a little bit

Чунмён находит Чанёля поломанным и разбитым. Со слезами на пустых глазах и смятой запиской в руке. Он находит его оболочку, не его самого. И рядом садится, протягивая сигарету. Та воняет дешёвым никотином и горечью наступающей ночи, и парень всхлипывает. Не от дыма, попавшего в глаз, наверное, даже не из-за ветра. И тогда Чунмён сжимает его ледяные влажные пальцы в своих — тёплых, сухих и мягких. Выбивая записку, летящую к чёрту с крыши. Чунмён на него не смотрит — боится немного. То ли ранить, то ли нарушить образовавшуюся атмосферу. Сигареты в карман убирает и встаёт только аккуратно, медленно. За чужую руку тянет слабое тело. То даже не сопротивляется. Чунмён тащит его к себе домой: зачем, почему — не знает. Чай заваривает китайский, на травах и с расцветающим в чашке цветком. Парень смотрит как тот кружится безотрывно, а потом выпивает залпом до дна подостывшую жидкость. В горле вязко, противно от слёз. По желудку теплом тот чай, но не греет. А в кружке только цветок этот и остаётся: никакой уже, красоту свою потерявший. Он усмехается грустно. Чунмён смотрит вопросительно, а потом вспоминает. — Тебя как зовут? Я Ким Чунмён, — но столь неважно. Они уже дома, чай пьют и Чунмён дурак, наверное. — Чанёль, — совсем тихое, взгляд всё равно зарыт в столешницу и Чунмён убирает кружки. Чтобы отвлечься, перебить атмосферу. Этот вопрос был лишним, ведь сейчас от Чанёля лишь потрёпанная душа. — Иди на диван, поспи, — а Чанёль по инерции, наверное, больше кивает. И идёт, шарпая по полу кем-то давно забытыми тапочками. Чего Чунмён их ещё тогда не выкинул? А Чанёль не спит. Он ворочается очень тихо, в потолок глядит безотрывно. И Чунмён не выдерживает, идёт к нему. И садится рядом, стулом старым скрипя. Чунмён смотрит сначала пронзительно в протёртую ткань дивана. А потом неожиданно начинает говорить. Ни о чем, обо всем и о том, что вообще не нужно поднимать, ворошить и раскапывать. Говорит так долго, но внятно, будто слушают внимательно. Но Чанёль слушает. И смотрит в упор на чужие коленки. Для него этот шум — успокоение в звенящей тишине, когда мысли подкрадываются быстрее подкроватных монстров. Когда мысли и есть монстры. И поэтому он не мешает. А просто молча лежит. Под лучами солнца холодного, утреннего, засыпают оба. Чунмён по обычаю (какому-то быстрому и необдуманному) чужую руку сжимает. Для успокоения. Чанёлю это тепло не претит. ~~~ Чанёль уходит только вечером, когда Чунмён убеждается, что тот поел. На автобус старый садится и едет до конечной. Пробирается по холодным улицам сквозь весь шум толпы и заходит в свою квартиру. Одинокую и пустую с некоторых пор. «Не любил, никогда не буду. Ты противный и мерзкий, забудь меня» «Выгодно, было выгодно» «Выгодно?!» Чанёль по лицу ладонью проводит и вздыхает тяжело. Где-то внутри сердце сломано, мысли его в прах превращают. Под похоронный марш внутри сознания Чанёль внезапно понимает: необдуманно это было. Неправильно и ненужно. Всё ошибка. И записка, и крыша и… нет, сигарета была приятно горькой, а тепло чьё-то необходимо. У Чанёля в этом городе ни друзей, ни животных, ни даже коллег. Всё онлайн, всё вокруг одного человека. Которому выгодно было. Но не сейчас. Чанёль в зеркало смотрит, разглядываете внимательно. «Омерзительный и противный». И кулак прямо в хрупкое стекло. По руке тепло, но не ощущает. Чанёль смотрит в осколки и грустно хмыкает. Перематывает костяшки старой чужой футболкой и садится на автобус. Первый попавшийся (нет). За окном мелькают дороги, машины, люди — успокаивает? Едва ли. Но вот дверь перед глазами отчего-то. Чанёль не знает. Он разбит, он потерян, но пуст? Нет же. У него внутри бури, ураганы, торнадо. И всё это вместе. Его горьким отчаянием топит, осознание обжигает. И он жмёт неосознанно в чужой звонок. Чунмён лишних вопросов не задаёт, на порог пускает. И неодобрительно головой кивает, когда руку протягивают. — Поможешь? И пинцетом под тихое шипение стекло достаёт, обрабатывает, зашивает и перевязывает. Пригодились курсы