была вписана в уклад самого тебя, в твою собственную душу, в твое личное существование. И хотя она делила мир вместе с другими тварями, однако некоторые вещи всё же разделить с ними не могла. Как странно… мир один, но вот проживаем мы его так по-разному. — Что это тут у нас за движение? — когда поднявшись она вошла в открытые ворота, то колокольчики смущенного смеха тут же поднявшиеся из уст наложниц, как раз шествующих к выходу, коснулись её слуха, но прежде её глаз коснулось их шествие. — Юные девы, неужто наконец вы покидаете это гнездо разврата? Лишь завидев её девушки тут же заалели и принялись прикрывать нижнюю часть лица длинным рукавом, стремясь спрятать от неё румянец и улыбки. А она, которая никогда мимо такого не пройдет, полетела в это рой точно бабочка к цветнику, спеша затеряться в нем, даже сказать потеряться. — Неужто монстрятине не удалось вас хорошенько спрятать от меня? — она стала с ними заигрывать, дергая их за шелковые пояса их нарядов. — Или Вэнь Жохань решил больше не прятать от меня свой гарем? Таки радостная весть однако. Девушки снова издали смешки, но тем не менее поспешили прочь. Их ждала купальня, а такое дело никто пропускать не в силах, тем более учитывая то, как выглядели и чем располагали женские купальни во дворце могущественного Магистра. Но одна девушка всё же задержалась. Молоденькая, ниже всех ростом, она сама кинулась Ямамото в объятия и поспешила к её губам. Однако та не спешила ответить на столь жаждущий зов. — Когда вы уже ко мне придете? — взмолилась она. — Я не могу забыть нашу ночь. — Ты про ту, когда столь щедро оросила меня золотым дождем? — усмехнулась Ямамото. — Девочка, если бы к этому всему ты была бы еще невинной, тебе бы совсем не повезло меня в такое затянуть. — Но это было выше моих сил! — запричитала она. — И я сама не знала, что так могу, я… — Прекрасная очаровательная кувшинка, потекшая в моих руках, — жаром опалило у самого уха юной девушки. — Иди, натрись как следует маслами. Я приду… сегодня. Девушка заалела до кончиков ушей и, пошатнувшись, едва разбрела дорогу, передвигая ставшими ватными ноги. До их встречи она не замечала у себя таких наклонностей, впрочем и сейчас не замечала, но… эта женщина была всецелым исключением. После того, как провела с ней ночь, юная девица, наконец-то познавшая все радости тела, которые, как оказалось, щедро могло ей дать, попав в надёжные руки, уже не могла выбросить эту женщину из головы. Высокая, пышногрудая, умелая… ради такой и стоило забыть о всех мужчинах мира, ради такой одной и единственной можно было упасть на колени перед женщиной и умолять её о любви, взывая и воздыхая, пока жаркие поцелуи покрывали её руки. Для Ямамото такие связи были обычным делом. Можно сказать, в них она утоляла жажду, хотя это тоже было лишь иллюзией. Что-то вроде миража, радость от которого испытываешь, пока к нему бежишь. Однако мираж рассеивается, а пустыня остается. Как и горечь осознания реальности и самообмана. Но были вещи, которые по определению не могли быть самообманом. И эти мысли стерли с лица Ямамото всяческий намек на праздное блаженство, столь ненадолго посетившее её при виде юных куртизанок. Разумеется таким самообманом не мог быть… демон, и что самое страшное — его власть над сердцем Сюэ Яна. К которой он, как ни странно, почти не прикладывал сил. Юноша был молод, юноша был пылким, его любовь, сама способность любви, была выстрадана и вымучена. И он желал большего. Ямамото понимала это. Как понимала и то, что пусть и вдали, но уже грохочет приближение чего-то, что способно разверзнуть небеса и воззвать к битве, равной которой не было и не будет никогда. В этих мыслях её и застал взгляд темных глаз, невидимо и неслышно подкравшихся к быстро идущей