a little bit

Морской воздух душит, лишая лёгкие последних вздохов, вбивая в них лишь излюбленную соль, царапающую больное горло. Чунмён старается не дышать. Заходить в холодную воду врачи не рекомендуют, но кому какое дело, когда тело внутри давно сгнило, и ты уже по колено в соли. Мурашки по коже, простуда где-то на носу, зрачки сужаются на прорвавшиеся сквозь низкие облака лучи уходящего лета, а в мыслях только перелётные птицы, срывающие глотки над головой. Те, у кого есть возможность убежать. Не романтизировано «от этого мира», скорее «от душащих противоречий, в которых реальность, правильность и собственные чувства давно перестали сочетаться». Всё это туманит сознание, а губы непроизвольно шепчут: «Заберёте с собой?». И на ладошку мягко опускается грязное перо. Тихий всплеск. — Придурок! — сетует парень, откашливая морскую воду и оттягивая бледное тело дальше на мокрый песок. — Теперь из-за тебя воспаление лёгких заработаю! В груди мешается страх, беспокойство и злость: как же его бесят все эти дети, с пеной у рта мечтающие покончить со своей жизнью. Но взгляд непроизвольно цепляется за открывшуюся под толстовкой кожу. Сине-жёлтую, содержащую сотни оттенков боли и безобразные шрамы разных цветов и размеров. Парень вздрагивает, но стучит по чужой груди, быстро очухавшись от шока. Чунмён сплёвывает грязную морскую воду, ещё больше бриза режущую горло, и заставляет пощипывающие глаза открыться. — Ты кто? — вырывается само собой, как только кашель прекращается. Парень напротив пару секунд моргает, а после слабо выдыхает «Сехун», находясь ещё в прострации своих мыслей. — Откуда это? — неуверенно тычет тот на чужой живот, а Чунмён только чертыхнувшись опускает кофту, оглядывая пустой пляж. Больше никого. — Тебя кто-то избивает? Ты из-за этого хотел покончить с собой? Не бойся, расскажи, я попробую помочь. Чунмён невесело усмехается на чужую нервную уверенность и качает головой. — Я не пытался покончить с собой, просто сознание потерял, обычное переутомление при подготовке к экзаменам, — Чунмён и правда устал. От многого. И от этого парня тем более, от лжи ещё больше. Он встаёт, пачкая руки песком, и, не оглядываясь, уходит, с ветром передавая нечёткое «спасибо». Потому что Ифаню без него не выжить, ему нельзя умирать. Сехун смотрит с удивлением, на дворе осень, начало нового семестра и экзаменов не предвидится. И точно решает помочь… жертвы же никогда не могут попросить о помощи, боясь очередной нападки агрессора. Так на школьном курсе по психологии говорили. ~~~ Стук настойчивый, громкий и чёткий. Чунмён чертыхается, нервно оглядываясь на лестницу, но отчима видимо этот шум не будит, и облегчённо выдыхает, открывая дверь с лёгким раздражением. И замирает. — Что ты тут делаешь? — вновь само собой вырывается, Чунмён ещё раз непроизвольно оглядывается на лестницу, но наверху всё тихо. — Так и знал, что ты тут живёшь, единственный же дом на берегу, а ты явно был не на машине! — чуть ли не кричит от радости Сехун, благодаря свои прекрасные способности молодого Шерлока, но за секунду возвращает себе серьёзность, пытаясь разглядеть за чужим плечом внутреннее убранство скоромного дома. — Уходи, — Чунмён не натягивает улыбок, не пытается быть лживо дружелюбным. Смотрит раздражённо и выжидательно, постукивая пальцами по двери. — Послушай, я хочу помочь, просто- — Здесь никому ничего от тебя не нужно, уходи и не возвращайся, — Чунмён почти шипит, прислушиваясь к скрипу ступенек и судорожно закрывая дверь прямо перед чужим носом. Он лихорадочно оглядывается, но понимает, что показалось. Отец наверху, приставучий ребёнок вроде ушёл, а ужин сам себя не приготовит. Только Чунмён не знает, что Сехун, если взбредёт ему что-то в голову, будет стоять до конца, до последней секунды, даже если в конце ничего не получит. А когда узнаёт, понимает, что в конце того ожидает кое-что. И холодные мурашки бегут по спине. ~~~ — Что за парень ошивается у