Пламенное небо

Неширокие шаги бесшумно плыли в царящем полумраке, едва разгоняемым пламенем зажженных факелов. Масло внутри горело, издавая едва различимый маслянисто-горький аромат, а блики и переливы огня танцующими тенями ползли по стенам, подрагивая в малейших порывах сквозняка, создаваемого движением воздуха. В дверь не слишком громко постучали. — Настал час банкета, — так и не дождавшись, вернее, даже не дожидаясь ответа, негромко, но настойчиво провозгласили вошедшие. — Великий господин велел подготовить для вас одеяния и напомнить о необходимости вашего присутствия. Комната, в которую они зашли… была пуста. Ни мебели, ни утвари… ни птиц, которые здесь были. Но больше их не было. Пустая, неосвещенная — комната походила на каменный склеп, едва ли не на тюрьму. Вот только окно не было зарешечено, а дверь была без замка. Как раз под ним, скрываясь в тени стены, кто-то был. Он сидел на каменном полу, и лишь богам известно сколько же он так просидел. Из-за отсутствия света были видны лишь ноги, освещаемые слабым потоком мрака, льющегося через окно. — В одежде нет нужды, — голос звучал низко, почти похоронно. — Как раздеваться, так и одеваться и вольна сама. — В таком случае позвольте предложить госпоже другие услуги, — так же прямолинейно продолжили слуги, — макияж и благовония. А также сопроводить её в Тронный Зал. Ямамото не ответила. Её тело шевельнулось, и она встала, неспешно направившись к выходу. «Спасибо, что хотя бы прислал женщин, а не конвой с цепями, — подумалось ей, — хотя навряд ли это отвлечет меня… нет, совсем не отвлечет». Выйдя из комнаты, она мельком зыркнула в сторону коридора, видя, что там, за дверями, её ждет практически целая свита из слуг, почти все из которых были женщинами. Среди них была одна девушка, которая тайно затесалась туда — та самая девушка, которая так и не дождалась её в условленную для свидания ночь. Ямамото даже не посмотрела на неё, а вот девушка в неё всматривалась. И видела полное печальной безысходности выражение лица, видела потухшие глаза и прямую линию обычно улыбающихся губ. — Сколько времени осталось до банкета? — мрачно спросила она после нескольких минут безмолвного шествия. Вереница слуг тянулась за ней, как хвост, который жутко хотелось отрубить. — Банкеты и собрания такого уровня обычно полночные, — ответил евнух, — но вы должны прибыть туда раньше, чем Великий Господин. — Ты ведь сейчас не про старину Жо? — кривовато улыбнулась Ямамото. Правда, облегчения ей это не принесло. Евнух сперва спешился, не зная, что ответить на такую грубость. Однако она его не смутила, как могла бы, если бы он, как и другие слуги, боялся исключительно одного Вэнь Жоханя. — Мой род вот уже поколениями служит этому клану, — сказал старый евнух, — и уже давно обозначил для себя единственного Великого Господина. Ямамото ничего на это не ответила. Однако какая честь! Её сопровождают самые преданные собаки на верной службе одной единственной Жар-птице, которая вот уже четыре столетия плекает свое родовое гнездо. — А где сам господин? — Великий Господин не отдавал никаких приказаний в отношении вопросов о себе. Когда они дошли до заранее подготовленных покоев, Ямамото сразу увидела то, чего ей видеть не хотелось, а именно одежды, выбранные для неё. Поэтому она, абсолютно проигнорировав их, сразу подошла к стойке с оружием, где, что было бы для всех жителей дворца странным, висели… катаны. — Надо же, — Ямамото слегка провела кончиками пальцев по эфесе меча. — А я и не думала, что китайские солдаты не только убийцы, но еще и воры. Со скольких трупов японских самураев были сняты эти мечи во время битв на приграничных землях… По тону сложно было понять, вопрос это или просто камень, тяжко повисший на сердце. — Они спасали похищенных детей и женщин, юношей и даже стариков, — сказала Ямамото, презрительно добавив: — Которых употребили на корм для псов, я права? Евнух молчал. Дела своего господина он никогда не осуждал и не обсуждал, тем более прекрасно зная, что к похищениям людей с земли Восходящего солнца Вэнь Чжанфэй никогда не имел ни малейшего отношения. Чего не скажешь о других членах его семьи. — Прошу, присядьте, — обратилась одна из девушек-прислужниц. — Сейчас я буду наносить макияж. Есть предпочтения? Ямамото ответила не сразу, и, очевидно, что от неё этого и не ожидали, учитывая разложенные одежды, макияж гейши или какой-то весенний вариант. — Зеркало подержи, — в итоге низко прозвучал её голос, — и подай кисточку для губ…

