О спасении

      Толпа селян, недоумевающих и напуганных, пропала из виду, стоило сопровождающей Артура страже завернуть за угол старинного роскошного дома, что определённо принадлежал кому-то очень богатому и знатному. Новые улицы отличались от той, по которой отряд вёл беженцев: здесь не было маленьких лавочек и спокойных зданий. Здесь царили излишнее богатство и преувеличенное изящество. Дороги здесь выкладывались не камнем, а цветной плиткой, зачастую украшаясь растительными орнаментами и чарующими спиралями, завитками, фигурами. Люди же по-прежнему оставались ко всему безразличными, только одевались побогаче, да выглядели слишком горделиво.       Для всех жителей Арандара аресты неверных и неправильных, пытки и страшные казни давно превратились во что-то привычное, обычное, повседневное. Поэтому никто не обращал внимания ни на городскую стражу, ни на схваченного молодого мужчину. «Очередной преступник!» — думалось людям. Никто не хотел себе лишних проблем и никто не собирался вмешиваться.       Артур шагал за своим обвинителем сам, упрямо глядя тому в затылок и не позволяя кому-либо себя подтолкнуть. Юноше не хотелось, чтобы его волокли силой. Нет, не потому что он боялся, а из-за своей злосчастной гордости, что просыпалась, стоило молодому капитану оказаться в подобной передряге или встретиться с неприятными и отвратительными людьми.       Веревка на руках тёрлась о белую кожу, оставляя на ней некрасивые розовые линии. Ветер беспощадно дул в лицо, дёргал кучерявые золотистые волосы, словно стремясь сорвать с них гладкую красную ленту, что строго связывала их, не позволяла мягким прядям лезть в глаза и мешать в дороге. Сердце юноши взволнованно билось, а разум отчаянно вопрошал: «Что будет с беженцами?». Оставалось надеяться, что Эльдриэль всё сделает правильно. Артур доверял ему, как самому себе, зная, что допытливый и храбрый мужчина не подведёт, не предаст и останется преданным задаче своего отряда.       Кто-то другой мог бы сейчас вскинуть голову к небу, закрыть глаза, подставить лицо под горячие лучи дневного светила, начать молиться и просить его о помощи. Но где было Солнце всё это время? Даже если легенды о Маарисе и сотворении мира правдивы, богам вряд ли есть дело до жизни своих созданий. В конце концов, и люди, и эльфы, и гномы, и орки… Все, кто только можно, были лишь неудачным экспериментом двух самовлюбленных богов-братьев. И, сколько бы ксинты, жрецы Солнца, не распинались о величии своего бога, сколько бы некроманты не призывали магов служить Луне, Артур оставался при своём мнении и верил не легендам и сказкам старины, а себе и своим ощущениям.       А ощущения были не очень: глава городской стражи определённо не шутил о намерениях эльфийских послов и короля. Но юноша был готов принять свою печальную участь, раз уж это единственный способ вернуть Дарвану доброе имя. Предыдущий капитан заслуживал уважения даже после своей смерти, но никак не презрения и обиды.       Дома и улицы выглядели совершенно непохожими друг на друга. Человек, оказавшийся в Арандаре впервые, мог заблудиться здесь только будучи абсолютно слепым, в остальных же случаях дорога запоминалась легко, а разнообразие форм и размеров построек служило неплохим ориентиром.       Приходилось идти очень быстро и внимательно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться, не упасть носом в грязь и не дать окружающим повода для злобных насмешек.       На горизонте уже начали виднеться высокие башни дворца и белые каменные стены. А чем ближе стража и Артур подходили, тем ярче блестели дворцовые окна.       — Пошевеливайся! — кто-то небольно, но с силой ударил молодого мужчину в плечо.       