женщине. Она прошла мимо него, почти прошла… и лишь мгновение позднее замерла, наконец-то заметив сеть того взгляда, которая немедленно поймала её. Чжи Шу сидел на каменном выступе и смотрел через широкое оконное отверстие на далекие горы. Он был бледен, а черная одежда лишь подчеркивала этот контраст. В волосах демона Ямамото заметила несколько прядей седых волос. Но вот она моргнула — и пряди исчезли. Она поняла, что это была магия сокрытия и отвода глаз, но раз ей всё же удалось увидеть седину, значит магия была нестабильной. — Приветствую, — она учтиво сложила руки и поклонилась. — Прошу прощения, что не… заметила. — Ты прямо как неродная, — он странно сузил взгляд. — Что за уставные речи я слышу? Это ведь не прием, лишь встретились в коридорах. — А что вы здесь делаете? — А ты зачем здесь идешь? — Я? — удивилась Ямамото. — Я мирно шествовала в свою подсобку, которую вы, любезнейший, любезно мне выделили в качестве спального места. — Кажется, твое спальное место теперь занято. — Ну… я содержу небольшой птичий зверинец, что тут такого? — Я знаю, — он мягко кивнул, — но вовсе не о птицах речь. Взгляд Ямамото стал больше, а затем она со всех ног кинулась в свою «спальню». Когда она добежала и распахнула двери, ей в лицо, громко кудахтая, буквально прыгнула курица, а павлины, запрыгнувшие на полки, стянули свои хвосты. Вместе с курицей наружу хлынули перья, на полу был кошмар, всё было перевернуто. Кукабарра съежилась в углу, но самый кошмар поджидал, когда Ямамото добралась до корзинки: в ней всего пару дней назалд вылупились ярко-желтые циплятка. Но теперь их не было. Вместо них, притаившись под кроватью, был кто-то, у кого не было век и кто уставился на женщину. — Похоже, с подружкой сегодня увидеться не получится, — голос за спиной прозвучал без какой-либо интонации, однако не уловить в нем довольно колючий холод было бы довольно досадным упущением. Ямамото не оборачивалась. Она внимательным, но не удивленным взглядом смотрела на темную полоску под кроватью, откуда на неё взирали два вертикальных огонька. Женщина не двигалась. Тогда между этими огоньками наружу показалось гибкое раздвоенное жало, которое, вкусив воздуха и тем самым осязав возможную опасность в пространстве, шевельнулось и не слишком быстро выползло. Это была змея… черная ядовитая мамба, ангел смерти на своей родине — в пустыне. Змея, извиваясь красивыми волнами, проползла мимо женщины и вскоре окольцевала опущенную к ней руку, мгновенно пробравшись под рукав и оплетя своим телом крепкие мускулы, что были выше локтя. Ямамото поднялась и спокойно обернулась к Чжи Шу. — Очаровательные эти черные мамбы, не находишь? — всё так же спокойно продолжал демон. Змея, притаившаяся на его руке, не двигалась, всей своей любовью, выражающейся в силе захвата, оплетя его руку, прижимаясь к ней настойчиво, но учтиво. — Их яд так силен, что и палочка благовоний не успеет догореть, а человеку уже понадобится духовный проводник на тот свет. Потому что этот яд настолько выжигает разум, что душа, оказавшись в такой агонии, слепнет и глохнет. Ямамото слушала и не отвечала. Её взгляд был задержан на демоне. Он был одет во всё черное, такие же черные волосы были распущены и казались даже длиннее, чем обычно. Белая кожа лица выглядела изящно, как никем не тронутый фарфор, спрятанный за алмазным стеклом, пробить которое не сможет ни меч, ни стрела. В свою очередь замолчал и демон. Птицы в комнате Ямамото притихли, однако ничто не могло унять их страха, который проявлялся в бешеном стуке сердец и излишнем адреналине, который, собственно, хорошо улавливала змея, покоящаяся живым украшением на правице своего покровителя. — Это предупреждение? — наконец-то заговорила Ямамото. — Или вызов? Из всех