a little bit

— Не уезжай, — отчаянно, но без надежды. Все решено уже слишком давно, чтобы что-то менять. Это не мелодрама и не книга со слащавой фразой в последних строчках «это не счастливый конец, это только счастливое начало». Серость туч внезапно рушится на землю, придавливая солёными каплями не пролитых слез. — Не могу, знаешь же, — очевидно и без эмоций. Так кажется, но в горле ком размером со вселенную, если не больше. И в нем не вмещается вся боль, которая диким зверем разрывает грудную клетку, лёгкие и сердце. — Ты вернёшься? — надежда мелькает все же на периферии, люди её не отпускают никогда. Он бы никогда не отпускал парня, стоящего рядом. Не получилось. Неуверенный кивок головой и не глаза в глаза. Все понятно без слов. Врать так и не научился. — Обещай, что не разлюбишь? — это зверь изнутри хрипит, а не он. Его голос мягкий и никогда не срывался. — Я не дам тебе давится цветами, — улыбка и не улыбка совсем. Она грустная и сопереживающая. Обещания в мире людей и мелкой монеты не стоили никогда, их всегда нарушали. Потому что жизнь длинная, потому что время не останавливается. Прямо как сейчас, когда обновлённое табло показывает номер рейса, который Сехун ненавидит. Но желает хорошего пути. И уходит. Им по шестнадцать. Кажется, именно в этом возрасте глаза должны стать впервые потерянно-одинокими. Каждый через это проходит, каждый живет дальше. Оба не верят в эти сказки, придуманные иссохшими под давлением рутины взрослыми. Родители бормочут о первой любви и о том, что пройдет, не навсегда. Подростковое сердце не верит, вторит о иллюзорной вечности, поломанной датой вылета на билете (в одну сторону, без шанса вернуться), страдает и молит о возвращении. Письма отправляются, пишутся, приходят и пишутся, все по кругу, все карманные деньги на конверты и марки. Потому что только так чувствуется тепло, затерявшееся меж закоулков огромного Китая. Потому что только так чувствуется тепло, оставшееся в посеревшей комнате в Корее. ~~~ Полгода, так? Будто вечность. Сотни написанных писем, тысячи пророненных слов сквозь сотни километров едва тормозящему изображению. — Я обязательно вырвусь на каникулы в Корею, родители вроде не против. Сехун усмехается, потирая лицо, смывая усталость. Лухана не коснуться, не поцеловать, не обнять, это выедает изнутри. Это испепеляет. Сехуну нужен кто-то рядом. Нужно тепло. И письма давно уже не греют. Сехун усмехается и верит: всё пройдёт, стоит лишь Лухану ступить на землю Инчхона, стоит лишь их глазам встретиться, а потным от волнения ладошкам сжаться. И думать, что будет позже, когда обратный билет вновь заберёт Лухана, не хочется. Лухан улыбается, сжимая под столом руки в кулаки и с неуверенной улыбкой сообщает: «Не получится, не в этом году». — Но ты ведь дождёшься? Не позволишь мне давиться цветами? Сехун перестаёт отвечать резко — верит, что так менее болезненно. Скрючивается на полу, закуривая сигарету и дым пуская в плывущий потолок, симку меняет и разбивает телефон из-за оповещений. Не может. Сжигает все письма до единого. И запрещает показывать ему новые. Лухан их не пишет после пятого без ответа. После сотни пропущенных звонков, глухих сообщений на голосовой почте, тучи смс. Лухану так резко — больно. Плевать на все принципы и советы, ему словно медленно вырезают душу таящей надеждой. Только Лухан говорит всем, что все в порядке. Всегда улыбается. Всегда внутри думает о другом. А когда цветок распускается в глубине глотки, он сдается. Не со скандалами, криками на весь коридор тесного общежития, не с просьбой о чьей-нибудь жилетке, даже без записей в дневнике. Сдаётся своим разбившимся надеждам и смотрит на мир серым взглядом. Узкие улочки, полные маленьких забегаловок и палаток с чем-то вкусным, сладким и острым, плавящийся асфальт днём от яркого солнца и от сотни ног ночью. И тихий пруд в самом конце кампуса, куда забегают лишь только парочки да грустные одиночки. Здесь пахнет свободой мысли. Здесь пахнет чем-то настоящим, отличающимся от лживости лиц и слов, пахнет травой, мелкой