нас во дворе? Твой друг? — Ифань смотрит испепеляюще, сжимая кулаки до побеления костяшек и неровно выдыхая через раздувшиеся ноздри. Чунмён привык. — Я не знаю, папочка, кто он, — даже взгляда не отводит, лишь зажимает полы футболки в невинном жесте. — Он звал тебя по имени! — старший почти переходит на крик, но, взглянув в окно, осекается, шипя ненавистью. Чунмён вздрагивает, понимая эту глупую промашку, и аккуратно отводит взгляд. — Почему ты врёшь мне? Я разрешал тебе? Голос отнимается: младший понимает к чему всё идёт. И лишь неоднозначно качает головой, закусывая губу, когда его хватают за волосы. — Скажи мне, Чунмённи, я разрешал тебе лгать мне? — наигранно приторно спрашивает Ифань, впиваясь обезумевшим взглядом в исказившееся от боли лицо. — Говори! — он последний раз встряхивает чужую голову, а после зашвыривает тело на кровать. Чунмён утыкается лицом в мягкие простыни на секунду и с тихим выдохом разворачивает извиняющееся лицо к отчиму. — Нет, папочка, — голос вздрагивает, младший и сам понимает свою ошибку, а бедра слегка приподнимаются. — Накажи Чунмённи, чтобы он больше так не делал. В глазах напротив медленно угасает злость, но сердце продолжает биться в бешеном ритме — этого достаточно, чтобы схватить валяющийся рядом ремень и с размаху ударить пряжкой по пояснице. Чунмён вздрагивает, но терпит, даже не скулит — противоречия одновременно возникающих вины и осознания неправильности всей ситуации выбивает воздух из лёгких хуже нескончаемых привычных ударов. Ифань заканчивает неожиданно: сердце, как и бушующий внутри огонь успокаиваются также резко, как и разожглись, и он возвращает приёмного сына в стоячее положение, заглядывая в его глаза. Чунмён смотрит пустым, не выражающим абсолютно ничего, взглядом. Ни на дне чёрных зрачков, ни на карей радужке давно уже ничего нет, лишь щепотка медленно гниющего заживо умирающего тела. Только вот Ифань точно знает, что за всей этой стеклянной постройкой из холодности сын скрывает тёплую привязанность, схожую на ту огромную, безграничную любовь, что давно уже опаляет старшего изнутри. И ненужное уже сожаление. Поэтому он лишь нервно облизывает сухие губы в предвкушении и впивается ими в манящую кожу под растянутым свитером. Чунмён уже давно не шипит от глубоких укусов, пламенем горящих синяков и… своего бессилия. Только смотрит на потолок, высчитывая трещинки на побелке и медленно задыхается от разногласий в своём теле. Потому что зрачки расширяются, потому что дыхание сбивается, потому что низ живота тянет до невыносимой боли, потому что тошнит от самого себя и всё внутри разрушается снова, царапая мерзкими осколками внутренности. Потому что всё это неправильно. Абсурдно. Необходимо. Без Чунмёна Ифаню не выжить. Без Ифаня Чунмёну — тоже. — Ужасный цвет, — глаза напротив заволакивает знакомой дымкой, прожигающей злостью сине-фиолетово-жёлтую кожу. — Омерзительно, ненавижу такое, — отчим скалится недобро, непроизвольно царапая чужие тонкие запястья. — Сколько раз просил не проказничать, чтобы мне не пришлось тебя наказывать? Чунмён лишь мягко улыбается и гладит чужую щёку в примирительном жесте. — Прости, папочка, Чунмённи исправится, — но в глазах всё та же пустота, которая раздражает, распаляет куда больше всего этого омерзительно-любимого тела, и Ифань срывается, хватает худое запястье и опрокидывает приёмного сына на кровать животом вниз. Младший непроизвольно резко выдыхает от боли в не до конца заживших рёбрах, но доверительно поддаётся, когда его бёдра приподнимают, заставляя встать на колени. Ифань ненавидит медлить. Поэтому Чунмён всегда готов. Движения резкие, быстрые, обжигающие всё внутри. Только Чунмён забывает и об абсурдности, и о неправильности, стонет, будто это лучший секс в его жизни, и сжимает так, как нравится папочке. — Обещаешь папочке больше его не злить? — Да, папочка, обещаю. А внутри всё дотлело, обрушилось, замело пеплом. Чунмён жмурится, греясь