птиц, находящихся в комнате, черная мамба убила лишь… детей, по сути, ведь это были новорожденные цыплята. И то, что убила их именно змея, не могло не вызвать в душе Ямамото острое ощущение совсем нескрываемой угрозы. Змея убила детей. Змея. Детей. Она понимала, на кого это намек. — Он совершенно безвреден для этого могущественного господина, — она старалась говорить спокойно и легко… насколько это было возможно в столь напряженной ситуации. — И я с ним не якшаюсь, если что… так, развлекаюсь. — С мужчиной? — слегка иронично прозвучал голос демона, отчего немного выгнулась его изящная бровь. — Да какой он мужчина? — попыталась отшутиться Ямамото. — Так… ребенок. — Весьма серьезный ребёнок, — с неким довольством, словно признавая чужие таланты, отозвался демон. Змея с его руки переползла на плечо, затем обогнула затылок и в итоге свернулась полукольцом, примостив свою продолговатую головку на левой ключице демона. Тот слегка вальяжно поднял руку, кончиками пальцев лаская опасного хищника. То, как двигалась его пальцы… Ямамото не могла отвести от этого глаз. Но не из-за любования. Её спина… слегка покрылась потом, когда пальцы Чжи Шу поглаживали голову змеи. Потому что… Змея не успела опомниться, когда пальцы, что всего мгновения назад ласкали её, вдруг крепко сжались на её горле. На самом деле со взгляда на руку, на которой даже не вздулись вены, захват вовсе не был так силен, однако змея ощущала это неимоверно трагично. Всего пара мгновений — и огонь в продолговатых зрачках погас, а само тело утратило гибкость, раскрутившись. Не отнимая взгляда от Ямамото, Чжи Шу одним движением стащил с шеи мертвое тело, точно пояс выдергивал, и грубо бросил вперед, почти под ноги застывшей женщины. Та опустила взгляд на тело, видя дохлые и потухшие глаза черной змеи, после чего снова подняла взгляд на демона. — Мы с тобой довольно похожи, — уголки губ едва-едва приподнялись в мрачноватой улыбке. — Мы живем, кого-то любя… живем, кого-то похоронив. Ямамото молчала. Её сердце всем своим биением было устремлено к лежащей на каменном полу змее, мертвой змее. Даже не намек, а весьма очевидная… угроза. — Ты сумела всех защитить из тех, кого любила? — спросил демон. Ямамото молчала. — Это даже звучит дерзко, — наконец-то прозвучал её голос, и взгляд её поднялся к демону. — Любить. — А-а, — губы Чжи Шу растянулись чуть шире. — Как хорошо сказано. Размышляя над чем-то, Чжи Шу замолчал, его чуть тускловатые глаза были на чём угодно, только не на том, что было в этйо комнате. Демон смотрел внутрь себя. — Будешь ли ты со мной, Яма? — он снова поднял на неё взгляд. — Как и условились — в безграничной верности и преданности принципам… моих желаний. Ямамото молчала. Но не потому что сомневалась с ответом. Пристально всматриваясь в глубину этой бездны, она пыталась понять те волнения, которые сотрясли её дно. Потому что, исходя из этого разговора, на поверхность поднималось что-то… опасное. Очень старое и очень опасное. — Смотря на тебя, мне иногда вспоминается былое, — сказал демон. — Минхэй… была молода, хоть и не глупа, и каждое её размышление было для меня словно пахнущий весенней листвой глоток воздуха, освежающий и наполняющий до краев. Не скажу, что так уж приятно это признавать но до сих пор единственным среди людей, с кем я по-настоящему смог разделить свои чувства, остается Лань Чжанфэй. Он был человеком света, но при этом взор его не туманил этот свет, он открыто и незамутненно смотрел на тьму вещей. Ему было несвойственно осуждение, а потому он мало чего боялся, ибо большую часть всего понимал. Люди ведь обычно боятся того чего не понимают. Даже если Лань Чжанфэй не понимал, он не стремился озлобится на это, он сразу же пытался понять. В разговоре с ним я