***

Быть для кого-то центром всего… словно окрыляло. Как часто Чжи Шу гладил его между лопатками и шептал о крыльях, возносящих в далекие просторы необъятных небес, туда, где живут луна и звезды, где золотом сияет солнце, этот Огонь огня, коронующий саму стихию пламени. Шептал и… продолжал ласкать. Говорил об их схожести, ведь что за трагедия, когда столь окрыленная душа… крыльев лишена. А вот он крылья имел, правда… мертвые, иссохшие. Растерзанные. Сюэ Ян продолжал приходить к дереву Чэньцин, которое росло в Саду Роз, приходил… и снова слушал плач стенающей души и мольбу защитить его отца. Сюэ Ян плакал вместе с деревом, осыпающим его падающими лепестками, терял сознание в его корнях, во сне слыша шёпот не рождённой весны, которая так и не родилась. Весны, которая увенчала бы сердце последнего из рожденных фениксов счастьем, любовью и… весной. Да, весной, весной для сердца, погруженного в вечную зиму. Такая же вечная зима, как и у того, кто, согнувшись, сидит на вершине горы, в снегах, практически погребенный в этих снегах… в неприступной крепости Дворца Роз. Чжи Шу находил Сюэ Яна, спящего в корнях дерева, в то время как под самими корнями, опутанный ими, как сетью, спал и сам Чэньцин, чьи мысли были поглощены человеком, которого он назвал своим братом. Он чувствовал приближение Чжи Шу, ощущал дрожь земли от его легкой и тихой поступи. Ощущал, как исчезает давление, когда он забирал Сюэ Яна от корней. — Не забирай его, — с грустью говорил он, — пусть мирно спит. Чэньцин и сам не замечал, как корни окутывали Сюэ Яна и пытались забрать под землю. Однако не мог сказать, что в этом именно его заслуга. Странным образом земля реагировала на Сюэ Яна, странным. Она разверзалась перед ним, как могила, но при этом могилой не была. Тянула его в себя… но не в жажде убить. Но эта тяга была слаба, скорее похожа на инстинкт кого-то очень ослабленного и едва ли разумеющегося себя. Сам Чэньцин не раз препятствовал земле, которая погружала спящего Сюэ Яна в себя. А как только приходил Чжи Шу, земля замирала и сразу же теряла силы. Чэньцин не принадлежал миру мёртвых, не принадлежал Диюй, где правил Янь-ван. Разделенный, одной частью себя он принадлежал телу, зарытому в этом саду, а другой, более одухотворенной частью, был где-то еще, но где не знал. Единственное, что понимал об этой части — она страдает. И не сама по себе. Ей в этом… помогают. Чэньцин ощущал огонь и воду, жало и яд. Кто-то жестоко терзал его тело и тиранил душу. Но в Диюй она всё равно не попадала, словно застряв где-то… или в чём-то. Но Чэньцин было всё равно. Пока… он мог оставаться здесь, благодаря Сюэ Яну впервые не ощущая себя таким одиноким в своем немом погребении. Он слишком много лет видел страдания отца и слишком долго никак не мог ему помочь. Именно Чэньцин был причиной тому, почему в Саду Роз всегда была весна. Вот только Чжи Шу не знал, что сын не только телом остался здесь. Мыслями он давно уже отпустил его душу, не зная, что та её часть, которая успела сформироваться с телом, всё еще… здесь. Ночами Сюэ Ян засыпал в колыбели из объятий всё больше становящимися холодными рук, как и всё больше седины проявлялось в прежде угольно-черных волосах Чжи Шу. Сюэ Ян видел это и страх пронзал его сердце. — Не бойся, — успокаивал его демон, — это ничего. Я выдержал многое, и это тоже выдержу. Но он понимал, что говорит неправду. Чаша времени уже была полна, и каждая новая капля приближала поверхность пламени опасно близко к краю, и когда хотя бы капля через край этой чаши перельется… выбора уже не будет. Чжи Шу мог сдерживать огонь Феникса до тех пор, пока тот не достигнет пространства за пределами чаши. Он уже давно должен был сгореть, но сделать это сейчас означало оставить Сюэ Яна на произвол судьбы. Потеряв память и впав в беспамятство, Чжи Шу не сможет Сюэ Яна уберечь. И он сжимал зубы, теряя силы и защиту, в попытках скорейше приблизить то, чего так страстно и отчаянно желал. «Ты хочешь короновать Сюэ Яна на власть?» — звучал в его голове голос Ямамото, этой проницательной, хитрой до кончиков волос женщины, на которую всё же нашелся способ если не управы, то кнута, способного нанести ей серьезную рану. Чжи Шу гладил Сюэ Яна и думал над тем, что же должна чувствовать мать, убившая свое дитя. Своего… сына. И пытающаяся покончить с собой из-за чувства невосполнимой утраты и обжигаемой ядом души, боль которой вечна настолько же, насколько вечны и Тридцать шесть небес в девяти небесных сферах. Чжи Шу вспоминал свои видения. Там была… вода. Но вода необычная. Это были чёрные воды Страны мёртвых, однако не Диюй, а… Ёми. Как же так вышло, что ей удалось выжить в этих водах, что они отторгли её и, даже сказать, извергли из себя, словно чрево новорожденное дитя. Если что-то и могло нарушить прописанную логику трёх миров, то только эта женщина, которая одним своим существованием нарушала законы обмена энергиями, законы перерождения, законы… земного мира. По сути она была чем-то, что не вписывалось в законы ни одного из трёх