a little bit

Сехун оглядывает их лениво, пожевывая соломку и перебирая пальцами колючую свежую траву на берегу богом забытой речки. В деревне об этом месте попросту никто не знает, а животные с внутренним инстинктивным страхом и близко не подходят к водоёму тёмных существ. А те светлыми ушами ведут по направлению ветра, ощущая желанно-ненавистный запах человеческой плоти. Сехун усмехается и взгляда насмешливого от них не отводит. Прекрасные белые дикие лошади, что изо дня в день пасутся у хилой речонки на краю бесконечного леса. Оболочка бывает обманчива. С соломкой на землю летит едва слышное, но четкое: «До меня вам не добраться». И тихое ржание, перерастающее в дикий вопль, следует ответом за широкой спиной. Буря грядёт, пора возвращаться домой. Сехун провожает серость туч глазами, перескакивая с одной знакомой тропинки на другую, и запирает тяжёлую дверь на засов. Ни келпи, ни ветер здесь ему не страшны. Только колкое одиночество да бесконечные родительские книги о травах. Парнишка стучит несмело, пожевывая губу и пальцами перебирая сбор полевых цветов, выделяющихся в сумерках вечера яркостью лепестков. Сехун устало толкает скрипящее дерево, сразу взгляд чуть опуская — знает, кто его незваный гость. Выучил. И только выдыхает тяжело воздух, щиплющий нос. — Заходи быстрее, гроза приближается, — напыщенно безразлично, напыщенно строго, Бэкхён улыбается открыто, понимая истину. — Нарвал тебе пару цветов на дальней поляне, ты ведь таких не видел раньше, да, хён?! Не выходишь же почти из своей хибары, — Бэкхён заботливо их в стакан с водой сует, Сехун закатывает глаза — красный морозник, кандык и амсония, в жизни таких повстречал немало. Особенно морозник забавит горькими воспоминаниями. — Знал, что эти красные от ведьм защищают? Мне их часто под дверь совали деревенские сумасшедшие, — Сехун почти смеется на легкий румянец и опущенный взгляд с едва слышными извинениями. А Бэкхён порывается уже выбросить ставшие вмиг ненавистными цветы, только Сехун останавливает. — Оставь, я же не говорил, что они некрасивые. Раз погубил их жизнь, то пусть уж порадуют глаз, не просто же так им умирать. Бэкхён забивается пристыженно в угол, запивая неприятный осадок серьёзного взгляда горячим отваром, пока Сехун проверяет узелки на подвешенных травах. И под тихий шум шагов медленно погружается в теплоту забытого старого домика лесника. Таких никто не встречал раньше, но Сехун бережно вспоминает, как родители ему перед смертью самой наказали: охранять лес и помогать заблудившимся. Так и в не высказанном Бэкхёну: не подпускать деревенских к келпи. Никого. И Сехун это правило выполняет, хоть и зовут его местные колдуном да чародеем за отчужденность и неприветливость. — Так чего ты пришёл? — лезет в мысли навязчиво приятным баритоном и Бэкхён давит улыбку, но только из взгляда забывает забрать блеск. — Догадайся! — и играючи пальцы чужие сжимает, когда Сехун облокачивается на стол. — Говорил же уже, не ходи сюда, каждый раз получаешь от старосты, — Сехун взгляд отводит и бурчит сердито, но руку не убирает, а Бэкхён только улыбается довольно, подмечая. — Тогда к себе забери, возвращаться не придется, — все это шутки и Бэкхён легко смеётся, но только чтобы с грустной улыбкой в конце опустить взгляд. Крышка стола — вещь неинтересная, как и мнение соседей, сетующих на прогулки в лесной дом «колдуна». Только Бэкхёну плевать. А к ударам плетью он уже привык. — У каждого своя работа и твоя — не здесь, зима в этом году будет суровее, — и Сехун поднимает глаза на Бэкхёна, впервые добавляя во взгляд то ли безграничной заботы, то ли необъятного беспокойства. — Знаю, — Бэкхён тонкой ладошкой гладит чужую щеку, тепло разгоняя по огрубевшей коже. — Я знаю. Поэтому вернусь на поля утром, какая разница где я переночую. Сехун тяжело вздыхает, но больше не сопротивляется. Он может сколько угодно строить из себя надутого верзилу, любящего одиночество и покой, но только Бэкхёну известно как он необходим под боком лесника. Как они необходимы друг другу. Под тихие стоны Сехун берёт у Бэкхёна, здраво не соображающего, очередное обещание. Никогда больше не возвращаться сюда, никогда не ходить за Сехуном. У Сехуна под пальцами тонкие линии шрамов от плети. У Сехуна под рёбрами щемящее чувство опасности. Опасности находится рядом с ним. А Бэкхён под рассветом ведёт тихо носом, оставляя в памяти запах сушенных трав, старого дома и до боли родного человека. Потому что у него внутри — нехорошее предчувствие. У него внутри дурные мысли. ~~~ — Ты дурак или да? Это ядовитые ягоды, ты чего их ко