Артур недовольно поджал губы, ускоряясь ещё больше. Меч мужчины был конфискован ещё в самом начале, и воин уже начал было жалеть, что так просто позволил отобрать его. Оружие для Артура, как и для любого другого солдата, было не просто вещью, а верным спутником и в бою, и в путешествиях, и даже в мирной жизни. По оружию на поясе можно было легко узнать о человеке больше, чем он сам мог бы рассказать. И если человек — существо по природе своей лживое, не всегда скажет правду, то его оружие ни разу не соврёт. Аристократия, как правило, носила дорогие клинки, тонкие и изящные, усыпанные камнями у основания рукояти или исписанные строками из старых стихотворений, узорами, украшенные позолотой и чем-то ещё. Но в боях такое оружие участвовало нечасто.       Воины столицы, повидавшие немало в своей жизни, привыкли к сражениям. Их мечи, простые и грубые, покрытые такими же шрамами, что и хозяева клинков, не переставали утопать в крови. И воину было грустно расставаться с вещью, которая прошла с ним через множество передряг и неприятностей.       А стража тем временем приблизилась к дворцу. Тут уж Артура схватили, что было сил, потянув его не в прекрасное белокаменное сооружение перед глазами, а куда-то дальше.       «Зал заключения!» — догадался юноша. Что ж, ему повезло. Стражники могли оставить его в самой жуткой, самой сырой и грязной темнице, но вместо этого отвели капитана в аккуратное здание, где раньше держали в заточении вельмож, воинов, вражеских командиров и даже людей, что по какой-то причине считались врагами страны, даже если не делали ничего против власти, но положение которых было слишком высоко, чтобы бесцеремонно бросить их в темницу.       Стало быть, Артур будет ждать своего суда здесь. Видимо, даже у грозного предводителя стражи Арандара есть какая-то скрытая доля уважения к такому же, как и он, воину. Или же всё не так просто, и приказ оставить Артура в Зале заключения поступил свыше. Но поверить в это значило бы для юноши, что он чересчур зазнался.       После того, как молодой капитан был не очень ласково брошен на гладкий желтоватый пол внутри здания, глава стражи пообещал развязать ему руки, предварительно пригрозив отрезать их, если Артур попытается сбежать, ударить стражника или выкинуть что-то ещё. Странно, но сопротивляться у воина не было и мысли.       — Жди здесь. Выбраться ты не сможешь. Все окна и двери заперты, иных ходов нет, снаружи охрана. Одна выходка — и ты не жилец.       — Я и не думал о побеге, сир, — Артур грустно улыбнулся, и его глаза сверкнули печальной голубизной. — Я честный человек, и дождусь суда, чтобы так же честно доказать… что капитан Дарван не преступник, а герой.       Стражник хмыкнул.       — Ты правда на это надеешься? — усмехнулся он, оскалив кривые острые зубы, показавшиеся из-под пышных усов. — Никто не станет тебя слушать. Не будет никаких свидетелей и адвокатов. Ты уже обречён, король лишь выберет наказание. Если очень повезёт, получишь сотню-другую плетей. Но, — мужчина повернулся в сторону выхода из Зала заключения, — будь моя воля, я бы тебя казнил.       Стражник выглядел не просто сердитым: на лице его торжествовала недобрая улыбка человека, что только что лишил свою жертву всякой надежды.       — Приведи себя в порядок. Всё-таки перед королём и эльфийскими послами будешь стоять, а не перед замарашкой деревенской. Побрейся (когда ты последний раз это делал?), причешись да сними свой вонючий доспех, в конце концов! — добавил он, уходя.       Дверь закрылась с громким хлопком. Артур остался совершенно один, запертый в четырёх стенах. Зал выглядел просторным и светлым, а мебель определённо делалась на заказ. Не удивительно, ведь здесь дожидались своего приговора не слуги и бедняки, а знать, интеллигенция… Однажды даже племяннице короля, принцессе Лире, пришлось томиться в этом месте. Бедняжку обвинили в измене (хотя народ до последнего отказывался в это верить, ибо девушка славилась не только красотой, но и покорностью, смирением, честностью), после чего придворные маги по приговору самого короля лишили девушку зрения. Слепая и ослабевшая принцесса Лира была сослана далеко за пределы Арандара и больше в столице не появлялась.       