чувствовал себя так свободно. Мы действительно могли стать друзьями, и кто знает, быть может исход мог быть и другой. — Почему ты вспомнил о них? — голос Ямамото звучал в том тоне, который подразумевал статус их беседы, как на равных. — Потому что… — медленно продолжил Чжи Шу, — я не понимаю, почему подле меня нет этих людей. Почему… — он снова затормозил, — я хоть и вижу мужчину и женщину подле своей правицы и левицы, однако… эти люди мне совершенно незнакомы. — Он слегка нахмурился, словно ребенок, который вспомнил о чем-то, что держал в руках, а теперь… его руки пусты. — Где сливовые сады и запах лилий, где… дунсяо, на которой играл мой единственный, среди череды этих объятых пламенем жизней, друг. Где… — голос его снова замедиллся, — весна моей жизни, где Сяо-ми, который любил меня настолько… и которого я тоже любил. Единственного и первого, кого так сильно любил. Мой дорогой брат, мой малыш Сяо-ми, так противящийся тому, чтобы умирать… ибо наша разлука обещала ему любой мир, любую жизнь… но без меня. Казалось, он готов гореть в моем аду вечно, лишь бы не разлучаться со мной. Сяо-ми… душа которого, чего Чжи Шу не знал, вернулась к нему… но не судьба была воссоединиться братьям уже не как братьям а как… отцу и сыну, что позволило бы разделить с Вэнь Чжанфэеем вечность его «земли огненной». Сяо-ми не побоялся принять на себя этот ад… но по воле потомка их кровей, вынужден был принять ад еще больший. — Эти люди… — брови Чжи Шу нахмурились, — Лань Чжанфэй и Минхэй… Ямамото смотрела на демона. — Эти… — лицо демона исказил гнев, — выродки, предавшие мою душу и разбившие мне сердце. Эти… кости, данным давно гниющие в сырой земле. — Он поднял взгляд на Ямамото. — А теперь подле моей правицы ты… и «он». Ямамото очень хорошо понимала кто этот «он». — Сюэ Ян, — впервые в глазах демона промелькнула… жизнь. — Душа души моей, солнце закатных дней моих. Моя луна, мой светоч среди звезд, мой… мой. — Он надавил на это слово, обозначая им что-то такое, против чего если вдруг восстанешь, то тут же лишишься не просто жизни, а самой способности рождаться вновь. — Единственная любовь всей моей жизни, та любовь, которая… мое сердце, падшая ты сука. Ямамото даже не мигала. Всё в ней похолодело, однако ни один палец не дернулся от страха. — Ты здоров? — как можно тише и спокойней спросила она. — Чжанфэй… Демон скосил на неё взгляд. Ямамото осеклась, но не от страха. Всё её мускулы были напряжены, а нервы захихли в намерении уловить любое отклонение от той умеренности чувств, которые позволяют человеку не бросаться в бой. — Я ношу корону Феникса и женат на династии, — его взгляд был странным. — А тот, кто восседает на троне семьи… просто кукла, пока настоящий правитель находится в тени. — Это я… знаю, — Ямамото смотрела на него. — Но к чему ты клонишь? Люди перешептывались. Но ведь именно он носил Корону Феникса, что говорило о том, словно бы Вэнь Чжанфэй был женат на каждом представителе власти, а если еще точнее — то что не только с ним единолично разделялась власть а что он сам был сосредоточением этой власти, стоя в тени того, кого сам же выставил впереди себя. Как и его предшественники, Чжи Шу искал способ переродиться так, чтобы больше не воскресать. Одному из фениксов удалось переродиться водой, но это не отменяло факта вечной жизни. Просто в ней больше не было огня. Чжи Шу же искал жизни смертной, чтобы смерть была ему подвластна. Выбрать для себя подходящий сосуд было сложно, но еще сложнее было в нем переродиться. Сюэ Ян идеально ему подходил. У него было сильное тело с очень сложными духовными потоками и совершенствующийся Ци. — Ты хочешь… — осознание поглощало мысли Ямамото как приливная волна морские берега, — короновать Сюэ Яна? Короновать на