миров, она просто не могла существовать ни в одном из них, при этом не нарушая логику этого мира. Она была жива и мертва одновременно, убита и возрожденная, существующая и не существующая. Но её тело было из плоти и крови, а душа имела узы. Так кто же, всё-таки, эта женщина? Оставляя Сюэ Яна в царстве снов, Чжи Шу выходил ночью в сад. Полная луна светила ярко, а ветер овевал прохладой ночи. Демон приблизил ладонь к губам, и, отняв её, увидел на пальцах следы крови. Губы его также были красны. Время уходило, времени оставалось мало… времени не оставалось совсем. Поднявшийся к лицу демона воздух овеял его ароматами ночи и цветов, а где-то в саду тихо завёл свою ночную песнь дикий соловей, тот самый, из чьей груди выросла алая роза, дабы потешить одно влюбленное сердце. Чжи Шу казалось, что он сорвал такую розу… из собственной груди. И отдал её Сюэ Яну, бережно запечатанную в кулон на его шее. С этим кулоном Сюэ Яну один раз, всего один раз удастся избежать отхода в Диюй, если его убьют. Если пронзят его сердце… роза займет его место и не даст юноше погибнуть. Кровь Феникса затечёт в его жилах и не даст телу увянуть… но что должно случиться, чтобы такое произошло? Чьей руке удастся пронзить это сердце и отнять у мира этого отчаявшегося в любви и ненависти человека, в свои молодые годы уже выстрадавшего на несколько жизней вперед. Чжи Шу не знал, кто станет этим человеком. Знал только то, что не найдет покоя, пока не уничтожит всё, что дорого этому человеку, и будет уничтожать до тех пор, пока этот человек сам не расколет себе душу…

***

Сюэ Ян осознавал — его время пришло. Время… триумфу подобное. Перемены… которые поднимут его на такую вершину, которая сделает его… солнцем. Он смотрел на себя в зеркало, видя в нем отражение с красивым, молодым, до невозможности прекрасным лицом. Вдох, выдох… Черные волосы прямо спадают на груди, едва заметная улыбка поднимает уголок губ, черные, как обсидиан, глаза сияют. Это было не то зеркало, которое разбил Чжи Шу, ведь кто-то за ними следил. Это зеркало… было другим. Оно было не в полный рост, потому что занимало лишь верхнюю часть косметического столика из темного лакированного дерева. Это был дворец в Саду Роз, огромный зал, предоставленный всем своим простором и убранством одному лишь Сюэ Яну. Сюэ Ян сидел перед зеркалом и безмолвные тени прислуживали ему. Ямамото не было, но, очевидно, чтобы скрасить её отсутствие, демон вырядил для него двоих… больше кукол, нежели людей, безмолвных и услужливых, абсолютно верных и покорных. Они были в японских красных халатах, с японскими прическами и макияжем гейши. Стоя на коленях, они прислуживали ему: надевал на его пальцы кольца, расчёсывали волосы, подносили кубки со сладкими напитками, в одном из которых был… шоколад. Горячий жидкий шоколад. А ведь Сюэ Ян даже не помнил, где он пристрастился к шоколаду, что это было в Бестиарии Владыки над всеми владыками. Вот только… откуда о таком его пристрастии знал демон? Сюэ Ян сидел перед зеркалом и смотрел в свое отражение. Он знал, что это будет за ночь. На юноше было надето прекрасное, даже сказать роскошное боевое платье с зауженными руками и прекрасной, тончайшей работы вышивкой. Платье было черным, с золотой и красной расцветкой, что лишь подчеркивало благородство стана и статуса. Безмолвные слуги расчёсывали ему волосы, поправляли ткани, надевали кольца с драгоценными каменьями на пальцы, надевали боевые браслеты, обували в полагающеюся ему по статусу обувь. Этот юноша не был простым «наложником»… и все об этом знали. Те, кто бывал во дворце и лично видел демона и юношу отмечали, что этот загадочный, дивной красоты юнец имел сильное, почти гипнотическое влияние на демона. Природу этого явления люди не понимали, что и породило множество сплетен. Уж очень резонансный дуэт — мрачный, одиозный, опасный, неоднозначный демон, а рядом с ним юный, тонкий и звонкий, красивый мальчишка, который сопровождал его, по всё тем же свидетельствам, «и в пирах, и в убийствах». Сомнительна была так же его политическая сила и вес как «советника». Мудрых, взрослых советников вокруг было предостаточно, но самый важный и самый опасный человек в Империи выбирает себе юнца, с которым не в силах расстаться даже на краткий миг и за одно лишь недовольство на его лице готовый изничтожить любого, кто это недовольство вызвал… Не в силах объяснить такой диссонанс логически, найти причины этой странной привязанности, злые языки придумали то, на что их хватило — обвинили Сюэ Яна в «содомских грехах». О, если бы только это было правдой… большего счастья для Сюэ Яна было не сыскать. Но он не был любовником Чжи Шу, хотя и ощущал себя его целью, его… жаждой и одержимостью. Сюэ Ян любил его, и его сердце болело из-за этого