Сквозь высокие окна выглядывали солнечные лучи, падая на лицо юноши и дразня его своей яркостью, словно говоря ему: «Ты здесь, ты не выйдешь! А мы на воле, мы можем находиться там, где захочется!»       Длинные тёмные занавески падали мягкими складками вниз, к полу. На стенах висели старые, покрывшиеся слоем пыли картины: портреты забытых всеми людей, среди которых были и великие полководцы, и поэты, чьи произведения когда-то заставляли людей плакать; изображения богов, создающих мир из ничего; иллюстрации, показывающие некоторые сцены из легенд и сказок так красочно, что сложно было не поверить в них; живописные натюрморты и картины с безобидными животными, а порой и страшными чудовищами. Всё это можно было разглядывать вечно.       Однако молодому мужчине было не до картин — он начал медленно осознавать: для него всё потеряно. Остаётся считать время до приближающейся смерти и гадать, насколько мучительной она будет. Артур даже словил себя на мысли, что не хочет погибнуть легко, что готов терпеть любую боль, любые страдания, любые пытки и издевательства, только бы не умереть словно по щелчку.       Безболезненная и быстрая смерть — удел трусов. Так, помнится, говорил Дарван. И Артур готовился к худшему, считая, что ему как минимум переломают все пальцы и повырывают все ногти прежде, чем позволят уйти на покой. А может, всё-таки удастся объяснить, уж если не королю, то эльфам, что отряд Дарвана не хотел никому зла? Надеяться на это было бы слишком наивно.       Мужчина решил последовать совету главы стражи и направился в соседнюю комнату, маленькую и не такую светлую, где стояли бочки с холодной водой, нагреть которую возможности не было. Кажется, это последняя в его жизни возможность умыться, причесаться, отдохнуть после дороги и других, ещё менее приятных событий.       Он принялся аккуратно и бережно снимать доспех, словно отец убаюкивает дитя. С тихим звоном уложив его на пустую полку, прибитую к стене, Артур принялся развязывать длинные тонкие шнурки на кожаном жилете. Незаметно затянувшийся узел никак не хотел распутываться, и пальцы скользили по верёвочкам, цепляясь за него и стараясь с ним расправиться. Рвать шнурки очень не хотелось.       Времени на это ушло немало, однако шнуровка всё же была развязана и на жилете, и на белой рубахе, и на брюках, а одежда ровной стопкой отправилась на ту же полку, что уже держала лёгкий, но такой необходимый воину доспех.       Вода в бочке из-за полумрака в комнате казалась не прозрачной, а тёмной, как ночь, и единственным светом в ней было отражение златовласого юноши. Нет, мужчины. Мужчины, что уже успел побывать в самых опасных местах на карте, потерять не одного товарища и пережить не одно горе. Человека, что уже натерпелся от жизни, но ещё не устал помогать другим и бороться за жизнь беззащитных, не требуя чего-то взамен.       Артур потянул за край ленты, связывающей его волосы, и она беззвучно и плавно полетела вниз. Лишь сейчас, распустив волосы и дав своей непослушной гриве свободу, молодой воин почувствовал себя по-настоящему нагим.       