a little bit

Тонкие черты идеально выточенного силуэта. Бэкхён прекрасен. Бэкхён идеален. Создатель на него смотрит с довольной улыбкой, вновь проверяет каждый пальчик, правильно ли двигаются глаза и есть ли реакция на движения. В Бэкхёне изъянов не выявить. На его шее именно поэтому и красуется серийный номер. Точно, он же кукла. Бэкхён улыбается несмело Создателю, со стола соскальзывает и сразу падает. Шаг за шагом и он научится ходить. Создатель обманывать не может. Шаг за шагом и он станет самой любимой куклой навечно. Создатель не ошибается. Бэкхён улыбается куда увереннее, когда его передают имениннику. Теперь он подарок. Теперь он зависит от своего Хозяина. У Хозяина, к слову, черты едва ли можно отличить от искусного дела мастера. Они тонкие, идеальные, невозможные для человека. Сехуна от неживого Бэкхёна отличить может лишь душа, запрятанная в груди. Бэкхён качает головой, точно, он ведь всего лишь кукла. А его хозяин — человек. Сехун улыбается, обещает вырастить свой подарок до метров двух, его любви хватит и на все сто. Точно. Правда. Бэкхён доверяет ему, ведь Хозяин никогда бы ему не соврал. Через полгода Бэкхён понимает как разговаривать, через год вполне достигает роста десятилетнего Сехуна. И утыкается ему в грудь, обнимая, благодаря тихим шепотом. Сехун бы рад пофыркать, ведь все это по-девчачьи как-то и совсем ненужно, но только в ответ руки складывает на чужих лопатках. Те такие прохладные. Точно, ведь Бэкхён кукла. Его. Зависящая лишь от его любви. Без неё он перестанет расти, развиваться и в итоге станет как те неподвижные плюшевые медведи, забытые в тёмной комнате. — Подожди минуту, не отпускай, — медовым шепотом, прорываясь сквозь стрекотание бесчисленных цикад. — Такой тёплый. — А ты холодный! — Сехун напыщенно возмущается, но ближе прижимает ослабевшую куклу. — Хорошо, я согрею тебя. На следующий год Сехун на чужой палец кольцо надевает и клянётся, что никогда не оставит своего драгоценного друга. Бэкхён почти задыхается, почти теряется и целует в щечку своего Хоз… Сехуна, на пару секунд забывая, что может небо над ними и настоящее. И цикады, шумящие вокруг, живые. А он сам не живой, не мертвый. Бездушный предмет общего назначения. Сехун по чужим губам мажет по-детски невинно и краснеет до самых ушей. Всё вокруг такое настоящее. Особенно этот блеск в глазах напротив. Он никому не отдаст свою кукл… Бэкхёна. — Ты мне нравишься, — слишком уверенное. Слишком неправильное. Сехуну чуть больше тринадцати, он смело откидывает учёбу на второй план и под громкий смех присоединяется к салочкам на двоих. А запыхавшийся Бэкхён, будучи пойманным в ловушку из садовых деревьев, внезапно выпаливает: «Ты мне тоже нравишься». Сехун замирает, ещё больше на куклу походит в немом шоке недопонимания, и чужую ладонь обхватывает своей, переплетая пальцы с холодными. У Бэкхёна сердце ненастоящее. У Сехуна — самое что ни на есть, живое, галопом бьющее в груди. Кажется, они оба запутались. Ведь, Бэкхён, Сехун человек. Ведь, Сехун, Бэкхён твоя кукла. — Я никогда не оставлю тебя, — уверенное, ещё не сломавшимся голосом. Сехун лишь своей улыбкой, самой красивой на свете, такой, которой у обычных людей не бывает, заставляет верить. — Я всегда буду рядом, — «ведь я умру без твоей любви» (куклы не умирают, Бэкхён, куклы ведь лишь бездушные вещи!). Они больше никогда не бывают одни, разделяя объятия, невинные поцелуи и тёплые слова только между собой. Оставляя этот маленький-большой секрет лишь в случайно брошенных друг на друга взглядах. Только. Сехуну шестнадцать, когда обнимая Бэкхёна под таинством ночи, разглядывая звезды в тихом небе загородного поместья, он внезапно осознаёт, что Бэкхёна пора оставить. Что любить нужно людей, так правильно, так необходимо. Куклы созданы лишь для игр. Лишь для детей. Сердце пропускает удары, замедляется и ком застревает в горле, когда губы касаются затылка уже не его Бэкхёна. Им пора прекращать, пока не стало уж слишком поздно. Утром Сехун уезжает и больше не возвращается, Бэкхён же из ответов получает лишь записку. «Только дети играют в куклы. Пора взрослеть. Прости» У Бэкхёна ведь сердца нет. И он сам не живой, и не мертвый. Тогда отчего же так больно? Отчего так ноет в груди, так сжалось горло? И откуда все эти ненастоящие слёзы? Почему же ноги не держат? И кто его холодное ненастоящее тело теперь согреет? Как же Создатель тогда ошибался. Так проходит Чусок, Рождество и Соллаль. Сехун приезжает лишь на День Родителей, стряхивая с плеч яркие лепестки цветущих вишен и запах душной весны. И за всеми поздравлениями, подарками и общей суматохой не сразу замечает отсутствие чего-то важного, не так давно жизненно необходимого в родных стенах. Шаги Сехуна тяжёлые и неуверенные, он медленно перешагивает ступеньку за ступенькой, поднимаясь на второй этаж, в уже совсем заброшенную комнату. Дверь открывается с тихим скрипом, с щелчком включается свет. И у самой кровати, сгорбившись, сидит знакомая фигура, так и не вытянувшаяся за год отсутствия Сехуна. Он подходит к Бэкхёну осторожно и неспешно, с немым страхом не признавая до последнего. У Бэкхёна порезана кожа у самых шарниров, оголяя их, напоминая. Что он неживой. Он лишь игрушка. Погибшая от рук Хозяина. Сехун сжимает безвольную холодную ладонь, с шарнирного пальца слетает кольцо. И с осознанием произошедшего обнимает бездвижный силуэт. Слезы сами катятся по щекам, падая на совсем ненастоящую протертую кожу. Сехун смотрит в лицо. На него глядят два навсегда замерших глаза. Стеклянных, пустых, без блеска и слепого обожания. И губы. Больше не мягкие. Почти каменные, почти чужие. — Ты обещал быть рядом всегда, — Сехун сквозь истерику болезненно улыбается, пальцами лихорадочно водя по безэмоциональному лицу игрушки. Точно. Бэкхён ведь игрушка, да? Взрослые… да кому какая разница! — Я люблю тебя, будь же со мной рядом… Взгляд у Бэкхёна уже никогда не переменится. Но в пустом теле выброшенной куклы глупая радость: «Я думал, меня больше никто не полюбит.

Спасибо, Хозяин».