мужчины, который всё еще не сделал его своим. О, если бы сделал… у Сюэ Яна выросли бы крылья и он забыл бы знать о том, как он неполноценен или как шатко и опасно его положение при дворе. Официально он был всего лишь ловчим на охоте, неофициально — «наложником» носителя короны Феникса, а на деле… до безумия влюбленным человеком, жаждущим отдать тело и душу этому опасному демону. Он умолял его, забываясь в шепоте их разговоров, он плакал и задыхался от отчаяния, выстанывая его имя в полных тепла поцелуях. Какими мягкими были его губы… и каким холодным было его сердце. Не раз Сюэ Ян обнаженным лежал в его постели и в его объятиях, но ни разу демон не обнажался перед ним, ни разу не присвоил себе жар его тела, ни разу… не овладел им. Но как Сюэ Ян был красив в своих жаждущих страданиях, раскинутый на шелковых простынях, обнаженный, с этими длинными, ползущими по его телу волосами. Он плакал, считая себя грязным и осквернённым, а Чжи Шу сцеловывал те слезы, прижимая его к себе. Сюэ Ян умолял взять его, овладеть им, сделать своим, дабы не разбивалось его сердце от одиночества на этой земле. — Ты так близко, но так далеко, — шептал он. — Я не в силах это выдержать. Почему, почему ты отвергаешь меня, почему отталкиваешь? Я недостаточно красив? Мое тело… для тебя грязное? Но ведь нет такого, чего бы я не сделал или чего бы не принял. — Не в тебе дело, душа моя, — гладя костяшками пальцев его лицо, увещевал Чжи Шу, — это я… так порочен и грязен для тебя, что жестоким ужасом для меня станет, если я посмею овладеть тобой. Ты… чистый, Сюэ Ян, ты… невинен, ты не порочен. А я… — Нет! — Сюэ Ян хватался за него, и Чжи Шу выдерживал его влажный, полный отчаяния взгляд. — Сделай меня своим, прошу, сделай! Я хочу знать, что я твой, и что ты тоже мой. Я хочу принадлежать тебе, дабы признать в этом свое сердце! Я истерзан, я потерян в этом мире, на этом белом, как сама смерть, свете! И если я не буду принадлежать хоть кому-то, я покончу с собой от этой боли одиночества! Но Чжи Шу, сколь бы ни были сильны его объятия, а всё же юношу… не брал. И сам этому удивлялся. Сюэ Ян был в его руках, был в его сердце… но демон им не овладевал. Возможно, он боялся, что Сюэ Ян не переживет их близости, но более правдоподобно — что сам демон не сможет сдержать себя и, скорее всего, убьет юношу, всецело его поглотив. — У господина есть приказания? — безмолвие оборвалось лишь на краткий миг вопроса. Сюэ Ян всё еще смотрел в зеркало, видя в нем молодого и красивого себя, обласканного любовью и заботой. Он встал, поднявшись с кресла. Его роскошные одежды подчеркивали его ладный стан, его украшения сверкали и переливались, выдавая в статусе этого человека могущественную силу, которая над ним стояла. Довольно усмехнувшись своему отражению, которое отражало молодого принца в регалиях власти, Сюэ Ян спросил: — Я красив? Ветер, приходящий из сада, блуждал по залу и, казалось, разносил шёпот истинной правды. Самый красивый. Сюэ Ян снова улыбнулся. Он понимал, что сильнее, чем дети Вэнь Жоханя, похож на молодого наследника, принца Империи. Он был так красив… он зачаровывал своей красотой. Сколько мужей и жен жаждали его, а он любил лишь одного демона; сколько пытались убить его, но еще больше убил он сам. — Это будет ночь моего триумфа, — сказал Сюэ Ян своему отражению. — Чжи Шу обещал мне подарок, который затмит собой всё, что я только попытаюсь вообразить, — Сюэ Ян обернулся на слуг. Он не спрашивал себя, откуда у него такое спокойное и, даже сказать, естественное принятие того, что ему кто-то прислуживает. Он ведь забыл… как ему прислуживал целый Бестиарий, как он вырос подобно юному принцу, в роскоши, в ласке, в безграничном дозволении всего, чего бы ни пожелал. Слуги немо и покорно ждали его указаний. — Сегодня… — продолжал Сюэ Ян, с блеском своих черных глаз смотря на них, — я затемню само солнце. Я сам… — взгляд его перестал фокусироваться на внешнем, погрузившись во внутренне, — стану солнцем. И больше не будет страха, не будет… отчаяния. Я люблю и любят меня. Я… — его влажный, сверкающий взгляд походил на черный жемчуг, — обретаю свой дом. Полы платья качнулись, когда он сделал шаг вперед и направился к выходу из зала. Слуги, держа руки сложенными в рукавах, расступились. Этого не было заметно перед зеркалом, но сейчас, когда они стояли по обе стороны его дороги, было видно, что их… несколько десятков. Для него одного, всего для одного юноши, ставшего чьим-то сердцем в той груди, из которой… сердце когда-то вытащили. Сюэ Ян шел, и черная тень, отбрасываемая внутренним светом, следовала за ним. Красота этого человека ослепляла мир. Он шел… побеждать и властвовать он шел… прямиком к своей судьбе. На выходе из зала, который формировал себя двумя колоннами, его