власть? Гималайский монал, слишком заметный из-за металлического отлива синевы своих перьев, был замечен резко метнувшимися к нему глазами Чжи Шу. Эти танцующие в брачный период птицы знавали лишь язык любви и воплощали его в райском танце. Сравниться с ними и даже превзойти их в этом могли лишь… журавли. — Прекрасный, — Чжи Шу вытянул руку, и монал стал аккуратно подходить к нему. — Мой дивный, добрый, милый ангел, — Чжи Шу взял птицу на руки и облегченным вздохом прижал к своей груди. — Чжи Шу… — с таким же тихим выдохом позвала его Ямамото, чьи брови надломила… боль. Но Чжи Шу не отзывался. Закрыв глаза, он печально обнимал птицу чьи крылья отсвечивали синим металлом… и когда-то мир уже знал такие крылья, знал… ангела. Тогда Ямамото позвала его по-другому… имени. — Тенши… С резким выдохом Чжи Шу распахнул свои глаза, уставившись на женщину царящей в них тьмой. Ямамото молчала. Взгляд её источал боль. — Я знаю… — голос Чжи Шу плавал, как и, собственно, его сознание, будучее где угодно в этот момент, но не здесь и здесь одновременно. — Я всё знаю… Яма. — Ты болен… — прошептала Ямамотою. — И ослаблен. Тебе давно уже пора было сгореть. Монал в руках Чжи Шу забеспокоился. Пальцы демона, отреагировав на это, стали почти незаметно ласкать местечко скрепления между крыльями. Монал немного успокоился. — Ты не сможешь его защитить, если останешься так слаб… и уязвим, — голос Ямамото прозвучал с нажимом. В её голове всё еще бились слова «душа души моей». — Пламя в твоей груди… стынет. — Да, — всё с тем же медлительным выдохом едва улыбнулся Чжи Шу. — Стынет. Леденеет. — Ты не спрячешь его, — она посмотрела на его волосы. — Лед. — Белый лед на вершине горного хребта… — почти мечтательно произнес Чжи Шу. — Белый лед… и белый снег, неприкасаемым и чистым почивая вокруг Дворца Роз. Я обещал Сюэ Яну отвести его туда. — Вас просто убьют, — нахмурилась Ямамото. — Чьей дерзости, кроме моей, хватит, чтобы забраться туда? — спросил демон. — Ведь я… тень ангела. — Ты тень себя самого сейчас! — пламенно выдохнула она и голос женщины прозвучал с волнением и… болью. — Ты… — Пламя в моей груди так долго было застывшим… — медленно сказал Чжи Шу. — А сейчас… сейчас в нем только он. Он… он возродил меня, вдохнул душу в остатки моей души. И унял боль от потери близких, которых я осмелился любить. Меня… — он снова начал подвисать, — любил лишь один человек — мой брат, мой Сяо-ми. И Сюэ Ян… так на него похож. Такой же молодой, пылкий… красивый. Как же Сяо-ми страдал, когда я нашел для него жену, но как был горд, когда я взял на руки его ребенка, ведь он видел мое счастье. Я любил его детей больше, чем он сам… он, который видел не их — он видел только меня. Мой добрый, чистый, мой верный Сяо-ми. Где же стонет его душа сейчас, где плачут его глаза? Помнит ли он о разлуке со мной, как я помню боль от его смерти, что не утихает до сих пор. А Сюэ Ян… — взгляд Чжи Шу сделался странным, — кто же Сюэ Ян такой? Ямамото видела — Чжи Шу был нестабилен. И чем дальше… тем больше. Из мыслей женщины успело уйти даже та нисколько не прикрытая угроза, то предупреждение, которое Чжи Шу послал ей вместе со змеей, и что он выбрал именно змею… ну конечно же это указывало лишь на одного человека — на Жэчхи. Чжи Шу знал об их связи, возможно даже знал об их встречах. Не сказать, что Ямамото по глупости выдала себя в этом, она знала, что от внимательного и подозрительного Чжи Шу такое не укрыть… но как же сильно она хотела показать именно то, что она сама своей волей удерживает Жэчхи от приближения к Сюэ Яну. Но как знать, как растолковал их отношения этот опасный демон. В прошлый раз он скорее своей милостью, нежели какими-то другими чувствами, не убил Жэчхи. И, скорее всего, тут сыграла их