Вода приятно холодила уставшее тело. Хотелось залезть в бочку с головой, но приходилось довольствоваться малым и протирать лицо, шею, плечи, грудь смоченным полотенцем. Процедура эта проходила неспеша — Артур словно старался не просто очиститься от грязи, а смыть с себя весь этот жестокий неудачный день. Последнее удавалось ему с трудом, ведь человека, к сожалению, нельзя помыть изнутри, и голова болела от осознания того, что он не сумел довести селян до самого конца. И мужчина жалел, что не сможет больше увидеть ни одного счастливого лица. Ему не нужна была благодарность, но радость людей, их улыбки, здоровые дети и живые родители, песни и игры тех, кто перестал хмуриться и плакать, заставляли и самого Артура улыбаться и светиться, гореть, подобно свече в ночном сумраке. Это делало его счастливым. Но больше такого счастья, видимо, не будет.       Среди многочисленных вещей, подготовленных для пленников Зала заключения, нашлись деревянный гребешок, лезвие для бритья и множество прочих полезных мелочей. Чудесно. На суд, или, скорее, на смерть, воин пойдёт поистине прекрасным. Был бы ещё в этом какой-то смысл кроме необходимости предстать перед королём и послами в подобающем виде. Кстати, какие они, эти эльфийские послы? Артуру они представлялись старыми, а может даже и древними мужчинами, что прожили не одну сотню лет. Седовласые, утонувшие в глубоких морщинах; грозные и жестокие, с презрением и отвращением глядящие на людей, особенно на таких, как он.       Артур, наконец придав себе не просто сносный, а даже отдалённо напоминающий аристократию вид, мельком взглянул на себя в зеркало и, подхватив свои вещи, направился назад в зал. Ночи без сна в путешествии давали о себе знать, и юноше ужасно хотелось лечь, зарыться в мягкие простыни и задремать хотя бы на часик, забыться и быть забытым. Но отдохнуть как следует он всё равно бы не смог — не позволят совесть и беспокойство о жизнях крестьян, которых пришлось оставить. А потому Артур, натянув на себя брюки и небрежно накинув на спину рубаху, уселся прямо на полу в ожидании суда.       Ужасно. Ужасно. Непростительно. Глупо. Слишком простое поражение.       А если после всего произошедшего король прикажет беженцам убираться из города? Этого допустить нельзя! Что, если Артур забудет свою гордыню и начнёт молить короля не делать этого? Что, если воин Арандара на мгновение перестанет быть воином и превратится в… в кого? В жалкого и слабого земляного червя, что пресмыкается в ногах у вершителей судеб?       Всё же, сложная и самоуверенная натура Артура взяла верх над жалостью. На колени он не встанет и просить ни о чём не будет. Вместо этого молодой и уже бывший капитан отряда посмотрит прямо в лицо монарху и без тени сомнения расскажет всё, как есть. Расскажет о несчастье крестьян, даже если слушать никто не пожелает, после чего предложит свою жизнь в обмен на жизни беженцев. Так будет правильно.       Главу стражи ждать долго не пришлось; он влетел в Зал заключения, крикнув Артуру грозно: «Собирайся, король и эльфийские послы готовы тебя принять!». Юноша принялся спешно одеваться, после чего его руки были вновь заведены за спину и крепко и перевязаны.       — Прежде, чем ты войдёшь во дворец, — процедил стражник сквозь зубы, — уясни парочку вещей. Тебе запрещено подходить к эльфам или королю ближе, чем на три метра, если тебя никто не подзывает. Тебе нельзя что-либо трогать (ха, хотя как ты это сделаешь?), нельзя никого перебивать и уж тем более нельзя дерзить. Попытаешься сбежать — и даже солнечный Маарис тебя не спасёт. Тебе ясно?       — Яснее некуда, сир, — ответил Артур скривившись. — Однако если бы я хотел сбежать, я бы уже попытался это сделать.       Говорить этого явно не стоило. Разъярённый и, судя по всему, оскорбившийся стражник решил проучить наглеца и уже замахнулся, намереваясь ударить. Артур, не успевший как следует уклониться, но сумевший сделать резкий скачок в сторону, почувствовал, как удар солдата, целящегося в лицо, угодил куда-то в район правой скулы, оставляя красноватый круг на бледном лице.       — Держи свой язык при себе, если не хочешь остаться без зубов. В следующий раз я щадить тебя не стану.       А следующего раза, впрочем, могло и не быть.