ждал небольшой отряд из черных всадников и таких же черных лошадей. Всадники были в доспехах, и лишь красные глаза были видны, ликов не видать совсем. Выйдя, Сюэ Ян остановился, подняв свой сверкающий взгляд на полнолицую луну. Слуги в красном медленно и плавно столпились за ним, как идя с опущенными головами, так и стоя с опущенными головами и сейчас. — Как красива эта ночь, — сказал Сюэ Ян, сверкая роскошью своей юности, своей красоты и своего внешнего вида. — Но недолго ей быть такой красивой. Сегодня эта ночь… станет моей. И сказал он это так, будто имею в виду совсем другое… или другого. Несколько ступеней вели вниз из дворца, и, спустившись, Сюэ Ян подошел к гнедому черному коню, которого удерживал один из всадников, чтобы Сюэ Ян мог подняться. Сюэ Ян всадил ногу в стремя, перекинул вторую через седло, и коня тут же отпустили. Выпростался конь, выпрямился и Сюэ Ян. Взяв поводья в руки, он легким ударом каблуков заставил коня сойти с места, пару мгновений — и всадники вместе с юным принцем пустились вскачь на своих гнедых конях, подобно крыльям ночи, парящими под темным сводом небес. Сад Роз всё больше оставался позади, лепестки летали в воздухе, шёпот обожания и любви стелился в благоухающем весной ветре, ведь в этом саду всегда была цветущая весна. Сюэ Ян гнался в окружении своего почета, спеша в Безночный дворец, где знал — его ждали. Черные всадники сопровождали его всю дорогу, и лишь свет луны освещал их мрачные, как сам ад, тени, скрывающие юношу от глаз богов, но не от… одного демона, в чьей груди, как и в груди юноши, бился живой огонь. Emotional Dark Music — White Specter

***

В Тронном Зале царило настоящее оживление. Сумерки уже давно перешли в начало ночи, и жар огня, трепещущий в факелах, отбрасывал на стены причудливые тени, качающиеся как бесплотные мрачные вуали, но тем не менее мрака в общую обстановку это не добавляло. Всё было очень оживлённо, министры, гости и генералы вкушали замечательную пищу, сидя за столами, размещенными в нижней части зала, в то время как Вэнь Жохань с сыновьями размещался на возвышении, куда вела лестница из черного нефрита с четырьмя ступеньками. Он и его дети сидели за длинным столом, уставленным яствами и напитками, багровое вино темнело в золотых кувшинах, а нефритовые чаши, тяжелые, резные, были украшены завидной резьбой, поражающей воображение. Однако всё же было кое-что, омрачающее этот вечер, этот весьма важный вечер, который был не просто гулянием, но и, можно сказать, сходкой в этом царстве багровой ночи, в котором Вэнь Жохань имел амбиции по захвату единоличной власти над всеми велики кланами. Клан Лань уже пал, а падение остальных было лишь вопросом времени. Однако… лицо Вэнь Жоханя омрачали далеко не радужные мысли. — Мой брат еще себя не являл? — Вэнь Жохань лишь слегка повернул голову, а доверенный слуга уже склонился к своему суверену. — Его не было видно ни в одной части дворца, — быстро ответил слуга. Вэнь Жоханя этот ответ не устроил. Он напрягся, и лицо его сделалось еще задумчивей. Нефритовая чаша резко потяжелела в руках. Это странное затишье… от него веяло едва ли не могильным холодом. Так еще и этот щенок Сюэ Ян куда-то пропал. И женщина… тоже не появлялась. «Не к добру это, — подумал он, мельком бросив взгляд на своего старшего сына. — Не к добру…» Его напряжение угадывалось по мрачному взгляду, и Вэнь Сюй, сидевший рядом, подвинулся к отцу. Его губы приоткрылись, а голос изрек слова, но Вэнь Жохань, казалось, не услышал их, погруженный в свои мрачные думы… Тем временем конный эскорт достиг каменной лестницы, ведущей в Тронный Зал. Сюэ Ян, одетый даже не как молодой принц, а как молодое божество, соскочил и громко приземлился каблуками своей подбитой обуви на землю. Сопровождающие его мужчины тоже слезли со своих лошадей. Взгляд Сюэ Яна, темный, глубокий, до невозможности самоуверенный, охватил собой зажженные факелы, каменную лестницу, сам дворец. Он смотрел на него не как мальчик в нем живущий по милости одного демона, а едва ли не по-хозяйски, словно бы уже знал — это место теперь будет принадлежать ему. Теперь он здесь правит. — Во дворце новый царь, — вдруг послышался голос, и охрана, немедленно среагировав, обнажила клинки. Сюэ Ян удивленно обернулся, не ожидая, что кто-то подойдёт к нему так близко… и так незаметно. — О, милостивый сын Дракона, сжальтесь над этим побитым жизнью калекой и поделитесь с ним своим милосердием, о прекрасный сын Дракона, юный царь. Сюэ Ян слегка поднял бровь. Сдержанного гонору в нем было по самые края, а самоуверенности еще больше. Еще бы! Окутанный любовью своего демона, полностью уверенный в чувствах Чжи Шу, Сюэ Ян ощущал себя королем мира, как внешнего, так и внутреннего. Потому что у него был Чжи