рябью воды, свободой прохладного ветра и сладким деревом традиционной беседки. Стрекотание кузнечиков, далёкий смех из десятка общежитий и приглушённые голоса где-то рядом. Здесь пахнет одиночеством. Лухан видит лишь это. Сгорбленная фигура под тухнущим фонарём, куртка где-то рядом, кожа в мурашках, синие губы и дрожащие пальцы. Ветер мотает потрёпанные листы с кривым прочерком, безуспешно пытаясь вырвать воспоминания из-под камня, а сумерки всё быстрее сгущаются, чтобы в сотый раз не перечитать, не порезать горло комом отчаяния и кучки лепестков. Лухан вздрагивает, не от холода, от призрака прошлого, нежно поглаживающего полуголое плечо, и выдыхает тяжёлый воздух с хриплым кашлем напополам. Звонкие юани разбиваются о бетонный пол оглушающей мелодией и пытаются привести в чувства, только не срабатывает. Лухан смотрит пустым взглядом на кучку металла и хватается в кармане за не отданный ключ с глупым брелком из Кореи. Такой же холодный, как белые гиацинты над сердцем. Вдох. Выдох. Вдох. Пора. Последние лепестки остаются зажатыми в кулаке глубоко в кармане. На память о том, что забудется. С удаленным из груди цветком исчезнут и воспоминания, так? В семнадцать люди от ханахаки не умирают. Но от разбитого сердца это отчего-то не спасает. ~~~ Сехун больше не курит. Правда-правда не курит. И сигарета в его руке это просто сочувствие из-за разбившихся о медленное взросление иллюзий любви. Сигарета в его руке это просто сочувствие к Лухану, обещание которому он нарушил слишком сильно, слишком рано, слишком непростительно. Засос на шее горит сжигающим стыдом и жаром желания. Чонин всегда знает, что нравится Сехуну. А Сехун уже выучил, что нравится Чонину. И самым первым пунктом в этом списке отчего-то стал он, Сехун, сам. Поэтому он и удивляется, когда в очередной раз пересматривая старые фотографии с китайским мальчишкой поздним вечером в своей спальне откашливает первые лепестки желтого гиацинта. В ту ночь он впервые сомневается в Чонине. А потом внезапно осознает: сомневаться нужно было в себе, в своём выборе. Когда задыхающийся Чонин звонит и просит помочь, потому что в его комнате уже слишком много лепестков, а его сердце почти не двигается. Его цветок расцвел уже давно. И Сехун в этом даже не виноват. В семнадцать люди от ханахаки не умирают. От одиночества — тоже. Сехун знал оба пункта, но поддался жалкому порыву. Его тепло оказалось ядом. Дурманящим, путающим. Его ностальгия — тем, что никуда и не уходило, что лишь отрицалось так сильно, так правдоподобно. Лухан его больше не помнит, Лухан растворил всё в погибшем в руках хирурга цветке. И всё слишком сильно запуталось. Ничего уже не исправить. ~~~ Город шипит уходящим летним зноем, напоследок оставляя тонкие слои загара на высветленной коже. Лухан на это кривит нос, пытаясь отыскать в глубинах дорожной сумки спасительный зонтик, но натыкается лишь на письмо в помятом конверте с неровной подписью отправителя и адресом неполным: Корея, Сеул. Только внутри ничего, ни листков с романтичными обещаниями, ни общих фотографий, лишь белый засохший гиацинт из парка напротив дома, Лухан их помнит очень хорошо, они же друг другу их срывали, шутя, а потом бегали от разозленного охранника и еще пару недель не решались зайти на родные тропинки. Помнит и потому улыбается слабо и грустно, забывая и о зонтике, и о разгоряченном солнце, и о повсюду щебечущих студентах. Помнит цветы и смех, но лица — ни миллиметра. Помнит тепло и тягу неимоверную к этому человеку, но кем тот являлся? В его документах сладостным выгравировано по буквам «Студент по обмену». А корейские буквы на зданиях университета кажутся слишком родными, даже спустя три года. Как и этот дурацкий мальчишка, курящий под крышей курилки, пепел сбрасывающий на ненавистные гиацинты. Такой знакомый, что сердце бьётся быстрее, Лухан почти выкрикивает имя, но. Он не помнит. Он лишь чувствует. Сехун смотрит на него мгновение, сигарету тушит мучительно долго. — Ты новенький, по обмену, да? Я О Сехун. Ничего же уже не исправить?..