с Сюэ Яном связь. Чжи Шу знал, что это Жэчхи был тем, кто спас Сюэ Яна от гибели, кто выходил его… и не давал выследить. Чжи Шу именно этому оказывал милость, однако её не хватило бы, если бы Жэчхи пошел на рожон. И вот тут-то и появляется Ямамото, одного присутствия которой хватает на то, чтобы словно второй стороной (первой был Чжи Шу) закрывать Сюэ Яна от опасностей и в принципе прятать его. Это же из-за неё Жэчхи так и не удалось приблизиться к Сюэ Яну, хотя он и жил в Безночном городе, ждал любой возможности… и не уходил. И Чжи Шу тоже это понимал. Понимал, что Ямамото намеренно не дает им встретиться, что она намеренно попадается этому древнему змею на глаза и всячески подбивает его немедленно покинуть Безночный город. Потому что Ямамото знала какая бездна раскроется в этом и без того адовом жерле, как и знала, и тем больше убеждалась кто станет тому причиной. Близилась великая война, это было неизбежно… Вэни жаждали безграничной власти и не собиралась её уступать, ведь это были люди, взращенные силой и силой добивающиеся того, чего хотят. А сердцем их силы… был коронованный Феникс и родоначальник этой ветки династии — Вэнь Чжанфэй. — В союзе с твоей возлюбленной сестрой ветка династии должна была изменить направление, — осторожно сказала Ямамото. Чжи Шу немного склонил голову, задумавшись. — Верно, — кивнул он. — У меня должен был быть сын… я намеревался переложить корону Феникса на свою сестру, тем самым открыто заняв трон. Нет-нет… этот трон занял бы мой сын и от него бы пошла совершенно иная династия. Да, я всё еще должен любить только её… но именно в своей любви к нему я нахожу величайшую свободу, на которую только и способно моё сердце, и перед этой любовью отступает даже проклятие моей крови. Мысли Чжи Шу снова унесли его в какие-то части его разума и памяти, которые, похоже, не давали ему покоя. — Что это, Ямамото? — он обратил на неё немного удивленный взор. — Лишь более могущественному проклятию под силу усыпить мою собственную кровь, но тогда это значит, что юноша связан не с людьми, им подобное не под силу. Сюэ Ян связан с богами, и насколько я могу судить, это, скорее всего, боги смерти. Но если это так, то что это за проклятие и за что он был так жестоко наказан? Очевидно ведь, что не из большой любви с ним подобное приключилось. Должно быть, он каким-то образом был им неугоден… но тогда почему они не убили его, а прокляли? Неужели они хотят, чтобы он нес это страдание всю жизнь, причем не только себе, но и другим… а впрочем, не важно. Чем бы он не провинился, я не отрекусь от него и продолжу любить его таким, каков он есть. — Что? — довольно тихо спросила Ямамото. — Так ты его и правда… любишь? Чжи Шу медленным движением слегка склонил голову, глаза его задумчиво взглядом скользили по каменному полу. — Я буду любить его всегда, — твердо сказал он и закрыл глаза. — Потому что мое Всегда — это навсегда. Вечность, если потребуется. Я буду любить его вечно, всегда… Лицо Ямамото невольно вытянулась, а внутри всё похолодело. Даже её конечности налились холодом. — Безумец… — на её лице отразился ужас. — Ты не понимаешь, что ты говоришь… и кто Он тоже не понимаешь. Да знаешь ли ты… с чьих губ уже слетали слова о «душа души моей». И говоря о вечности… кому ты бросаешь вызов!!! Её зубы сжались, а глаза налились яростью. Но Ямамото не успела этим поглотиться. Жестокая, холодная, безжалостная ладонь в одно мгновение схватила её за горло, и пламенный, черный, абсолютно бездушный взгляд чёрных глаз вонзился в неё словно копье, не просто пробив кости, но и показав с наружной стороны на своем конце выдернутое из тела сердца. — Кто Он я хорошо знаю, — казалось, его лицо должна пересечь кривоватая улыбка, но тот абсолютный холод и