Ни о чём не жалеть

Чонгук прислушался к тому, как Минхёк забирает из комнаты Кихёна, в которой было больше свободного места, матрас и идёт в душ. Пятнадцать минут спустя — снова звуки. Тихий Минхёк переместился на кухню и закрыл за собой дверь, отгородился от чувства вины, которое Чон ощущал даже из комнаты. Чону не потребовалось много времени, чтобы соскучиться. Суть, конечно, была не в скучании, а в прощении, но Чонгук, испытывая разочарование, принимал то, что услышал. Это неприятно, неправильно, но, чёрт побери, логично. Хоть он и верил в верность Минхёка, с которым познакомился случайно — от тоски и безысходности, — его неверность не стала новостью. Первые месяцы у них действительно не было отношений, которыми мог бы питаться творческий гений. Немного посидев, Чон пошёл в ванную тоже. Это всё ещё не просто акт чистоплотности, но и своеобразный сигнал к тому, что они могут помириться — так, как мирятся в фильмах, горячо и пошло. Вспомнились слова Минхёка про близость, стеснение, раскрепощённость. Что-то непонятное в голове мешало не только быть расслабленным в постели, но и жить полноценно. Как найти и выбросить? Чонгуку хотелось избавиться от неуверенности и беспочвенных страхов, уничтожить ту черту характера, которая их порождала. Может, через сколько-то лет или эмоциональных катастроф это наконец случится? Разум мобилизуется и откажется от последних слабостей? Закончив с душем, Чонгук надел только нижнее бельё. Впервые с подросткового времени, когда внимание к своему телу означало скорее любопытство, чем его принятие, рассматривал себя в зеркале. Странный пассивный интерес прошёлся по рукам, плечам, шее, груди, опустился к линии живота. Взгляд поднялся на лицо. Можно ли назвать его красивым? Минхёк часто делал комплименты, внешности в том числе. А Чону всегда было неловко это слышать, как будто Ли шутит: о какой красоте может идти речь, когда сам Минхёк так прекрасен, что Чонгук иногда не может поверить, что из всех заинтересованных в нём геев Ли выбрал именно его? Чон подошёл к зеркалу ближе, вглядываясь в лицо. Лоб, глаза, губы. Несколько месяцев назад (или недель? или лет?) Минхёк так же разглядывал его, а потом сказал, что для людей, которые любят друг друга, не нужны особенные имена. Чонгук помотал головой. Почему он вообще это вспомнил? Он отошёл, оглядел себя снова, небрежно, равнодушно, надел футболку и вышел, замирая у закрытой кухни. Из-за неё доносилась музыка и совершенно неожиданный звук. Чонгук удивлённо посмотрел на дверь. Хриплый голос Минхёка умеет не только сводить людей с ума, но и неплохо петь? Может, поёт другой человек? Чонгук прислонил ухо к двери. Нет, Минхёк. Хотелось зайти и что-нибудь сказать о том, как неожиданно было услышать его пение, как оно ему нравится, но Чонгук боялся потревожить и спугнуть редкую птицу, впервые позволившую себе запеть рядом с ним. Через минуту он всё-таки приоткрыл дверь. Минхёк заметил его не сразу; продолжая подпевать, иногда делал затяжки: в темноте загорался красный кончик сигареты. — Ох, ты пришёл? — Ли резко замолчал. Сигаретный дым метнулся вниз. — Решил проверить, не делаешь ли ты глупости, — Чонгук сел рядом с Минхёком. — А я делаю, — во тьме Чон уловил, что Ли разгоняет дым ладонью. — Не думал, что ты придёшь так сразу. — А о чём ты думал? Рядом что-то зашуршало, слабо пахнуло мятой. Жвачка? — О том, что раньше мне не было так плохо — было хорошо. Ты или кто-то ещё — плевать, все одинаковые. Потом стало не по себе, но терпимо. А затем — месяцы, года. Я давно хотел рассказать, но каждый раз находил, как сменить тему. Сегодня кое-как перешагнул через нас обоих, но гадко. Не знаю, как сказать, что я сожалею, хоть тогда я и не думал о том, почему это