О спасении

      На следующее утро Анда принёс еду: странного зеленовато-коричневого цвета похлёбку и кусок хлеба, однако есть почему-то не хотелось. Артура снова одолевали мысли, пробираясь со всех сторон сквозь щели в стенах разума, скапливались в висках и касались лба своими длинными острыми когтями. Камера перестала казаться тёмной. На фоне злых, беспощадных в своей дикой назойливости мыслей она вообще перестала существовать, но мужчина даже не замечал этого.       Он не знал даже самых важных вещей: сколько человек погибло, кто одержал победу, жива ли Рейна, живы ли друзья и товарищи из его собственного отряда. Неведение всегда было явлением страшным, куда страшнее поражения и смерти. Но отдавать Нокхорт врагу всё же не хотелось.       Не могли исчезнуть из памяти и слова Дайлина о некромантах в армии границы. В Нокхорте можно было встретить совершенно разных людей: последователей Маариса, тех, кто рассказывает о духах деревьев, тех, кто, хоть и является человеком, почитает Икху, божество подгорных гномов, тех, кто верит лишь в себя или не верит ни во что, но никогда среди воинов Рейны не было тех, кто поклоняется лунному богу. Вопрос министра поставил Артура в тупик. Вспомнился и сон, увиденный Артуром в Арандаре во время колдовской пытки. Вспомнился отец, чья судьба до сих пор никому не была известной, его пустые открытые глаза, безвольно глядящие на некроманта из кошмара, его широкий шаг, окровавленное тело, громкие шаги, топающие в один такт со стуком сердца наблюдающего сына. Нет, ни один из подчинённых Рейны не пошёл бы на такой бесчеловечный поступок — Артур в этом не сомневался.       Анда время от времени поглядывал на пленника сквозь маленькое открывающееся окошко в двери. Темнота мешала стражнику разглядеть мужчину детально, но тонкий силуэт, скрючившийся на кровати, был виден отчётливо — и этого было достаточно. Анда был из тех рядовых, что не отличаются ни умом, ни вежливостью, ни приятной внешностью, а даже наоборот, его можно было назвать по-настоящему уродливым, будь хоть у кого-то время и желание его разглядывать. Но на военной службе смотрят на силу, которой стражник точно не был обделён, и дисциплину, а его перекошенное лицо, покрытое рубцами после пережитой в детстве оспы и чаще всего упрятанное под шлемом, мало кого заботило.       Анда никогда бы не решился произнести это вслух, тем более при свидетелях, но ему было немного жалко пленника. Бедняга сидит в сырой камере невесть сколько, ничего не зная о том, что происходит снаружи, и даже поговорить ни с кем не может по-человечески. А ведь, судя по всему, заключённому было жизненно необходимо излить душу: его определённо беспокоил не только плен. Правильнее даже было бы сказать, что как раз плен его и не беспокоил. Анда был уверен: если юношу не убьёт министр Дайлин или кто повыше званием, тот загнётся сам по себе. И гибель его будет намного страшнее смерти от руки врага.       Сквозь окошко в двери можно было увидеть, как пленник сначала неподвижно лежит, свернувшись в клубок и обхватив ладонями длинные тонкие ноги, как после он рывком подскакивает, ахает — очевидно, от внезапной боли в боку — и сжимает скрещенными руками предплечья. Видел Анда и то, с каким напряжением заключённый передвигался, при этом всё ещё держа спину и голову прямо, словно на приёме у важных особ. Это вызывало в мужчине недоумение, насмешку и непонятное, необоснованное уважение одновременно. Какой пленник станет вести себя… так?       Этот — станет.       Анда был готов поспорить, что узник ни разу не видел, как взгляд стражника осторожно просачивается сквозь щель, словно охотник, который боится спугнуть свою ни о чём не подозревающую добычу. Не видел, но чувствовать — мог. Это читалось в каждой позе Артура, в каждом его тяжёлом вздохе и в мутной, мрачной синеве глаз. Звери чувствуют, когда за ними наблюдает чудовище покрупнее, даже если чудовище это не собирается причинять вред.       Мужчина, усевшийся на холодном полу камеры и последние несколько минут сверливший задумчивым взглядом темноту, вдруг встрепенулся.        — Забери тарелку и отдай кому-нибудь действительно голодному. Я не буду есть.       Анда вздрогнул от неожиданности и резкости зазвучавшего голоса, но отвечать не стал: решил сделать вид, что пленник ошибся и охранник не может ничего слышать за толщиной двери и стен. Не отреагировал. Продолжил наблюдать.        — Забери. Я насытился вашим гостеприимством.       И снова тишина. Артур слышал лишь собственную кровь, пульсирующую в висках, и видел — нет, не видел, а ощущал — как при дыхании гневно вздымается его же грудь.       Время шло, а тишина всё никак не нарушалась протяжным скрипом дверей.       Дайлин Ульгер, будь он тысячу раз проклят всеми ксинтами мира, грозился прийти за ответом на свой глупый вопрос. Отчего же не приходит? Вряд ли у бывшего министра и нынешнего элитного тюремщика много важных дел. Только допросы и казни.       В голове промелькнула призрачная, почти неуловимая, незаметная мысль о том, что Дайлин сегодня беседует с кем-то ещё. Иначе не стал бы задерживаться: ещё в Арандаре он целеустремлённо, не замечая преград, шёл к исполнению своих желаний и не откладывал их на потом. Добивался низменной цели в тот же день, в который она возникала.       