спокойствие, что отразились на белом лице Чжи Шу… внушали куда больший ужас. — И кто ты… знаю не меньше. Я же сказал, что знаю… и боль твоей души, её секреты, я ведаю с той же чёткостью, с которой уже четыре столетия смотрю на этот мир. Да, в сравнении с той древней змеей я кажусь моложе… — лицо Чжи Шу помрачнело, — но только кажусь. Ты же сразу поняла мой прямой намек? Губы Ямамото дрогнули. Её сдавленная трахея начала гнуться, вдавливаясь в пищевод. Чжи Шу наклонил свое лицо ближе к лицу Ямамото, когда силой своей руки вынудил её прогнуться вниз, опустившись на колени. — Не смей свысока смотреть на мою боль, — почти презрительно выцедил он, — и с жалостью тоже не смотри. Ты, видно, всё еще не поняла, как много я знаю… и как много я понял, Яма. Ты думаешь, почему столь опасное чудовище убило столь беззащитного птенца? Губы Ямамото задрожали и в глазах её просочился откровенный ужас. Разум женщины начал трещать по швам, ведь она уже понимала… куда гонит её этот беспощадный поток исходящих из уст Чжи Шу слов. Демон склонился к её уху. Ямамото дернулась, пытаясь вырваться. Чжи Шу, почувствовав это, снова сошелся с ней глазами. — Нет… — прохрипела она. — Не… говори… Демон смотрел ей в глаза — тьма огромной силы сошлась со тьмой силы еще более чудовищной. — Этого ведь не избежать, верно? — сказал демон. — Ведь то, что сделано… то сделано. И ты не можешь от этого убежать ни в алкоголь, ни в связи, ни в веселье, ни в… ад, даже. Ты ходишь по этой земле и страшная тень твоего поступка шествует следом, черным, гниющим как плащ из содранной заживо кожи, шлейфом тянясь за тобой. — Хватит… — лицо Ямамото было объято ужасом. Её губы дрожали, а внутри всё просто… окаменело и… душило. Чжи Шу смотрел безжалостно. Лед, сочащийся из его глаз, был сокрушителен в своей твердости. Он снова склонился к уху дрожащей женщины, по лицу которой уже начали стекать слезы. — Своего единственного ребенка… — начал Чжи Шу, и сердце Ямамото замерло, а взгляд остекленел, — своего единственного… Ямамото не шевелилась. Комната исчезла, а перед глазами возникли образы тьмы, пламени и… облачённого в красное юноши. — Ты убила свое дитя. — Нет! — тьма треснула, вырвавшись наружу кровью. — Нет, нет, нет! Чжи Шу крепко держал её, однако сила импульса, с которым пыталась вырваться Ямамото, превзошла ожидания демона: он и так знал, что он сильна, очень даже сильна, но та сила, что сейчас она проявила… была в разы больше того, что она позволяла увидеть. Ямамото задергалась, и крики её, отбившись от стен, зазвенели в воздухе. Она кричала так глухо и громко, что голос её, исходивший из глубин даже не груди, а каких-то иных пространств, наполнили воздух страхом, мраком… и кровью. — Тебе не сбежать от этого, — Чжи Шу схватил её за волосы и поднял заплаканное лицо на себя. — Ты… чертова убийца, ты довела до смерти свою единственную в этом мире родную кровь. Ты безжалостно и бессердечно довела до смерти того, кто беззаветно и преданно тебя любил! — Нет! — глаза Ямамото не мигали… но и не видели. — Нет!!! — И этот мрак вечно будет следовать за тобой, куда бы ты не пошла. Что ты пытаешься скрыть от всевидящего ока, Яма? Кого ты сожгла в тех красных одеждах, чье тело объяло пламя после смерти так же, как при жизни оно обнимало душу! Ты убийца, ты бессердечное жестокое нечто! Всех, кто убил своих детей, ждет лишь одно — ад, а о смерти даже мечтать не придется. Ямамото продолжала кричать, и та истерика, которая поглотила её, впервые заставила показать её настоящее лицо. Это было лицо… лик, если точнее, абсолютной, даже сказать тотальной сломленности. Безумие, таившееся секретами в глубине её нутра, самоненависть, сумасшествие, жажда собственной смерти и крики… много, много криков. Чжи Шу видел