Шу, а у Чжи Шу был он. Чего еще желать?! Неожиданно Сюэ Ян обратил внимание на то, как его охрана наставила на попрошайку мечи. Это были десять мечей, приставленных к горлу бродяги, но выглядело это как железные лучи солнца, роль которого выполняла голова. — Как ты посмел, нечисть, так незаметно подойти ко мне? — несмотря на слова, тон Сюэ Яна был скорее насмешливым, чем угрожающим. — О, сын Неба и Дракона, — снова залебезил нищий, лицо которого скрывал длинный капюшон, — да будет благословлено имя твое, молодое божество! Лишь завидев вас, этот нищий впервые в жизни поверил, что существует неземная красота — и неземное величие! Этот жалкий человек лишь хотел хоть взглядом прикоснуться к теням твоего величия, о Сын среди сыновей! Ты благословлен великой силой и сам являешься великим. Мы, люди, преклоняемся перед тобой, Сын Дракона. Сюэ Ян доброжелательно улыбнулся. Почему-то эти слова задели в нем правильные струны. Ему… понравилось то, как этот человек с ним говорит. Сюэ Ян был молод, был пылким, горячим, неудержимым. Он тянулся к силе и сам был силой. Он желал любви и всецело в ней купался. Он был… влюблён и счастлив, он ощущал свою мощь, и самое главное — свою ценность, свое влияние. В нем… нуждались, его… выбирали. И хотели видеть, хотели нежить, хотели… защищать, заботиться, любить. А это дает душе такую силу, которая становилась опасной. Казалось, нищий и об этом знал. — Будь благословен, сын Неба! — снова воскликнул он. — Тень твоя падет на мир, как вырвавшийся из Диюя рок, и не будет человека, который не знал бы тебя! Сын Дракона жаждет власти — и для сына Дракона уже готов трон, и не один! Ждет его и подземный, и земной, и даже небесный! Этот Сын среди сыновей станет вассалом над людьми, демонами и богами, да будет благословлено имя его, сына Дракона! — Довольно метать бисер, я не свинья, — спокойно сказал Сюэ Ян. — Чего тебе надобно? — О, милостивый господин, прежде всего пощади мою жизнь и отзови ту смерть, которая ей теперь грозит. — Уберите мечи, — властно сказал Сюэ Ян, и охрана лишь тогда и пошевелилась, до этого с пламенными глазами смотря на нищего, готовые словно цепные псы в любой момент разорвать ему горло. — Ты жизнью рискуешь за гроши — стоит ли оно того? — О, сын Дракона, — нищий упал наземь, кланяясь юноше в ноги, — за одну лишь возможность прикоснуться к вашей тени, этот нищий готов рискнуть даже собственной душой! — Да ты вообще знаешь, кто я? — настроение у Сюэ Яна почему-то изменилось, потому что ему вдруг пришла в голову мысль, что этот нищий — простой сумасшедший. Эта мысль и омрачила слова нищего, которые восхваляли «нового царя». — Знаю, — сказал он, и за волосами не было видно, как он улыбнулся, — сегодня все узнают кто вы, и даже… сами боги не оставят это без внимания. Брови Сюэ Яна надломились в иронии, и он, усмехнувшись, а затем и выдохнув в усмешке, снял с правой руки кольцо с рубином и бросил бродяге, после чего, больше не имея интереса наблюдать за этим человеком, молча развернулся и стал подниматься по лестнице. Его эскорт последовал за ним, перед этим просто уничтожив демоническим взглядом нищего, который, задрожав от страха, прижался к земле еще плотнее, перед этим высунув из своих длинных дырявых рукавов вполне себе чистую, не тронутую ни морщинами, ни грязью руку, чтобы забрать кольцо. Поднявшись на вершину, Сюэ Ян увидел, что Чжи Шу уже был там и ждал его. Это осознание наполнило сердце Сюэ Яна медом и кровью, которая быстрее хлынула по венам, спеша к его сердцу. Чжи Шу тоже был окружен, однако другим эскортом: то были одетые в красное служанки, все с масками кукол вместо лиц. Они прятали руки в широких рукавах, соединенных на груди. Когда Сюэ Ян поднялся, они низко и почтительно поклонились ему. Какой же контраст: черный эскорт Сюэ Яна и красный Чжи Шу. Будто ночь обагрилась пламенем… или кровью. — Твой брат хочет объявить войну этой ночью, — сказал Сюэ Ян, смотря на Чжи Шу и видя, что тот не преминул бросить взгляд на его платье. Это вынудило Сюэ Яна сильнее распрямиться и всем своим видом показать, что он очень доволен тем, что Чжи Шу подметил его наряд. — Собрались генералы, министры. Так ли это необходимо… война. Чжи Шу молчал. Но вскоре его рука потянулась к лицу Сюэ Яна и нежно коснулась юношеской щеки. Сюэ Ян в ответ на это тихо улыбнулся. — Он даже не представляет, какая война будет объявлена этой ночью, — сказал Чжи Шу, и, не отводя взгляд от Сюэ Яна, слегка махнул рукой, чтобы стража открыла ворота. — Идем? Сюэ Ян кивнул и поравнялся с ним, готовый зайти внутрь. Черный и красный эскорт стали по обе стороны своих господ, молчаливые и покорные, готовые исполнить любой приказ. Ворота открылись, и гул в зале постепенно начал прерываться. Сюэ Ян и Чжи Шу зашли внутрь.

