О спасении

      Тёмные эльфы внешне мало чем отличались от своих сородичей: такие же высокие, бледнолицые, тонкие и сильные. Но вели они себя совершенно иначе. Эльфы Дильторина держались гордо, сдержанно — темные эльфы демонстрировали свою раскованность, эльфы Дильторина с презрением смотрели на людей — тёмным эльфам на людей было плевать, эльфы Дильторина щепетильно относились к своим вещам, их тёмные родственники же за время странствий привыкли терять нужное и оставлять важное. Племя изгнанников научилось с этим жить. Научилось самостоятельности, независимости и привыкло к тому, что ему почти нигде не рады.       Но во всяком правиле есть свои исключения. Так, прибыв в военное поселение на границе, оротас не столкнулись с враждебно настроенными сородичами, если не считать одного выскочку из королевской семьи. Но принц мало заботил кочевников и их предводителя. Главное, чтобы проход в Дильторин был открыт, а что в это время будет думать избалованный сын королевы — вовсе не важно. Люди были не просто приветливы — они искренне радовались приходу тёмных эльфов, ведь прекрасно понимали, что те пришли помочь. Конечно, никто не стал уделять слишком много времени приветствиям и почестям: все были слишком увлечены подготовкой к бою, но известная в округе Рейна из Нокхорта всё же соизволила лично встретить предводителя изгнанников.       Первой мыслью, посетившей голову Тиэля, вождя оротас, когда тот взглянул на женщину-командира, было удивлённое «это она-то?», второй — желание попросить её позвать настоящего командира, который на самом деле должен быть мужчиной. Безусловно, женщина, представшая перед ним, могла быть довольно сообразительной, смелой и решительной, возможно, она даже иногда играла с оружием, неумело махая кинжалом или рапирой, но поверить в то, что она управляет множеством отрядов, было сложно. Тиэль не привык видеть сильных женщин, занимающих высокий пост — тем более, и в своём племени он ни за что бы не допустил подобного безобразия.       Рейна, очевидно, обратив внимание на недоумение эльфа и догадавшись, о чём он усиленно размышляет, ехидно поинтересовалась:        — Вас что-то удивляет, господин? Или мои люди были недостаточно приветливы с вами? Мне следует сделать им замечание? Тиэль ответил, что всё в порядке, и был тут же уличён во лжи.        — Я вижу ваше беспокойство, — продолжила воительница настойчиво. — Вас пугает надвигающийся бой?       Вот уж чего, а обвинений в трусости от женщины Тиэль терпеть не мог и не желал. В его племени таких было принято наказывать, отчего же люди подобное поведение поощряют?        — Меня не смущает даже то, что сражаться я буду бок о бок с сыном королевы, что изгнала нас пару столетий назад. Но меня напрягаете вы.        — Я? — удивилась Рейна наигранно.        — Вы не могли стать командиром, — Тиэль злобно зыркнул в ту сторону, где, как он помнил, стояла женщина, но её на месте уже не оказалось.       Зато за своей спиной эльф уловил едва слышное движение, больше похожее на ветер, чем на шаги человека. И сделал ошибку, решив не оборачиваться.       В спину мужчины тут же уткнулось что-то острое и холодное — настолько, что чувствовалось даже сквозь одежду. Вздрогнув, Тиэль стал растерянно коситься по сторонам в попытках найти хоть что-нибудь, способное помочь ему выйти живым из этой ситуации.        — Я разве что сраным подростком быть не могу, потому что мне тридцать шесть лет! — послышалось грозное шипение из-за спины. — В остальном же я имею полное право выбирать, кем мне быть и чем заниматься.       Тиэль предпринял попытку прыгнуть в сторону, но тут же его рука была схвачена, и, как успел отметить эльф, хватка была крепкой, почти стальной.        — Хотя вы правы. Я не могу стать командиром. Потому что я уже командир. И, если желаете, чтобы ваш добрый сородич постарался выпросить у своей матушки разрешения на беспрепятственные путешествия для вас, вам придётся с этим мириться. Мы с вами на одном уровне — запомните это, — что-то звякнуло, и оружие, судя по всему, было спрятано Рейной в ножны. — Враг, в отличие от вас, не будет разбираться, кто родился воином, а кто стал им благодаря труду и упорству.        — В моём племени таких, как вы, бьют, — ответил Тиэль, однако в голосе его чувствовалось смирение.       Рейна скрестила руки на груди, что всегда делала, когда была недовольна, растерянна, обрадована или когда желала показать свою силу. Словом, этот жест стал для неё простой повседневной привычкой. Тиэль не злил её, нет. Он выглядел глупо. Рейну это забавляло.        — А я бью тех, кто мне досаждает, — хмыкнула она и, улыбнувшись, добавила: — После того, как мы отстоим границу, можете это проверить.       Ненормальная. Бешеная какая-то. Что же, пусть делает, как считает нужным, задача тёмных эльфов — помочь в войне и добиться смягчения своего наказания в Дильторине. Человеческая сумасшедшая не должна никого беспокоить. Тиэль искренне верил, что эта битва станет для Рейны первой... И, если повезёт, последней. Слухи слухами, слава славой, но поверить в то, что границу долгое время охраняла женщина, причём охраняла довольно успешно, он не мог или не хотел. Оставалось надеяться, что в первую же минуту боя её насадят на штык.       Аиль не нервничал. Он словно внезапно начал понимать, что вскоре погибнет, и это почему-то не пугало. Принц никогда ещё не был настолько спокойным… и сам же этому удивлялся. Оратра могла бы им гордиться, наверно, будь она рядом. Но её рядом не было, и это успокаивало ещё больше: гибнуть самому намного проще, чем видеть смерть родных и близких.       Принц даже почти перестал обращать внимание на людей, которые сновали туда и сюда, суетясь и переживая, намного чаще, чем в самый первый день прибытия Аиля в это забытое Маарисом место. Он ждал сражения сильнее, чем кто-либо ещё, возможно, даже сильнее, чем Рейна, а потому каждый вечер выходил во двор и увлечённо махал мечом, словно это могло его подготовить ко внезапной атаке. Светило солнце, месяц озарял землю бледным сиянием, шёл дождь или круглосуточно стояла невыносимая жара — неважно; Аиль ждал. Ждал, сам толком не зная, чего желает: отстоять границу и сохранить жизни невинных, прославиться и прослыть героем, доказать матери, что он чего-то стоит, или просто отыскать наконец свой путь, настоящий путь, ту дорогу судьбы, которая приведёт к однозначному исходу, будь то жизнь или смерть, признание или позор. Эльф ненавидел любую неопределенность, а неясность собственного предназначения и вовсе приводила в уныние.       Он начинал понимать Артура с его необъяснимым желанием рисковать своей жизнью и без всяких сомнений бросаться в самое страшное пекло, пусть и презирал себя за это понимание. Молодые люди и эльфы в большинстве своём похожи тем, что стремятся построить новый, волшебный, почти недосягаемый мир, добиться призрачной справедливости, которую, к слову, довольно часто видят совершенно по-разному… Правда у каждого своя, и каждый желает донести эту правду до остальных, при этом абсолютно неготовый выслушивать кого-то, кроме себя. Должно быть, Аиль погорячился, не пожелав увидеть правды молодого капитана, но поздно что-либо исправлять. Да и не обязана особа благородных кровей обращать внимание на бесстыжую челядь.       Хотя Оратру расстраивать снова не хотелось. Когда принцесса узнала о драке Артура и Аиля, она, к большому негодованию второго, не только не стала принимать ни одну из сторон, но и принялась возбуждённо рассказывать брату о правилах этикета… ему, наследному принцу, выросшему во дворце! Словно Аиль был обязан вести себя прилично при дерзком невоспитанном человеке!       Оратра в тот день смотрела на Аиля печальными глазами, утратившими серебристый блеск от бесконечных страхов, среди которых основным был страх потерять вспыльчивого брата, и надрывно причитала, как старая, дряхлая женщина. В тот день она действительно словно постарела. Нет, её кожа по-прежнему осталась белой и гладкой, ни одна морщинка не тронула юного осунувшегося лица и руки не потянулись сами собой к деревянной трости, но в глазах принцессы что-то недобро сверкнуло и тут же бесследно исчезло, как днём с травы и листьев исчезает утренняя роса. Принц понял: Оратра, родившаяся второй по счёту, за одно мгновение стала намного старше его. По его вине. По его неосторожности.       Он пойдёт в бой уже хотя бы потому, что не желает подводить сестру ещё раз. Оратра всегда прощает, но не всегда Аиль того заслуживает. И, к несчастью, лишь недавно он начал это осознавать.       Мужчина вообще стал часто замечать за собой, что становится каким-то… не таким. Неизменной оставалась неразрушимая любовь к сестре, остальное же время от времени принимало в глазах принца совершенно иной, непривычный вид. Он даже по-настоящему начал уважать Рейну, восхищался её мужеством и уверенностью, хоть она и была обычным смертным человеком, и пусть пока другие люди по-прежнему раздражали и казались Аилю жалкими, чувство уважения даже к одной персоне что-то значило.       