осколки её прошлого, видел ярость и безумие, видел не одну попытку самоубийства, видел слезы и кровь, стекающие с глаз и губ. И видел тело в красных одеждах, объятое горячим пламенем… а рядом другое тело, стенающее и холодное, с безжизненным и омертвелым взглядом. А потом вода… и тьма. Голова Ямамото низко свесилась вниз, волосы рассыпались по грязному полу. Чжи Шу держал её за руку, не позволяя окончательно упасть. Её всхлипы стали тише, но дыхание всё еще было сорванным, хоть и глубоким… но этих вдохи резали слух, словно она вдыхала огонь в растрескавшееся мясо легких. Тело её дрожало, холодный пот остывал на коже. — Не тебе вмешиваться в это, Яма, — отпустив её руку, Чжи Шу встал. — Продолжай служить моей воле и не смей даже думать о том, чтобы мне помешать. — Чжанфэй… — едва слышно прозвучал её голос. Однако демон, казалось, не услышал. — Чжи Шу… Демон, казалось, всё же снизойдя до неё, опустил свой взгляд на упирающуюся лбом в пол голову. — Не делай этого… — прошептала Ямамото. Приступ прошел, но осадок… всё еще пригибал к земле. Демон знал её тайну… и демон вскрыл её рану. — То, что ты задумал… лучше сразу его убей. Голос Ямамото звучал сдавленно и даже сказать задушено. Демон молча созерцал её полностью разбитый, даже сказать уничтоженный вид. — Я ошибся, — вдруг заметил он, — когда сказал, что мы с тобой похожи. Нет… мы с тобой мало чем похожи. Когда я, одетый в красное, возлежал на смертном одре рядом со своим возлюбленным братом… я не был его убийцей. И мои слова о любви не исходили из чувства вины. Губы Ямамото снова дрогнули. Но она молчала. — Если бы это страшное бремя было на моих плечах… я бы нашел мужество, чтобы исчезнуть из этого мира навсегда. — Дело не в мужестве… — тяжко прошептала Ямамото. — Мы с тобой… всё же похожи, — Хочешь сказать, ты тоже не можешь умереть? — Не имею права, — таким голосом сказала она, что Чжи Шу… слегка удивился. — Ни моя жизнь, ни моя смерть ничего не исправят… но если ты мучаешься из-за греха своего предка, являясь жертвой проклятого рода… то свой грех и свое проклятие я накликала на себя сама. Вы искупаете вину своего предка… но моя неспособность умереть не ради искупления — а потому что я должна смотреть. — На что? — спросил Чжи Шу. Ямамото не шевелилась. И не отвечала. — Мы с тобой нисколько не похожи, — повторил Чжи Шу. — Ты погубила… всё, что тебя любило. А я предпочел быть погубленными теми, кого любил я сам. Это разбило мне сердце… но не уничтожило меня. А ты, — он бросил достаточно жестокий взгляд на распластавшуюся на полу женщину, — ты просто ничтожество. Ты даже сына… даже он пал жертвой твоего бессердечия и его крови никогда не сойти с твоих рук. — Не чета твоим рукам… — она медленно села, так же медленно поднимая голову, вскинув затравленный воспаленный взгляд на демона, — обнимающим того, кто тебе не принадлежал и никогда принадлежать не станет. Взгляды двух могущественных существ среди трех миров сошлись, мечами издав немой звон среди тишины. — Он сам пришел ко мне, — спокойно ответил демон. — Пришел, став явлением… спавшим с неба, как утренняя звезда. — Он принесет тебе смерть, — голос Ямамото звучал упавшим… спадшим с её горла как предсмертный стон. — То, что ты хочешь сделать… зная, что за ним стоит смерть несущий. Ты знаешь… Ты. Знаешь. Чжи Шу ничего не ответил. Он смотрел… долго, словно бы вечность. И в какой-то момент его лицо оказалось возле лица Ямамото, которое он взял в чашу из своих ладоней. Приблизившись к ней, не мигающей, он наклонил свои губы и его язык, показавшись за пределом рта, облизал немигающий белок темного глаза. Ямамото была неподвижна, её зрение было затуманено. И то, как выглядела эта сцена, повергало в трепет, ведь еще никто… так изящно не уничтожал.