***

Ты не представляешь себе эту силу.

Она поглотит нас всех

Неожиданно нищий, который горбился и валялся на земле, слегка привстал, когда рядом с ним появилась другая черная фигура. — Брат, — позвали его, и видя, что «нищий» не шевелится, позвали по-другому: — Муж мой… Мужчина встал, и черная накидка сползла с него, как утренний туман, с той лишь разницей, что это скорее походило на черное облако. Усмехаясь, «нищий» перебирал в руках рубиновое кольцо. — Зачем оно тебе? — спросила девушка. — Когда этот юнец снова потеряет всё… я верну его ему. Мужчина распрямился, его хитрая, источающая безжалостность улыбка сделала его красивое лицо по-настоящему зловещим, однако… оно всё равно оставалось красивым. Девушка посмотрела ему в глаза, однако на её лице не отразилась ни одна эмоция. Её лицо было бесстрастным и выглядело немного старше, нежели у него. Сразу становилось очевидно, что сестрой она была ему старшей, а по совместительству еще и… женой. Об этом мужчине Ямамото однажды бросила весьма красноречивый эпитет: «Инцест — это у них семейное, особенно когда тебя родили родные брат с сестрой. Тысяча бесов, ну это ж надо было до такого дойти: желать собственную мать и жениться на родной сестре!» И это действительно было так, потому что она была еще и самой первой женой японского бога, известного как… Юкимура, брат Жэчхи, один из главных богов японского пантеона бессмертных, а также принц Ёми, Страны Матери, которой правила Идзанами, родившая его. Неизвестно как и почему, но сейчас этот бог вместе со своей сестрой присутствовали здесь, в Безночном городе, наблюдая хоть и мрачную, но живописную картину скрытого во тьме дворца Вэнь Жоханя. Почему и зачем они прибыли сюда не было известно, и как два ворона, брат с сестрой, притаившись в ночи, наблюдали за черным гнездом, который свил себе не менее черный птах, которого все знали, как демона в царстве Вэней, но лишь избранные, такие как Минео, знали, что это не кто иной, как последний из рода Фениксов — Вэнь Чжанфэй. — Ты действительно веришь, что Бог самоубийц жив? — Вера — это продукт манипуляции рабами, — холодно ответил Минео, — то есть людьми. А я знаю. Знаю, что он… даже если не жив, то никак не мог умереть. Юкимура повернул взгляд к своей сестре. — Я был там, — почему-то шепотом сказал он. — И я видел… что с ним сделали и как его погубили. Молнии… вонзались в его тело словно стрелы и копья, а воронка скручивалась вокруг него. Он… горел, он кричал так, как еще не кричал ни один муж, смертный или бессмертный. Я был там, сестра… я был там. И я видел. Вот почему… — То, что на него опрокинули, было актом подлости и безжалостного насилия, — мрачно заметила девушка. — Невероятно — они покусились на такого Бога. И всё ради того, чтобы управлять страной Диюй. — Не только, — нахмурился Минео. — В нижних мирах Японии нет никого сильнее нашей матери, а в аду Поднебесной… нет никого могущественней, чем Сюань Юэ. О, сестра, поверь… этого бога победить нельзя. — А как же Янь-ван? — А что Янь-ван? — дёрнул бровью Минео. — Он даже не бог, он… тень тени себя самого. Его песня давно спета, а участь… страшна. — Разве ему не под силу было воскресить мертвеца? — Янь-вану? Он всего-то утащил безжалостно изувеченное тело Сюань Юэ, Второго господина сумрака, обратно в Диюй, после чего закрыл Страну мертвых. Там его тело. — А душа? Минео невольно задумался. — Душа? — протянул он. — Материя, которая в силе путешествовать между мирами живых, мертвых и даже не рождённых. Если душа Второго господина уцелела, будь уверена, она где угодно, но только не… в сумраке. Минео сделал паузу и взгляд его застыл в мертвой точке. Губы единокровного наследника Первого поколения богов слегка улыбнулись. — Он вернется, — подул ветер и волосы Юкимуры отошли в сторону. — Ты чувствуешь, как дрожит воздух, как перешептываются листья? Он вернется. Покуда душа души его, Сюэ Ян, существует в одном из миров, покуда уцелел и остался жив… Сюань Юэ вернется. Никто и никогда не любил кого-то так, как Бог самоубийц любил Короля Ночи. И я бы скорее поверил, что Сюань Юэ мертв, если бы умер сам Сюэ Ян. Но Сюэ Ян жив… — Минео посмотрел на Безночный дворец и уже более кривая улыбка изогнула его губы, — и на него положил глаз наследничек проклятого рода Фениксов. Тот еще противник, скажу я тебе, и связываться с ним даже нам с тобой опасно. Я уже однажды сталкивался с фениксом… их пламя не превозмочь, если в него поймает — то сгорит даже бог. — Тебе бояться нечего, — твердо сказала