a little bit

Белое конфетти кружится декабрьским снегом над разгоряченным залом, замирая нелепым ленивым вихрем в быстром темпе пьяной молодёжи. Сухие губы выдыхают дым, пепел схожими кругами валится на грязный пол, а горло обжигает что-то смутно неизвестное, но с градусом и ладно. Глаза вновь цепляются то за мигающие настенные экраны, то за пляшущую бумагу под потолком, но останавливаются на танцполе, где заканчиваются понятия личного пространства и прохладного воздуха. Головы качаются в такт заложившей уши музыки, руки взметаются вверх, и найти нужного человека получается не сразу. Тот стоит потерянной куклой и со сладостным удовольствием выводит нелепые движения с пьяным привкусом, осевшим на дрожащих ресницах. Ноги сами к нему несут.       В толпе душно, кто-то случайно ударяет локтем поддых, а кто-то наступает на носки ботинок прыгнув под особо громкий бит. Но обращать на это внимание и ругаться не позволяет градус, въевшийся в кровь; сознание плюет на все, глаза прикрываются, а сухие губы вновь ощущают горячий язык, так соблазнительно для окружающих дарующий влагу. Во рту оседает привкус солоноватого пота толпы, ненавистного дыма, горького алкоголя и чего-то ещё, от чего хочется бегом бежать в туалет и прятаться там оставшуюся ночь. Это напоминает слабое отвращение к себе, но оно проходит (и, что удивительно, появляется) каждый раз, стоит только коснуться одного небезызвестного плеча, так что обращать внимание на это тоже нет смысла. А плечо то двигается бессмысленно и аккуратно, слишком мало пространства, чтобы разойтись, слишком много, чтобы прижаться к кому-то. И манит своим мягким свитером, норовящим вот-вот дать увидеть сладкую кожу запретного плода. Чёртов падший ангел, сводящий с ума, но сам пока не осознающий этого. Музыка на секунду замолкает, по помещению разносятся выкрики диджеев, и глаза напротив наконец-то открываются, оголяя затуманенный взгляд почерневших зрачков. Искры не пробегает, её и не было никогда. Только излюбленная пелена застилает сознание, обволакивает все мысли и вычерчивает вместо них лишь один силуэт, идеальный для карих глаз. Кто-то бьёт локтем по виску, веки на секунду прикрываются, а открывшись теряют наваждение и знакомую фигуру, уже исчезающую за очередным поворотом с очередным незнакомцем.       Серый дым высится к потолку, пивные брызги мокрыми пятнами остаются на белой рубашке и, кажется, все-таки придётся провести этот вечер в туалете. Под звуки чужих стонов давиться спёртым воздухом и зелёными лепестками. ~~~       Они знакомятся, когда ледяной ветер скрипит голыми ветвями, а разбитые улицы изнеможённого дневной жизнью города затихают в ночи, словно хищный зверь, готовый в нужную минуту вновь поглотить всех с головой. Разбитые сотней ботинок бульвары, разбитое погибшими звёздами небо, разбитая сотней причин жизнь молодого писателя. Чондэ пьяно усмехается, еле передвигая ногами; в алкоголе, кажется, вдохновения больше, чем в его ушедшем в вечер вторника Музе. Тот больше не появлялся, забрав с собой из головы Кима правильные предложения, и выгнав заодно из своего издательства. Что ж, скитаться по улицам тихого Мокпхо тоже неплохо, в пьяном состоянии даже поэтично, и буквы сами собой складываются в нужные слова. А бар ещё больше помогает упорядочить их своей атмосферой. Чондэ в ту ночь много смеётся, пересказывая складные мысли, а Минсок улыбается натянуто и лживо удивляется на каждое интересное высказывание неудачника-писателя. Бар этот душный, но тихий, слишком пропахший пивом и сигаретами, но сохраняющий в полутьме свою загадочность. Из которого вырываться под яркий свет уличных фонарей, где соленый воздух моря с привкусом рыбы, и тёмные фигуры в подворотнях, совсем не хочется, но желание, животное, нахлынувшее больше от градуса, чем от загадочных, в глазах Чондэ, чужих улыбок, не даёт надолго сдержаться от пойманного такси на светофоре с самыми лучшими сегодня оттенками, идеально кидающими тени на чужой коже, и кровати в старой квартирке на третьем этаже. Минсок на утро нервно усмехается: «И в какую жопу мира меня занесло», а после проезжает на такси не больше километра до своей такой же квартиры-студии на втором.       