происходит. Я не скрывался. Ты был в тумане — спросил бы, есть ли у меня кто-то ещё, я бы честно сказал, что есть. Всё ради тела — не ради души. Ты ради души. И для тела. Но откуда же я мог знать, что мы к этому придём, — он вздохнул. — Я перестаю тебя понимать. Видишь? Примешиваются мои собственные эмоции. Я боялся, что ты можешь не прийти вообще, хоть, кажется, немного и знаю тебя. Но вдруг именно сегодня, именно эта часть моего злого и глупого прошлого, окажется последней каплей? Безумно хочется курить. — Кури, я не против, — Чон ободряюще обнял Минхёка, целуя в щёку. Получилось мило. Для Чонгука эмоциональная драма, которую они оба переживали, обесценивалась тем, что физическое действительно значило меньше, чем для некоторых других людей. Его первый поцелуй был с Джису, первый секс — с Чиён. Всё это было для него незначительными вещами. Может, это было трусливо — не останавливаться на боли и разочаровании, а уходить от них, ставить печать «не заинтересован» и жить дальше, но для чего человечество заставляет себя страдать, сосредотачивая настоящее в прошлом? Зачем к нему возвращаться? Зачем перед сном думать о прошлом, а не о будущем? Чонгуку, выросшему прагматиком, тяжело переживавшим эмоциональные потрясения, но не всё к ним относившему, оказалось легко перешагнуть эту новость. Минхёк опять закурил. — Чего ты хотел от меня на самом деле? — заговорил Чонгук. — Чимин всегда настаивал на том, что тебе нужен только секс. Ли болезненно усмехнулся, но не стал говорить о том, что Чон ведёт себя, как мазохист. Или садист. Или и то, и другое сразу. — Сначала так и было. Я терпел тебя, не потому что хотел получить какие-то эмоции или знания. Было забавно наблюдать за тобой. Волчонок, попавший к охотнику, но не понимающий, что жизнь кончена, привыкающий, тянущий морду, чтобы его накормили. Я хотел с тобой переспать и только. Переспали раз, другой. Не к чему было от тебя отказываться, и я не отказывался. Держал, потому что не мешаешь. — А я за твой счёт пытался выплыть, цеплялся, как за спасательный круг. — Перестань, а то я скурю всю пачку, — измученно простонал Минхёк. Красный огонёк загорелся в темноте на пару секунд, Чонгук решил сменить тему. — Как подготовка к спектаклю? — Неплохо. На самом деле, хорошо. Мне нравится состав, который собрался сейчас. Они не просто играют то, что я велю, а участвуют. Приятно работать в команде и знать, что это интересует всех, — Ли выдохнул и повернул голову к Чону, тот немного подался вперёд, неожиданно обнаружив, что запах сигарет не раздражает его, как раньше. — А ещё можно было бы привлечь Кихёна. Будут моменты, где живая музыка смотрелась бы чудесно. Только на премьере, конечно. Не думаю, что это займёт много времени и как-то помешает Юки в его обычной жизни. Главное — смотреть на него не с выражением гордого отца, впервые видящего своего талантливого детёныша на большой сцене, а то на тебя набросятся органы опеки, — Минхёк сделал ещё одну затяжку. — Правда, если вы согласитесь, придётся убрать гомосексуальные эпизоды, чтобы не было проблем из-за детей и геев на одной сцене. Впрочем, в фильмах это никого не смущает… Чонгук взял из рук Ли сигарету и тоже затянулся, чувствуя, что Минхёк смотрит на него, возможно, с осуждением или беспокойством. Но никто ничего не сказал. Сигарета вернулась к Ли, он продолжил. — Эту постановку раскритикуют, но я уже не могу ничего сделать. За пару недель до спектакля понял, что надо было ставить «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда», а не «Портрет Дориана Грея». Его тяжело разыграть на новый лад, хоть я и старался нарисовать ему современные пороки, чтобы переосмыслить, а не просто поставить то, что показывали сотни раз. Надеюсь, всё пройдёт