О спасении

      Эльфийская жизнь отличалась от человеческой уже хотя бы тем, что эльф, проживший сто лет, считался ещё совсем юным или по крайней мере молодым, люди же редко доживали и до семидесяти. Поэтому и время для эльфов всегда шло быстрее, чем для людей. Десять лет ничего не значили для существ, живущих веками, а для многих людей составляли целую четверть жизни. Это было одной из причин презрения со стороны эльфов.       Чем меньше живёт создание Маариса, — думалось им, в большинстве своём глубоко верующим, — тем меньше оно необходимо Солнцу. Если бы Маарис желал создать людей такими же прекрасными, мудрыми и приспособленными к окружающему миру, как эльфы, — он бы это сделал. Он бы сотворил их такими же — почти идеальными, почти совершенными. Но Великий не пожелал этого. Он не только наделил людей короткой жизнью, но и создал их, как казалось большинству представителей остроухого народа, жадными, охочими до славы и богатства, откровенно уродливыми. И если снаружи некоторые люди ещё могли выглядеть вполне сносно, внутри их уродство не ведало границ. Второй причиной недоверия к людям было их здоровье, а именно его отсутствие. Раньше эльфы никогда не болели, но стоило им приблизиться к младшим братьям, как начались всевозможные эпидемии. Всё меньше эльфов умирало от старости или от клинка соперника, что было более распространённым, и всё чаще родственникам приходилось оплакивать своих близких, убитых неизвестной хворью.       Годы шли. И люди, и эльфы научились бороться со многими болезнями, пусть и не со всеми. Но неприязнь осталась. Народ долгожителей винил людей во всех своих бедах, будь то вспышка чумы, неурожай или война. Маарис не просто так это допустил. Люди были созданы им для того, чтобы испытать веру, силу, мудрость и достоинство высших существ. И от людей определённо были одни несчастья.       Неизвестно, как эти два непохожих народа уживались в Синалии, королевстве, зажатом между Илькиром, Орсом и Эгротом. Дильторинцы сохраняли свою автономию несмотря ни на что, яро отстаивая независимость от людей, даже королеву имели собственную, эльфийскую, но все вопросы о борьбе с внешними угрозами вынужденно решали вместе с королём-человеком. Дильторин существовал, словно небольшой островок, окружённый землями Синалии. Таким образом, одно королевство было неотъемлемой частью другого. И лишь с помощью Солнца (ибо иначе, как чудом, это невозможно было назвать) люди и эльфы поддерживали деловые отношения, вели торговлю и обменивались знаниями.       Были, конечно, и те представители народа долгожителей, которые, как и Оратра, не считали людей источником бед, но были они в меньшинстве и нечасто могли переубедить других.       Оратра никак не могла понять одного: почему эльфы винят в своих проблемах братский народ, не задумываясь, что, возможно, вовсе не люди, а сам Маарис эти несчастья насылает? И действительно ли эльфы были лучше людей?       Один из дней в Дильторине выдался просто омерзительным, и началочь всё, конечно же, ещё с самого утра. Солнце упорно не хотело подниматься после долгого сна, словно напрочь позабыв о том, что эльфы, не считая многочисленных отступников и изгнанников, — существа теплолюбивые и нуждающиеся в солнечном свете почти как в воздухе или пище. Небо никак не светлело и оставалось затянутым мутными серыми тучами. Когда же солнце всё же соизволило лениво выползти из-за горизонта, земля, трава, камни, стены домов и даже их жители окрасились неестественно холодными, тусклыми, безжизненными цветами. Казалось, вот-вот небо заплачет, разразится громом, загорится вдалеке ярким пламенем молний, но ничего не было, только раздражающая, нагоняющая тоску неясность. И это настроение передавалось эльфам, распространялось между ними с безумной скоростью.       Днём ничего не изменилось: не было ни света, ни тепла, только ветер, казалось, задул сильнее. Кто-то с обречённым вздохом сказал:"Скоро осень!», и мысль эту подхватило всё население эльфийской земли.       