Второй раз происходит неожиданно для обоих, но ожидаемо для маленького городка с одной лишь улицей баров. Чондэ совсем не понимает чего его тянет заказать коктейль знакомой фигуре, задыхаясь в окутавшем ее сером дыме, а старшему давно стало плевать, кто заплатит за его алкоголь, главное, чтобы хватило обмануть потухающее сознание. А дальше по известному сценарию: до костей пробирающий ветер зимней улицы, до дрожи приятное тепло в салоне такси, и до каши в голове зачаровывающие младшего очертания чужой фигуры в полутьме. Он непривычно хрипло тянет «такой красивый», покупаясь на полумёртвое сыгранное смущение, и долго глядит в неизвестно чем пугающие глаза, ища непонятно что, и чуть позже выдыхает искаженное «красивые глаза», перекрывая все внутренние усмешки Минсока поцелуем сухих губ.       Третий, четвертый, пятый… Чондэ перестаёт считать где-то на шестом чужом ночном визите в его дом, когда старший приходит уже сам, стучась в чужую дверь с предложением выпить запрятанную в кухонном шкафу бутылку, туманным утром вновь оглядывая пустое пространство комнаты и вдыхая ещё не ушедший промёрзший воздух ночи, упиваясь воспоминаниями. Он совершенно не понимает, чем его зацепил холод темных часов, холод плеч, холод взгляда, но отчего-то начинает цепляться за них, вырисовывая строчки новой истории.       Эта история начинается слишком поэтично — так думает младший спустя пару месяцев, утыкаясь носом в пустой листок и разглядывая раздваивающиеся в глазах из-за выпитого буквы на разбросанных книгах. А поэтичные истории пьяных писателей редко имеют хороший конец, они всегда светло-тёмные, будто плавный переход в сумерки, которые резко станут пустынной ночью. Только вот их история началась с ночи…       Минсок пахнет отчаянием, опустошённостью, потерянностью и смертью. Чондэ описывает всё это с небывалым остервенением, прорисовывает каждую деталь чужой внешности самыми изящными словами, путается, начинает заново, и где-то на середине понимает, что это тот образ который он желал. О котором мечтал. И который вдохновляет.       И на бумаге пара поцарапавших горло лепестков зелёной лилии. А на губах грустная усмешка. ~~~ — Откуда у тебя эти шрамы? — Чондэ проводит пальцами по розоватым жирным полосам на бледной спине, сам того не замечая вырисовывая узор чужого пугающего прошлого, а Минсок только переворачивается, резко хватая пачку сигарет с тумбочки, и открывает окно, впуская ледяной солёный воздух ночи.       Вместо ответов колечки никотинового дыма, вместо историй щекочущее внутренности Чондэ молчание. Он неуверенно сглатывает, теребя покрывало холодными пальцами, и прячет взгляд, как только Минсок оглядывается.       В голове вспыхивает понимание, что не все истории должны быть высказаны, но на языке скапливается горький ненужный интерес с чувством вины.       Этой ночью они не произносят больше ни слова, хоть старшему и не впервой слышать подобные вопросы. Однако впервые язык не поворачивается соврать или перевести разговор в лёгкую заигрывающую шутку.       А с наступающим утром под аккомпанемент следующего вопроса Минсок только поджимает губы, молчаливо собирая вещи с пола и покидая квартиру за жалкую минуту. И на улице уже хватает воздух губами, словно задыхающаяся рыба, пугаясь и пытаясь спрятаться, сжавшись комочком на пустой дороге.

«Ты работаешь шлюхой?»