Главное — показывать матери свои перемены не стоит. Хотя пока даже великим богам не известно, увидит ли Аиль свой родной Дильторин ещё хотя бы раз в жизни или отправится на перерождение. А ведь здешние жители привыкли к подобному чувству — чувству нетерпеливого ожидания неведомого исхода.       Подготовка к битве шла быстро, усиленно, ведь люди знали: войско Эгрота достигнет границы со дня на день, если, конечно, разведчики не лгали, а потому следовало наточить мечи как можно острее и как можно лучше укрепить поселение: Рейна планировала выйти врагу навстречу, чтобы не оказаться зажатой среди стен, но и к осаде следовало быть готовыми.       Среди тёмных эльфов нашлось довольно много боевых магов, что, несомненно, улучшало состояние вещей. И даже Аиль, как бы ни противился его разум принимать это, осознавал, что магия не будет лишней в борьбе с агрессивными соседями. Правда, одну деталь оротас утаили: многие их колдуны черпали свои знания и силы далеко не из дневного света и безобидных книжек, занимаясь тёмным искусством некромантии. Всплыви эта правда на поверхность, принц-зазнайка уж точно не пожелал бы иметь с ними дело, наплевав на надвигающуюся опасность, а потому многим магам следовало до определённого времени молчать и делать умный вид примерных волшебников, посвятивших себя такой великой науке, как магия. Изгнать из родных земель повторно, безусловно, их никто не мог, но и афишировать своей пламенной любовью к Луне было бы глупо.       По приказу Тэ-Тиэля (а именно так отступники называли своего предводителя, искажая и отрицая тем самым имя, данное ему много лет назад в Дильторине, когда эльфийский народ ещё не был расколот, подобно фарфоровому блюду) колдуны молчали. Не лгали союзникам, но и не раскрывали всех своих умений. Ни один человек или эльф в здравом уме не решился бы подойти к выходцам из тёмного племени и поинтересоваться: «А вы, случаем, мёртвых не поднимаете по ночам?», а потому и повода лгать не оставалось, было достаточно простого молчания. Да и вряд ли местные воины сталкивались когда-либо со слугами бога Вириса, стало быть, даже увидев в руках у одного из колдунов страшную незнакомую книгу, ничего бы не заподозрили. Тэ-Тиэль вообще был уверен, что воины границы не видели ничего, кроме своей же крови, блеска стали и лошадиного дерьма. *****       Артуру долго собираться к схватке не пришлось: отряд, бывший некогда одним из сильнейших в Арандаре, не нуждался в подготовке. Воины, казалось, всегда были готовы к любому исходу и даже на свет появлялись — тоже готовыми. Дело было за малым: облачиться в доспехи, взять оружие, вывести из конюшни любимую лошадь и ждать, только чего именно — не известно.       О, если бы боги когда-то существовали и внезапно пожелали наказать своих созданий за их слабость и неготовность становиться лучше, они бы сделали ожидание чем-то осязаемым, чем-то липким, неприятным, тягучим и бесконечным, как дороги в столице, ведь нет ничего страшнее безмолвного ожидания и невозможности действовать здесь и сейчас. Ожидание равносильно бездействию.       Артур боялся, что с Ешей придётся прощаться, что её вместе со многими другими женщинами увезут, спрячут в более безопасном месте, а когда выяснилось, что повара, кухарки, швеи и лекари остаются, забеспокоился ещё больше: в случае поражения селянку некому будет спасти. Как бы ни скучал воин по своей возлюбленной, как бы ни хотел видеть её каждый день, он понимал, что для Еши спрятаться было бы лучшим исходом, и сделал бы всё, чтобы её обезопасить, вот только Рейне нужны были надёжные помощники, способные прокормить дюжину человеческих отрядов и целое племя тёмных эльфов. Еша нужна здесь — Артур это прекрасно понимал… И в то же время не желал этого принимать. Никогда ещё он не испытывал одновременно подобного желания быть рядом с любимым человеком и желания не видеть его.       Еша за свою жизнь не беспокоилась, а вот мысли о том, что Артур может не вернуться после сражения, заставляла её сердце больно сжиматься и замирать при каждой встрече, словно новой могло уже и не быть.       Одним вечером девушка не выдержала, бросилась к мужчине, который терпеливо, как и прежде, ожидал её, и, не в силах молчать или говорить внятно, расплакалась. Артур готов был поспорить, что кожей ощущает, как слёзы Еши проходят сквозь ткань его одежды, но вместо грубых упрёков лишь провёл изящной ладонью по тёмной макушке селянки.        — Я хотел бы солгать, что обязательно вернусь живым, а не окажусь в погребальном костре вместе с другими несчастными… — воин прикрыл глаза, набирая в лёгкие побольше воздуха, — но, боюсь, ты легко различишь мою ложь. Хотя знаешь, я всё же сказал одну неверную вещь. Я, в отличие от многих, не несчастен, ведь имел честь знать тебя и любить. Еша в ответ тихо всхлипнула, несильно ударив мужчину маленьким кулачком в грудь, не в силах сдерживаться и не находя иных способов показать ему, что слова бесполезны. Только Артура это не остановило.        — Мы живём не в самое лучшее время, но мы можем хотя бы наслаждаться теми моментами радости, что у нас есть. Если я умру, то сделаю это с улыбкой на лице, вспоминая тебя, Еша. Девушка обессиленно повисла у воина на шее.       Сколько было точно таких же прощаний среди других людей? Сколько женщин за эти несколько дней расстались со своими мужьями, женихами, братьями, отцами и сколько воинов остались одни, без поддержки, прижимая к груди медальон с родным портретом, письмо, написанное любимой беглым почерком, или локон длинных волос, оставленный на память и бережно упрятанный в потаённый карман?       А боги продолжали спать. Их не тревожили ни всхлипы, ни неровное, жалобное биение сердец. Высшие силы никогда не встревали в конфликты между своими созданиями — и это было нерушимым, неоспоримым законом, общим для всех.       Рейна, как и собиралась, выдвинулась во главе своего войска навстречу Эгроту, готовая в любой момент как отступать к укреплённому поселению, так и двигаться вперёд. Вот только отступление в её планы не входило. Женщина, полная безудержной энергии и нежелания подводить тех, за чью жизнь борется, видела для себя лишь два варианта развития событий: или победу, или смерть. Пусть король протирает дыры в мягкой обивке трона и дрожит в ожидании врага, прячась за стенами самого безопасного города в Синалии — таков его удел. А Рейна готова стать щитом — не короля, а его утомлённого и напуганного народа.       Солнце то исчезало, превращая небо в пустой серый холст, на котором художник так и не решился ничего изобразить, то выскользало из плена мутных туч и слепило глаза, отражаясь белыми пятнами на стали, словно доказывая: Маарис не смотрит, ему всё равно, кто выйдет победителем. Солнце давно перестало быть живым, утратило свою силу и загадочность, превратившись в обычный, скучный шарообразный объект на небе.       Воины не поднимали голов. Двигались быстро и практически молча, желая подобраться как можно ближе к Эгроту, но не пересекать злополучной границы и не становиться основоположниками войны. Молчание угнетало, но никто не решался заговорить или запеть, хотя многие знали далеко не одну печальную балладу. Тяжелее всего тишина, нарушаемая лишь топотом копыт, давалась Эльдриэлю, привыкшему быть тем самым заводилой, чей голос отчётливее всего слышится в песне и звучит гармоничнее и правильнее остальных. Однако южанин брал пример со своего друга-капитана, напряжённо глядя в землю под конём.       Каждый думал о своём. Командир — о защите земель, управления которыми добивалась многие годы, сталкиваясь с неуважением, недоверием и насмешками; эльфийский принц — о своей воинской и королевской чести и о матери, воспитавшей в нём горделивого наследника и бросившей любимого сына ради собственной безопасности; десять защитников принца — о долге перед ним; Тиэль и его кочевое племя — о сокрытии своей тайны, о желании добиться снятия запрета и свести при этом потери к минимуму; Эльдриэль — о своей далёкой родине, где не бывал уже около двадцати лет; Вильдэ — о далёком будущем, в котором неприхотливо видел себя потягивающим эль за дубовым столом и поглядывающим в покрытое каплями дождя окно; Артур — о возлюбленной, оставленной в поселении, и о потерянном отце. Мысли клубились, как дым из трубы, совершенно разные, но ни одна из них не содержала страха. Страх отступил. Страх уже проиграл эту битву.       Встреча с армией Эгрота радостной не была, но никто и не надеялся, что доклад разведчиков о начавшейся войне окажется ложным. Первым, что зоркий глаз Рейны успел приметить, была численность противника — большая, но некритичная, словно часть вражеских воинов притаилась где-то неподалёку в засаде или же просто ещё не подоспела. Оба варианта были неутешительными, но весьма правдоподобными. Как и ожидалось, шансы на победу были крайне малы, а в случае засады — просто ничтожны… Если действовать необдуманно и идти напролом. Но Рейна из Нокхорта не собиралась отдавать этот самый Нокхорт и ещё множество поселений.       Здесь она нашла себя. Здесь она доказала, что может быть храбрей и решительней, чем кто-либо ещё. Здесь она впервые победила в дуэли и здесь она повзрослела — не физически, а духовно. Нокхорт пережил не одну стычку с войсками Эгрота, отчего бы ему не пережить и это сражение?