дражайшая жена и любимая сестра. — На чужой земле смерть тебе не грозит. — Но ты подумай, — Минео и сам начал дрожать. — Последний из рода Феникса присвоил себе Короля Ночи и еще невесть чего с ним сделал. С ним… с душой души Бога самоубийц. Как думаешь, это остается без внимания? — Гора Луаньцзан начинает трещать по швам, — заметила сестра. — Скопление скверны огромное, но пока всё еще томящееся под куполом, который закрыл весь сумрак Поднебесной. Минео вопросительно посмотрел на сестру. — Я к тому… — она старалась подобрать слова. — А что же господин Яма? — А что? — дернул бровью Минео. Черные волосы девушки слегка всколыхнул ветер. Брат и сестра были словно отражениями друг друга: оба черноволосые, с тяжелым сумрачным взглядом, оба глянцевые, суровые… мстительные и безжалостные. — Что будет, когда он узнает, что мы… — Помогаем расширить разломы? — почти засмеялся Минео. — А что тут такого? Ад есть ад, и нечего его сжимать. К тому же… «детки» Сюань Юэ хотят домой, уж больно натомились они в серединных мирах. Детям пора домой. — Яма не одобрит это, — сказала она. — У Ямы на уме лишь неприкосновенность Ёми, — пожал плечами Минео, — а мы с этим ничего не делаем. Мы же просто играем за границей наших миров… всего лишь. — Он это не одобрит, когда узнает. — Если узнает, — мрачно поправил её Минео. — Брат мой, — девушка взяла его за руку. — Прошу, внемли мне: покинь эту безумную затею с тем, чтобы похитить Сюэ Яна и забрать у него ядро. Если, как ты говоришь, Бог самоубийц жив, то с таким соперником нам не поможет расправиться даже наша мать… Минео очень хотелось с силой вырвать свою руку, но как он мог вырвать руку из руки его любимой жены, его старшей сестры? И он сдержался. — Нам его не победить, — слегка давяще продолжила она. Брат и сестра, словно вечные союзники, доверительно смотрели друг на друга. — Только не его. Губ Минео коснулась злорадная усмешка. — Если бы я абсолютно был уверен в том, что он вернется… — загадочно начал он. — Я знаю это, но не полностью уверен в этом. А почему? Всё из-за той, кто была ему дражайшей подругой. — Богиня Красных Нитей? — Она, — почти сквозь зубы сказал Минео. — Вот уж где собака зарыта. Если кто и знает правду, то только она, однако… эта женщина ничего не даст понять — просто не позволит. Опасная стерва… Сестра Минео выдохнула, а сам он зло сжал губы и болезненно смежил веки. Словно два черных ворона они устремили взгляды на мрачные своды дворца. — То, что вскоре начнется, будет настоящим адом, — в конце концов сказал Минео. — И война, колесница которой уже грохочет, затронет все три мира, — брат повернулся к сестре. — Мрак, сокрытый в недрах проклятой горы, кипит и стонет, так жаждет вырваться, а почему? — он наклонился к уху сестры. — Потому что тоже чувствует эту вибрацию, чувствует… своего Господаря. Бог самоубийц жив, моя драгоценная сестра. И он вернется… чтобы мстить. Вот почему я хочу убить Сюэ Яна до того, как скверна вырвется из недр проклятой горы. Во имя нашей матери, Сюэ Ян должен умереть, а еще по той причине, что не мы одним за ним охотимся. И будет гораздо хуже, если мы уступим его небесам китайских божеств. Потому что я всего лишь хочу оживить свою мать, а они… хотят создать подконтрольного Бога самоубийц. Поэтому, как ни крути, а судьба Сюэ Яна всё равно умереть. И именно пытаясь этому воспрепятствовать, Сюань Юэ и пал. Все три мира желают смерти Королю Ночи, потому что именно он ключ к владению над душой Сюань Юэ. Мы с тобой еще совершим благое дело, сестра, потому что нам нужно только ядро, а не власть над Богом самоубийц. Он улыбнулся. — Скоро здесь начнется настоящая бойня, — уже мягко беря её за руку, сказал он. — Нам это неинтересно. — Мне не нравится быть здесь, — впервые нахмурилась она. — Гиблое место на гиблой и чужой земле. Я хочу домой. — Я буду счастлив это желание исполнить, — сразу был виден истинный характер их отношений и расстановка ролей, однако об этом позже. — Но всё же, постарайся оценить этот скромный миг пока что безопасной тишины, учитывая, что грядет дальше. Два красивых человека, взявшись за руки, начали неспешно покидать широкий стадион перед лестницей Безночного дворца. Как черные тени мелькали их фигуры в пространстве ночи, и никто даже не догадывался об этом. Ветер беспокойно завыл, и шум его отразил то самое напряжение, звенящее в воздухе, о котором говорил Минео. Кипящий мрак в недрах горы Луаньцзан накалялся, и уже никто не смог бы остановить того, что грозилось произойти…