рту тянешь? — Сехун чересчур сердитый, до безумия обеспокоенный. Смотрит угрожающе на одного из сельских мальчишек, что все улыбки в мгновение растерял. И из чужих ладоней выбивает синие бусинки чистого яда. — А ты кто? — мальчик заинтересованно голову склоняет, смотрит прямо в упор, и про ягоды эти уже совсем забывает. — Я вот Бэкхён! Второй сын кузнеца. Сехун тушуется немного, но неуверенно отвечает, опуская взгляд. Его здесь не любят, ровно как и родителей, но те наказали отнести снадобья продавцу мяса, выбора не было. А тут этот чудила чуть себя не погубил. — О, так ты из семьи травников, да? Точно, а расскажи про те цветы, они такие красивые, и про те… Сехуну бежать оттуда нужно было. Без промедлений. А он, дурак, увидевший впервые улыбку от незнакомца в свою сторону вместо привычного испуга, замялся и остался. И подхватил от этого чудилы, Бэкхёна, опасную болезнь, от которой какой уже год сводит сердце и болит душа. У обоих. Потому что неправильно это все. И Бэкхён ведь уже обещан чьей-то дочери. У Сехуна глаза распахиваются так резко, что становится больно. И он смотрит на тусклый свет хмурого утра. У Сехуна по венам жгучий яд. И одно лишь желание. Оттолкнуть. А Бэкхён ведь, настырный, стучится в двери. С каждым днём все сильнее и обреченнее. С каждым днём приходя все позже. На крыльце оставляя с рассветом цветы. И Сехун губы кусает — он такие не знает, но пропитаны они чем-то горьким, отчаянным. Их бы выбросить, чтобы кости изнутри не ломались, да только рука не поднимается. Если умерли, так пусть их смерть будет ненапрасной, пусть красотой украсят серые стены. Каждый день Сехун ходит к заблудшим келпи. И глядит на них в упор, не переставая думать. Для Бэкхёна приходить сюда было бы небезопасно. Не привыкший, он бы легко повелся на магию прекрасной оболочки. И Бэкхёну поэтому без Сехуна лучше. Чтобы точно не знал, не следовал и не видел. Оттолкнуть сейчас это правильно, чем тянуть до самой последней капли. Только их кувшины полны до края. А Сехун по лицу ведёт, призраком прошлого ощущая не свои касания. И в ладошку стонет тихо, но обречённо. Для Бэкхёна лучше. Точно. Но решил ведь он за него сам. А не глупо ли? Да и сон тот дурацкий. Без Сехуна Бэкхён давно бы в земле лежал, зарытый. Может все те выводы на самом деле — самообман, чтобы от боли будущей себя отгородить, когда Бэкхён сообщит ему дату свадьбы. На красивой и женственной, с длинными лоснящимися волосами цвета пера ворона. Сехун губы кусает, вместо соломки, и напоследок даже ничего не кидает белым лошадям на том берегу. Только к дому идёт задумчиво и с неожиданной уверенностью, что сегодня поговорить стоит с Бэкхёном. Но Бэкхён этой ночью не приходит. Под рассветом лишь тихо оставляет пару ягод и записку с кривыми буквами. Но Бэкхён этой ночью не приходит. Зато день он провёл наблюдая за Сехуном из ветвистых кустов у берега реки. И решение для себя тоже принял, завидев диких лошадей, одиноко стоящих на просторном поле. В их деревне наездников нет. И лошадь одна на случай беды одиноко живет в сарае у старосты. А Бэкхён и рад, что не придётся ее воровать, не придётся вредить всей деревне своей эгоистичной выходкой. А та лошадь, белоснежная, как первый снег, не боится его даже, продолжая тихонько щипать траву. Её грива безумно мягкая на вид, туда бы руку запустить. Отливает каким-то магическим блеском под лучами утреннего солнца. А Сехун застывает. Не вдохнуть и не двинуться — внутри паника. А в мыслях одно: «Он — мираж». И изо рта само вырывается родное имя. Бэкхён оборачивается с грустной, но какой-то болезненно яркой улыбкой. А Сехун понимает, что уже плывёт, гребет, как умалишенный, загребая в два раза быстрее. Бэкхён его будто не слышит, Бэкхён заворожённо смотрит в глаза дикой лошади, ладонь тянет к её тёплому боку, у него в голове уже сказочная свобода просторов для него и Сехуна далеко от деревни глупых людей. Но только пальцы касаются чужого загривка, как кожа будто намертво прилипает, не отодрать, а лошадь удовлетворенно бьет копытом по земле, фыркая, ныряя в речушку, оборачивая задние ноги хвостом. Бэкхён и звука не успевает произнести, а Сехун ныряет за ними. Это кажется невозможным, самым страшным кошмаром, но в мутной тёмной воде Сехун отцепляет из ослабившей клейковины кожи пальцы Бэкхёна и толкает его выше, подальше от озверевшего келпи, готового разорвать добычу, оставаясь на дне, чтобы отвлечь. «Если уж умирают, то пусть хотя бы не напрасно». Бэкхён откашливается и смотрит в зеркало мутной красноватой воды. И у него за пазухой, в кармане, вянет красный морозник.