a little bit

У Юнги волосы мятные. На удивление мягкие и до отвращения приятно пахнут. У Юнги глаза карие, словно растопленный шоколад. И такие же пустые, как чашки, в которые его наливают. У Юнги кожа белая, полупрозрачная. Как тюль в маленькой, заваленной барахлом, спальне. И пахнет так же тошнотворно дешевыми сигаретами. У Юнги волосы мятные. Как леденцы из детства, которые не разгрызть, не разрезать. Те надоедающие, но сладкие. Ты их и не хочешь вроде бы, но они все равно манят… вкусом, запахом, наполнителем вроде жвачки. У Юнги волосы мятные. А душа… её, кажется, нет. Выкурил, выдохнул вместе с дымом в знойный июльский день, выжиг летним солнцем, вылил с пролитой из сердечных шрамов кровью (нужное подчеркнуть). У Юнги волосы мятные. И нарисованы веснушки на нарумяненных щеках. Как у шарнирной куклы. Руками, ногами двигает, даже, возможно, моргать умеет. А жить нет. У Юнги волосы мятные. И это, наверное, всё, что осталось у него от прошлого. У Юнги волосы мятные. И он их ненавидит. Потому что в памяти взрываются те до отвращения приторные моменты. Когда глаза блестели от счастья, пальцы подрагивали от ощущений и мир был каким-то ярким, приятным. Тот июль не был жарким. От него не задыхались в ночных истериках. И волосы были каштановыми, пропахшими клубным дымом пьяных вечеринок. В тот июль Бэкхён не ушёл ранним утром, следуемый за слепым светом правильного выбора. Он остался у Юнги под тихое недовольное бурчание, включил приставку и даже пиццу оплатил. Замучил Юнги щипанием за щеки, громким голосом и нескончаемыми разговорами. Юнги это отчего-то даже нравилось. Друзья шутили, мол, в мазохисты подался, абсолютно точно. Юнги ненавидел шум. Юнги слепо полюбил Бэкхёна. Бэкхён до беспамятства влился в его кровь, глупым обожанием обнял и не отпускал, блестящие счастьем глаза не отводя. Долгие поцелуи на помятой кровати казались алкоголем в четыре утра, когда ты на танцполе один смеёшься из-за собственных движений. Бессмысленные разговоры — необходимый шумом. Громкие стоны во время секса — лучше высококачественного порно возбуждали, разогревали кровь. Тихие песни, сложенные из текстов их истории, под мелодию когда-то забытого синтезатора в углу спальни словно дурманящий смог лёгких наркотиков на забытых уже вечеринках бесчисленных знакомых. — Знаешь, тебе бы пошёл мятный, — в лучах закатного солнца, вертя туда-сюда какой-то завалявшийся журнал, забытый кем-то сто лет назад с моделью, чьи волосы отсвечивали свежестью самого вкусного мороженого в парке неподалеку. Юнги даже не сомневался почти. Его же на слабо взяли, ему же была уготована двадцатка в случае выигрыша. Волосы мятные, веснушки солнечные и улыбка такая яркая у Бэкхёна, которому за это и сотни не жалко. — Цвет, как у тех леденцов, забыл название… в детстве на каждом углу продавались! — Юнги глаза закатывает, Бэкхён по-доброму смеётся, пальцами путаясь в чужих прядях, поцелуями утопая в чужой запрятанной от окружающих искренности. Юнги для всех — недовольный подросток-взрослый, в растянутых футболках и неизменно с сигаретами в кармане. Юнги для Бэкхёна — тёплый дом, холодные пальцы, зажатые в его ладонях, незнакомые мелодии на пианино и редкие, но цепляющие слова любви. Юнги для Бэкхёна — мятное мороженое в парке рядом с домом и кофе, когда заработался допоздна. И неловкие поцелуи в забытых переулках, когда терпеть — нет возможности, когда прикоснуться — высшая мера наслаждения. Безумное кольцо лета переросло в осень, позже в зиму и весну. Юнги не заметил, стоя под цветущей вишней, как прошло время. Как погас в нем самом огонь. Бэкхён говорил всё так же громко, всё так же весело. Это раздражало. Юнги ненавидел шум. Юнги не любил Бэкёна. Друзья говорили, мол, слишком много времени вдвоем — вредно, просто отдохни. Юнги пропадал где угодно, лишь бы не дома, не в маленькой спальне. Тушил сигареты в остатках коньяка на дне стакана, тушил неразборчивую пустоту в алкоголе. Лечил свою душу в объятиях других. Ломал Бэкхёна беспрерывным сигналом автоответчика. Ломал их обоих молчанием, удалённым оповещением о дне рождении… кого-то. Кто ждал, разбирая мысли под лучами уходящего солнца, лежа на помятой кровати. Кто дарил поцелуи отчаянные, но тёплые, каждый короткий момент возвращения Юнги. Кто изнывал, но ждал, давно растоптанный под чужой нерешительностью, под чужими сомнениями. Юнги в первый раз не заметил образовавшуюся тишину в спальне, где он остался один. Тишина успокаивала. Не мешала думать, не донимала разговорами ни о чём. Синтезатор давно запылился в углу. Петь больше не о чём. Петь больше некому. Мятный цвет, обновлённый совсем недавно, вымывается, отрастают тёмные корни, но зачем краситься, если не осталось того, кто любит мятное мороженое в парке рядом с домом. Юнги там давно не был. То, что было привычкой, от которой хотелось избавиться из-за усталости, стало отчаянной нуждой. И смех у Юнги отчаянный, горький, в тишине спальни разрывающий солнечный свет. Юнги выбрасывает все журналы из дома, забытые кем-то, все чужие вещи из шкафа. У Юнги на плечах синтезатор, впереди дорога. У Юнги искусанные в кровь губы, грязные волосы мятного цвета и опустевшие глаза цвета расплавленного шоколада. А на дворе июль и все плавится от аномальной, незнакомой жары. Юнги сам себе незнаком.