хотя бы терпимо. Ощутив в себе власть над послушным Минхёком, Чон изменил направление разговора снова. Он, как в последний вечер в Пусане, чувствовал себя ведущим, а не ведомым. Как будто море (океан?) расступилось перед ним, позволяя идти через него. И это было приятное ощущение. «Если ты научишься быть таким всегда». Об этом говорил Минхёк? — Ты прав, я думал о кольце. Но ничего не купил, потому что не знаю твой размер. Забавно, как всё происходит в фильмах: герой покупает кольцо, и оно всегда подходит. Чепуха. Минхёк потушил сигарету и, забирая инициативу, которой Чонгук развлекался, не умея её использовать, не понимая, что это вообще значит — вести, — заговорил властно. — А какой палец тебя интересует? — Не знаю… Указательный или безымянный? А ты бы согласился, будь это по-настоящему, а не просто украшениями? Брак и всё такое. — Для нас это лишь теория, которой не стать практикой. Зачем вообще люди женятся? Потому что так принято? Чтобы показать всем серьёзность своих намерений? Заиметь специальные обозначения друг для друга — «муж», «жена»? Чтобы принимать решение об отказе от реанимации? Зачем? Глядя на своих брачующихся знакомых, я пару раз думал об этом, но в отношении себя… — он вдруг стал серьёзнее. — Ты мог бы меня убить, будь я обречён на смерть? Из милосердия. Эвтаназия запрещена, я вспоминаю твою мать и думаю, что зря. В безнадёжном случае я бы хотел, чтобы мои страдания прекратили, а не заставляли мучиться, потому что жизнь вроде как бесценна. — Не мог бы, наверно, — ответил Чонгук. Он редко задумывался о смерти и её ужасах, но точно знал, что убить кого-то своими руками для него недопустимо. Если только это не самооборона. — Мне кажется, я убил бы, если бы точно знал, что человек этого хочет. Или нет? — Минхёк немного помолчал, а потом встал, вытряхнул пепел в мусорку, помыл пепельницу, сел перед Чоном. — Ты замечательный. Если решишь дарить мне кольцо, покупай и для себя тоже, — Ли поцеловал руки Чона. — Или, может, я опережу тебя? Побитый судьбой романтик. Разучился быть циником. Я не смогу выжить, если мы расстанемся, — поцеловал снова, а потом лёг. — Восемь или девять... Размер. Знаешь, мне всегда есть, что сказать, но в этом почти никогда нет смысла. Ты и так всё знаешь и понимаешь, ты хорошо чувствуешь меня, ты слышишь музыку и знаешь искусство. Но боишься выйти за пределы своего разума и посмотреть вокруг. Однажды это непременно случится. Что тогда будет с нами? Сможем ли мы ужиться? Но ты обязательно должен освободиться — ради себя, — последние слова Минхёк бубнил почти неразборчиво. Устав от предыдущих двух дней, Ли засыпал. Должен был быть секс — зачем ещё Минхёк отправил Кихёна к Намджуну? — но разговоры и впечатления перекрыли всё, истощили всё физическое. Чонгук прислонился губами к лбу Минхёка и лёг рядом. От него всё ещё пахло сигаретами, но Чон знал, что это аромат не просто табака — отчаяния. Он раскаивался настолько искреннее, что жертва желала утешить обидчика. На мыслях о поведении Минхёка в начале их отношений Чонгук задержался ненадолго. Интереснее было думать про брак. Или смерть. Однажды кто-то из них умрёт, второй будет безутешен и, вероятно, никогда не восстановится полностью. Эти мысли были старыми. А новые? Их не было. Отношение к смерти и жизни у Чона было пассивным, равнодушным. Жить — хорошо, умереть — терпимо. Таково бытие. Кто-то живёт, кто-то умирает. Сейчас он живёт, у него есть Минхёк, есть Кихён (как он там, интересно?), и это самое важное. Но вместе с тем такая незаинтересованность казалась неправильной. Однажды он непременно изменится, но что к этому приведёт? Когда это случится? Или он так и останется в своей скорлупе — потому что в ней его тревожит лишь он сам?