медбрата, а он думал глупость это молодая, в порыве. Чанёль лишних вопросов не задаёт про умелые руки и знания. Просто чай свой допивает и на цветок этот скукоженный смотрит. Омерзительный, да? — Останешься? Постираю футболку, — а Чанёль головой качает. — Выброси, она больше не нужна, — так бы чувствам сказать, но Чанёль лишь внутри смеётся. А на утро, пока Чунмён спит, всё-таки забирает футболку. И стирает её отчаянно, со слезами. Выбросить, да? ~~~ Чанёль сам не понимает когда Чунмён начинает садиться в старый автобус до конечной. Когда в доме его начинает прибираться, готовить и говорить. Чанёль всё также почти всегда молчит. Не смеётся на шутки, даже иногда смешные, не отвечает на вопросы. Лишь усмехается на по-доброму горестное: «Ладно себя, но цветок-то зачем убивать?». У Чунмёна голова кругом от происходящего. Лучший друг по-доброму называет загадочного парня с крыши брошенным щенком, которого приютил Чунмён. А последний смотрит на происходящее и отчего-то неправильного ничего не видит. Курит и вспоминает чужую ладошку. Длинные холодные пальцы. И пустоту взгляда. Это его первый пойманный на крыше глупый человек за недолгую работу охранником. Может поэтому? Нет, скорее, потому что знакомо до боли. В сознании, под рёбрами и где там ещё бывает? Только вот Чунмён уже те старые чьи-то тапочки всё-таки заменил на новые, для нового человека. Переболел, пережил и теперь сидит рядом с Чанёлем, который только-только уснул под какой-то надоевший обоим фильм, за руку держит. Вроде правильно. Только у Чанёля всё ещё та чужая футболка на полке лежит. Не выбросил. ~~~ Чанёль озябшим щенком к Чунмёну жмётся. Он не знает нормальной любви, перестал в неё верить скорее. Но Чунмён отчаянно тёплый для его ледяных рук, слишком… маняще разливает по нутру успокоение лишь своим присутствием. Чанёль сдаётся. По сознанию бьёт мысль, мол, глупо влюбляться в первого, кто протянул тебе руку помощи, кто обратил на тебя внимание. Будто за последний шанс хвататься, надумывая несуществующие чувства. А пальцы сами цепляются за чужие ладошки, рукава рубашки. И Чанёль, лёжа на чужих коленках, утыкаясь в живот носом во сне, вдыхает горьковатый аромат чужой кожи. Это приятно тянет под рёбрами. Плевать. Всё это неправильно-правильно. Только рядом с Чунмёном не болит, не тянет забросить себя, цветок и все дела. Только рядом с Чунмёном он отчего-то впервые за долгое время чувствует себя в безопасности. Чувствует себя не омерзительным. А Чунмён приносит новое зеркало. Потому что Чанёль красивый и он должен это видеть. Так проходит долгая осень, зима и первый месяц весны. Двое греются друг о друга, будто не в доме живут. Свои вещи друг другу в квартиры носят попеременно. Потому что: «Оставайся сегодня, мне снова снятся кошмары». Потому что Чанёль через пару месяцев тишины начинает говорить. Громко, много. И его хочется слушать, чтобы понять. Чунмён это делает. А потом обнимает во сне, отгоняя монстров своим тихим пением куда-то в шею. Отгоняя призраков чужих касаний своими лёгкими поцелуями на светлой коже. Это правильно. Чанёль знает точно. И когда между делом идёт в магазин за продуктами вместе с Чунмёном, и когда тащится за ним в парк покормить уток. И когда забывает, что было больно. Это остается в дальнем ящике сознания, вспомнится в будущем может. Но пока отпускает и Чанёль неуверен: время ли вылечило или всё-таки Чунмён. И когда Чунмён приводит его на ту же крышу. На улице становится достаточно тепло, чтобы не замерзнуть под легким покрывалом и Чунмён им их укрывает, показывая на тысячу звёзд, которые существуют в этом маленьком городе. Чанёль жмётся ближе и улыбается, понимает. Это место… Он должен заменить одно другим. И сигарет совсем не хочется, они в мусорном ведре на первом этаже. И никаких записок. Только первый их поцелуй на этой огромной крыше, где когда-то заметить Чанёля — дело удачи. — Ты мне нравишься, даже если это неправильно для всех. — Ты мне тоже. И это правильно. А ещё, знаешь, ты просто сказочный в этом свете.