Аилю было плевать на погоду, на холод и на приближение осени. Он вообще редко беспокоился об этом. Смена поры года — явление не просто нормальное, но даже естественное. Да и климат в Дильторине не предусматривал сильных морозов — нечего было бояться. В самом деле, не вечно же деревьям стоять зелёными, не вечно небу быть голубым и ослеплять всех своей яркостью! Как солнце и луна каждый раз уступают друг другу место, как вельможи меняют перчатки и украшения, так и осень приходит вслед за летом.       Аиль не тосковал. Уже хотя бы потому, что времени на это у принца совсем не хватало. Да и грусть, пусть даже лёгкая и поверхностная, была непозволительным чувством для наследника престола. Чувства вообще не должны были как-либо всплывать во время решения государственных вопросов. Пусть другие смеются и плачут, а Аиль не имеет на это права.       Внезапно изменившаяся погода, похоже, была самым запоминающимся событием в Дильторине, а потому за довольно короткий срок стала ещё и самой обсуждаемой новостью. Стоило выйти на улицу, как отовсюду слышались голоса, высокие и низкие, детские и взрослые, мужские и женские, твердящие взволнованно и невпопад:        — Только бы холод не усилился!        — Только бы стало посветлее!        — Если пойдёт дождь, бельё на верёвке намокнет!       Эльфы слишком сильно забеспокоились о жалком пустяке, позабыв о более важных вещах.       Ничего не менялось ни через день, ни через два. Необоснованная суета начинала раздражать Аиля, но окончательно его настроение было испорчено не разговорами, а тем, что среди ночи, когда принц крепко спал, кто-то посмел нарушить его покой громким возгласом: «Ваше высочество! Проснитесь, прошу! Вы срочно нужны королеве!»       Аиль сначала принял назойливый голос над ухом за малоприятный сон. И во сне этом случилось что-то недоброе. Воображение мгновенно начало рисовать страшные кровавые картины, языки пламени, охватившие дворец, в голове зазвучали невнятные крики о помощи, и рука сама собой вслепую потянулась к прикроватному столику — туда, где лежал меч. Лишь услышав над собой очередной оклик, как выяснилось позже, слуги, Аиль резко открыл глаза.       Маленький эльфийский мальчик со свечой в руках стоял у кровати, испуганно глядя на то, как принц во сне тянется к оружию.       Мужчина недовольно уставился на него, приподнялся, опираясь на локти, и прищурился, стараясь в полумраке узнать вошедшего.        — Я слушаю, — негромко, но с явным раздражением произнёс Аиль. Глаза его грозно сверкнули в темноте, и мальчик даже испугался: не прикажет ли принц его наказать?        — Королева… — начал ребёнок неуверенно. — Королева просит…        — Чего она просит? — не вытерпел мужчина.        — Просит вас как можно скорее явиться к ней, — выпалил мальчик быстро, словно боясь забыть слова в процессе разговора, и зажмурив от страха глаза, а после, опомнившись, дрожащим голосом добавил:        — Ваше Высочество.       Что на этот раз? Что могло произойти настолько неотложное? Гости не ходят по ночам. Если, конечно, эти гости были приглашены.        — Который час?        — Четыре, Ваше Высочество, — свеча в руках слуги тряслась и танцевала, выдавая боязнь мальчика перед принцем. — Я пришёл разбудить вас и помочь… Помочь одеться.       Ребёнок раздражал. Раздражал тем, что боялся. Тем, что не мог спрятать своей паники и маячил перед глазами единственным более или менее освещенным пятном. Как там говорила Оратра? Снисхождение — ключ к спокойствию… И Аиль заставил себя успокоиться, насколько это было возможно для существа с кипящей кровью и нетерпеливой натурой. Принц набрал в лёгкие побольше воздуха, одним резким рывком скинул с себя одеяло и поднялся, усевшись на краю кровати перед стоящим мальчиком.        — Я сам оденусь. Ступай, — ответил Аиль, чувствуя, как челюсть сводит от собственного сказочного терпения. — А свечу на столе оставь. Трясёшься, как на плаху идёшь. Не хватало ещё сжечь тут что-нибудь.       Мальчик спешно удалился, словно убегая от страшного чудовища. И откуда такой страх? Принц, в отличие от королевы Дараэли, своих слуг никогда не бил, так чего бояться?       Аиль встал с кровати — та негромко скрипнула, но из-за стоящей в комнате тишины звук слышался отчётливо и внятно. Свеча дребезжала в глубине помещения яркой оранжево-жёлтой краской, являясь единственным источником света в непроглядной темноте. Именно поэтому мужчина мгновенно нащупал на столе изящный подсвечник, по форме напоминающий дерево, и так же мгновенно во мраке заморгали ещё четыре тёплых огонька.       Аиль не стал долго размышлять над тем, во что лучше всего облачиться. Мать звала к себе срочно, значит, не было ни времени, ни необходимости наряжаться в лучшее платье и цеплять на себе дорогие украшения. Проще говоря, принц вообще не стал церемониться, лишь накинув на плечи белую мантию и наскоро соорудив из волос нечто, отдалённо напоминающее косу.       Выйдя и закрыв за собой дверь, он не переставал перебирать в голове все возможные причины такой странной спешки. Какое важное дело не могло подождать до утра? Не случилось же, в самом деле, пришествие солнечного бога! По пути принцу встретилась лишь пара заметавшихся в спешке слуг, которые его даже не заметили из-за какой-то суеты или просто из-за темноты.       Покои матери. Дверь неплотно прикрыта и из узкой щели просачивается тёплый свет, падая на погружённый в тень пол коридора и рассыпаясь по нему, растворяясь, как сахар растворяется в воде. Аиль, будучи уверенным, что ему нечего бояться, не стал медлить и нетерпеливо толкнул дверь. Не привыкшие к свету глаза тут же сузились, создавая защитную решётку из серых ресниц.        — Мама, ты звала меня?       Королева всегда выглядела величественно. Даже сейчас, бледная, унылая, облачённая далеко не в парадное платье, она держалась гордо, решительно и даже воинственно — этим качеством Аиль на неё очень походил. Королева словно была готова в любой момент встретить врага и показать ему своё превосходство, заставить его чувствовать себя слабым и беззащитным… или, скорее, жалким.        — Почему так долго? — ни приветствия, ни улыбки, ни даже гнева. Холодное спокойствие, больше похожее на тихую злость.        — Ты желаешь, чтобы я оправдался? Губы королевы скривились.        — Я желаю, чтобы ты меня сейчас внимательно выслушал. Внимательно — это молча и без лишних вопросов. Аиль, готовый выполнить любой приказ королевы, покорно притих.        — В Синалии недалеко от границы с Эгротом пойман шпион, — Дараэль твёрдой рукой притянула к себе сына, жестом показав ему, где присесть. — Безусловно, ни в чём сознаваться он не желал, но Рейна из Нокхорта сумела его разговорить… Шпион всё же человек и не хочет сокращать свою и без того ничтожную жизнь. Ты понимаешь, что это значит?        — Грядёт серьёзный конфликт между королевствами, — послушно ответил молодой принц.        — Именно. Арандар уведомлён. Мы получили письмо от тамошнего короля — с ним ты уже знаком. И теперь хотя бы один из правителей Синалии обязан явиться к госпоже Нортон и разобраться, что делать дальше.       Аиль, заподозрив неладное, удивлённо повёл бровью.        — Я имею к этому какое-то отношение? — мужчина уже успел позабыть о том, что задавать вопросы ему не разрешалось, но его мать, хоть и пребывала не в самом лучшем расположении духа, не стала его упрекать.        — Что, если Эгротское королевство хотело, чтобы шпион был пойман? Что, если это подстроено для того, чтобы выманить нас на границу? Король не может покинуть Арандар, а я не могу бросить Дильторин — Синалия как никогда нуждается в защите. Но кто-то должен быть на границе…       Аиль понял. Аиль всё понял. Он — это тот, кому предстоит ехать на самую окраину королевства. Тот, кто должен будет разбираться и со шпионом, и с представителями Эгрота, если таковые изволят явиться. И, если вдруг начнётся война, он будет тем, кто первым встретит врага и первым же погибнет. Вот, значит, как королева относится к своим детям. Дочь презирает просто за то, что она есть, а сына, которым ещё совсем недавно восхищалась и гордилась, использует как живой щит.        — …и это будешь ты, Аиль.       Принц внезапно осознал, что всё это время ненавидел свою мать. Это Оратра умела прощать королеве любую подлость и оправдывала её, как никого иного. Это Оратра могла улыбаться в ответ на тихие проклятья и говорить что-то про доброту и терпение. А Аиль — не мог. Не потому, что не умел, а потому, что не желал. Предательство со стороны единственного родителя — самое страшное предательство, что бы сестра ни говорила.       Но он действительно обязан ехать. Умереть в бою, защищая свой дом, намного лучше, чем зачахнуть в Дильторине, состариться и стать достаточно немощным, чтобы в один прекрасный день заснуть и не проснуться. А если войны не будет, то и беспокоиться не о чем. Всё в его руках. Или в руках тех трусливых правителей, желающих спрятаться за спиной молодого эльфийского принца.        — Аиль, ты услышал меня?        — Да, мама. Услышал ли он? О, безусловно! Мужчина услышал приказ королевы ещё до того, как он был произнесён. Прочитал по глазам матушки, по её лицу, которое ничего не выражает. Услышал в собственных мыслях, где-то в глубине буйной юной головы. И понял королеву слишком хорошо — лучше, чем она того заслуживала.        — Дорога до границы долгая, а времени у тебя в обрез. Поэтому с восходом солнца верховный ксинт откроет для тебя портал.        — Разве ты не запретила порталы? Ты ведь так боялась, что маги и жрецы могут воспользоваться ими для совершения преступлений.?        — Это экстренный случай…       Правильно, в таких ситуациях становится плевать на запреты. Что может быть хуже, чем нехватка времени и боязнь опоздать?       Аиль неожиданно начал понимать негодяя Дарвана, так стремившегося на пару со своим белобрысым помощником спасти людей. Вот только самому себе принц ни за что не смог бы в этом признаться. Закон, всё-таки, на то и закон, чтобы нарушать его только в самых критичных ситуациях — таких, как сейчас. Угроза всей Синалии никогда не сравнится с угрозой паре-тройке деревень. Дракона можно утихомирить быстро, а Эгрот — нет.        — …Поэтому, — продолжила Дараэль, — сейчас же приведи себя в порядок и не вздумай опаздывать. Ксинт будет ждать в синем зале.       Как будто принц когда-то опаздывал!        — Да, мама, — всё, что он смог из себя выдавить.       Аиль негодовал. Аиль сердился. Аиль был возбуждён и взволнован, и единственное, что не давало ему покинуть комнату, было желанием всё же задать ещё один вопрос.        — Оратра знает? — пробормотал он невнятно, с заметным волнением.        — Зачем ей знать об этом сейчас? Твоя сестрица, — на слове «сестрица» королева сделала особое ударение, выделив его среди всех остальных слов презрительной нелюбовью, — мирно спит в своих покоях. Слуги сообщат ей о твоём отъезде утром. Но попрощаться вы не успеете.        — Почему бы тебе самой не сообщить ей? — вопрос был риторическим: ответ Аиль знал уже давно. Дараэль же и не попыталась оправдаться.       Мужчина с тяжёлым вздохом поклонился матери и вышел. С одной стороны, попрощаться с Оратрой хотелось неимоверно, хотелось прижать её к себе, вцепиться руками в тонкие костлявые плечи и не отпускать, хотелось поделиться с ней своими мыслями о королеве, о шпионе и об Эгроте. Хотелось услышать слова утишения. Однако в это же время Аиль был рад, что сестра не узнает ничего до утра. Не увидит его таким. Противоречивым и потерянным. И не сможет погнаться за ним до самой границы, рискуя своей жизнью.       Пусть спокойно спит. И пусть Маарис не оставит её беззащитной, если Аиль вдруг погибнет.