оставшимися горячими углями болезненной любви и внезапно вспоминает один из репортажей утренних новостей. Как же его… Синдром на «с»?! ~~~ Сехун сидит на их крыльце каждый день. Изредка говоря загадками, выжидая, игнорируя редкие предупреждения Чунмёна. Зря. Отцовские окна выходят на двор. — А если он догадается? — Я убью его, папочка, — между громкими стонами. ~~~ — Знаешь, дождь пахнет морем. Но никто этого не замечает, пока не скажешь. Этакие маленькие удивительные вещи обычной жизни, — парень усмехается, покачивая ногами и ловя ладошками крупные капли холодного осеннего ливня. Перед ним сгибаются деревья от шквалистого ветра, срывает предупреждения о скором отключении электричества за неуплату с одинокого столба и переворачивает ненужный хлам во дворе, а он улыбается и зарывается пятерней во влажные волосы. Чунмён сидит посреди гостиной на холодном полу и безучастно глядит на этого полудурка пустыми глазами. С его понятиями о жизни ему бы бежать отсюда куда подальше, искать свои эти чудеса обычной жизни. Здесь их нет. Совсем. Но тот лишь оборачивается и задорно оглядывает, зазывая за собой в тот мир, в котором дожди пахнут морем, в котором мальчики не следуют за перелётными птицами… о котором Чунмён уже не помнит. И вспоминать, кажется, не хочет. А со второго этажа слышится хриплый голос отчима. Мир, в котором не жмурятся от боли в не до конца заживших переломанных рёбрах и почти синей коже.

Кажется, в ближайшие дни гроза будет.

~~~ — Чунмён, мне надоели эти игры и шум, — Ифань даже от экрана компьютера не отрывается, пальцами продолжая стучать по клавишам. Младший останавливается у стола, едва дрогнувшей рукой ставя кружку с кофе на отполированную поверхность и непонимающе смотрит на отчима. — Твой друг слишком шумный, он мешает мне думать, я из-за этого работать не могу нормально, — отчим устало потирает переносицу, сняв очки, и раздражённо впирается взглядом в приёмного сына. — А ещё он слишком много знает, — и Чунмён понимает. Давнее общение, затонувшее в стонах той ночи, врезается в стенки сознания болезненными картинками. — Ты же сделаешь это ради папочки, будешь хорошим мальчиком? Чунмён кусает губу, отводя взгляд и теребя холодными потными пальцами полы футболки, но отвечать не собирается. — Ты же не хочешь, чтобы твой друг разделил нас с тобой? Не хочешь расстаться с папочкой? — младший выдыхает похолодевший воздух откровенного безумия, но отчего-то не сопротивляется ему. Не кричит, не звонит в полицию, не переубеждает. Лишь смотрит в окно, покрытое каплями осеннего дождя, и молчит.

Знаешь, дождь пахнет морем. Но никто этого не замечает, пока не скажешь. Этакие маленькие удивительные вещи обычной жизни.

Губы, дрогнув, кривятся в подобие привычной мягкой улыбки и знакомая фраза вырывается сама собой. — Да, папочка, я сделаю это, не беспокойся. ~~~ Море вздымается тяжёлыми волнами. Ветер сгибает скрипучие деревья. И за громом, кажется, не слышен единственный выстрел.

Дождь пахнет морем.

Темнота закрытых глаз окутывает знакомое пространство, в ушах звенит осенняя гроза, а холодный палец соскальзывает с опустившегося курка.

На его лице улыбка. Из рук выпадает записка, на ней кривым почерком: «Если хочешь, то давай убежим на рассвете в город на дальнем берегу, я помогу тебе стать свободным. С завтрашнего дня я больше не появлюсь на твоём пороге».

Ифань спускается с тихим скрипом старых половиц этого забытого всеми дома за городом, ставшего любимой тюрьмой для двоих, недовольно оглядывает расползающееся по светлому крыльцу бордово-красное пятно, но с едва заметной усмешкой и нескрываемым удовольствием в голосе говорит: — Молодец, Чунмённи, — впервые в жизни ударяет молнией по больному сознанию. — Приберись и поднимайся наверх, я устал за сегодня. Чунмён кривит губы в ненормальной улыбке, сотканной из внутреннего вакуума и вторит в тысячный раз: «Да, папочка», мысленно пересчитывая количество оставшихся патронов.