~~~       Они вновь встречаются до безобразия случайно, упорно не называя это Судьбой, и то ли смеются ей в лицо, то ли проклинают. Приват-комната наполнена людьми, разных возрастов, разного пола и совершенно с различающейся внешностью. Но все до чёртиков пьяные, свободные, и опущенные с головой в негу алкогольного безумия. Никто и не задумывается, кто именно начинает эту «игру», просто кто-то целует одного, потом другого, а дальше по кругу. Чондэ теряется в первые минуты, но быстро отключается от настоящего мира, переключаясь на более приятный, срывающий какие-либо границы, затворы и предупреждения, позволяя себе полностью проглотить эту мнимую иллюзию высокоградусного окрыления. Только очередь доходит и до Минсока. На языке чувствуется осевший никотин, а на губах сладковатые капельки мартини. Но младшего уже ничего не останавливает, границы стараются, а разум топят литры крови из ран на сердце. Старший почти давится, почти задыхается, почти хватается за Кима, как за спасательный круг, который одним шансом на миллион может помочь утопающему в буре. Но его тянут за рукав пиджака, перехватывают и целуют уже другие губы другого человека. Поцелуй почти такой же. С той же страстью, с тем же желанием. Почти. Только не чувствуется отчаяние в касаниях дрожащих пальцев, и совсем не отдаёт кислотой подохших в животе бабочек. Чондэ вытирает вспотевшие ладошки о джинсы и, не пытаясь скрыть стояка, быстро покидает комнату. За стеклянными глазами тысяча не озвученных ненужных (Минсоку) мыслей, а снаружи немое прощание провожающим ледяным взглядом. И это их последняя глава.       Чондэ нервно смеётся и подкуривает сигарету, давая себе ложные ощущения дымом во рту. Мозг уже даже не освежает солёный промёрзший воздух начинающегося рассвета.       Пять сигарет и пара коктейлей сверху. Минсок отпивает ещё немного слишком приторного мартини, мысленно морщась сладости на языке, и изящнее садится, чтобы уж точно понравится.

Минсок не шлюха. Нет.

      Он просто спит с людьми. А те оплачивают ему алкоголь, такси и дарят немного онлайн. Каждый день.

Минсок не шлюха. Нет.

      Ему просто нравится вариться в своей собственной каше, заваренной слишком давно, чтобы вспомнить точную дату. Та, что готовилась, чтобы отвлечься, но которая поглотила с головой, так, что уже не выбраться, не спастись самому. А помочь некому. Или Минсок не хочет, чтобы ему помогали?!       Смех отдаётся болью в заложенных от клубной музыки ушах, когда уже в провонявшем людьми такси и чужая рука на тонком бедре. Минсок кривит губы, мысленно плюётся, ощущая сухие царапающие губы на своих, и совсем не внезапно осознаёт, что всё это уже в край осточертело. И даже кажется, что больше не спасает, не отвлекает, а только чаще заставляет вспоминать о том, что вспоминать слишком не хочется. И шрамы на спине снова зудят. ~~~       Нечёткие образы, пустые глаза и завораживающая красота фигуры в полутьме ночных встреч. Легкие движения, редкие слова и загадочное, для младшего, молчание.       Ким не любил душу Минсока. Старший вообще сомневался, что она у него есть, искренне веря, что разрезая спину на кусочки, разорвали и её. Чондэ любил образ, придуманный, а может выстроенный догадками.       Нечастые встречи под алкогольным наваждением, обжигающие касания животного желания, записанные на диктофон стоны (младший до сих пор убеждает себя, что только в литературных целях), и пара десятков пустых бутылок в потрёпанной старой квартире на третьем этаже потерянного на окраинах района.       Чондэ проводит пальцами по мягким лепесткам запачканной в крови зелёной лилии, усмехаясь второй за их историю насмешки природы: Ким не любил Минсока, лишь придуманный образ, который априори не мог поделиться взаимностью. О «надежде» на что-то тут не могло и речи идти, о невинности тем более. И ставит точку в законченном рассказе, построенном на мечтах ненастоящей вселенной разума. Минсок слабо ведёт плечами из-за лёгкого холода в пока не заполненном клубе и выдыхает убивающий дым.       Чондэ улыбается. Грустно, обреченно и пьяно. Вся квартира завалена пустыми воспоминаниями, весь стол исписанными листами, всё сознание ненужными (или наоборот?!) сейчас мыслями. Последние лепестки вечно цветущей лилии поджигаются холодными пальцами. Дым похож на сигаретный, тёмный, душащий, говорят, при сгорании лилия делится с растениями тем ядом, который их убивает. Маленький пистолет замирает прямо напротив окутанного толстыми стеблями сердца. Минсок улыбается вновь натянуто, без эмоций, стеклянным взглядом оглядывая очередное не запоминающееся лицо с непрозрачным намёком. Сердце внезапно колет. А на телефоне ярким светом оповещение о сообщении: «Милый, кажется, я не закончил свой рисунок на твоей спине в прошлый раз». И шрамы до невозможности зудят.