Этот кто-то — друг или враг? Если враг, то у Артура только прибавляется проблем, а полководцы Эгрота не просто знают о схваченном капитане, но и оповещены, что он очнулся. Если друг, то всё ещё хуже. Своей смерти можно ждать и не бояться, но товарищей надо спасать.       Хотелось надеяться, что Дайлин не ввалился в камеру с самого утра из-за обычной случайности, а не потому, что допрашивал кого-то ещё.        — Забери тарелку, — повторил Артур третий раз, так громко, что не услышать его было невозможно.       Однако Анда не шелохнулся, и воину пришлось оставить свои попытки заговорить со стражником и выведать хоть что-нибудь.       Не желает реагировать — не надо. Рано или поздно министр придёт. Угрозы были единственными словами, которые Дайлин Ульгер сдерживал. Артур не будет ничего рассказывать. Не только потому, что это было бы ужаснейшим предательством, но и потому, что сам ничего толком не понимает. Смешная ситуация.       Дайлин пришёл — как и обещал. Но случилось это лишь вечером, если, конечно, Артур правильно посчитал время. Министр, несмотря на свою тучность, впорхнул в камеру довольно легко и быстро в сопровождении двух новых стражников. Анду, видимо, сменил другой человек... либо он по-прежнему остался за дверью.        — Свяжите ему руки, — дал команду министр и, больше ничего не говоря и не объясняясь, посмотрел с непонятной ухмылкой на пленника — собирается вывести его куда-то, не иначе.       Связыванием рук дело не обошлось: на глаза легла плотная повязка, неспособная пропускать свет, даже если бы он был. А жаль. Хотелось запомнить дорогу до своей темницы и разглядеть обстановку снаружи, что упростило бы побег.       Да, бежать было просто необходимо. Только пока мужчина не знал, как именно оказаться на свободе. Устроить прямо сейчас драку со стражей и министром было бы идеей глупой, безрассудной и бесполезной. Вряд ли бы это улучшило положение воина.       Артура вывели — нет, выпихнули — из камеры, и мужчина едва не споткнулся о порог. За спиной хлопнула дверь, а чьи-то шершавые, мозолистые руки упёрлись капитану в спину, надавливая между лопаток и призывая идти — как получится, даже не на ощупь, а просто наугад. К большому удивлению самого воина, получалось весьма неплохо: шёл он быстро, но осторожно, ни разу не налетев на стражу (а Артур был уверен, что охранник приставлен не только сзади, но и спереди), не врезавшись в стену или любой другой стоявший на пути предмет, если таковые имелись.       Воин понимал, что говорить со стражей и с министром бессмысленно. Первые не ответят потому, что не имеют права, а Дайлин будет только радоваться и ликовать, если заметит, что пленник растерян. Но и молчать Артур не мог.        — Даришь мне прогулку по вражеским владениям? — обратился он к министру.       Министр улыбался — Артур готов был поспорить на что угодно! Он чувствовал эту улыбку спиной, затылком, напряжёнными мышцами, руками, заведёнными за спину. Или мужчина просто сам себя уверил в этом, зная точно, что не ухмыляться министр не может.       В том коридоре или другом невидимом помещении, по которому воина, загнанного и уставшего, вели в неизвестном направлении, пахло сыростью и плесенью, причём ещё сильнее, чем в камере. Казалось, что свежий воздух сюда никогда не поступал, а в голове то и дело всплывал образ этого самого помещения, нарисованный воображением в самых отвратительных и тёмных красках. И Артур, никогда ранее не замечавший за собой особой брезгливости, морщил нос. Хотелось напасть на стражу — мешала верёвка, стянувшая руки, и рана, пусть затянувшаяся, но всё ещё отдающая тянущей болью в боку. Хотелось разглядеть окружение — не позволяла повязка на глазах. Сначала Артур осторожно, чтобы не вызвать подозрений, пытался приподнять голову, при помощи мимики сдвинуть плотную ткань хоть на миллиметр, обнаружить в повязке щель или просвечивающее место, а спустя несколько минут уже открыто вертел головой. Все, включая самого мужчину, осознавали тщетность его действий, а потому даже предупреждения в его адрес не последовало.       Смирившись с тем, что зрения его лишили, Артур решил довериться другим своим органам чувств.       Шаги звучали громко, но тонко, словно музыкант, играющий на лютне, решил брать только самые высокие ноты, нога ступала по твёрдой неровной поверхности — пол, скорее всего, был каменным. Впрочем, каменные полы были самыми распространёнными; в Эгроте, королевстве, располагающимся среди гор, — особенно, так что вывод был довольно очевидным.       Тело, несмотря на отсутствие движения в воздухе, чувствовало лёгкий холодок. Стены, видимо, тоже были сделаны из какого-то каменного материала.        — Если ты собираешься меня пытать, — фыркнул Артур, даже не потрудившись повернуть голову в сторону министра, чьи тяжёлые шаги гремели где-то сзади, — то можешь не тратить своё драгоценное время. Я понятия не имею, каких некромантов ты упоминал вчера.       Удивительная вещь: сочини воин какую-нибудь умопомрачительную историю о том, что тёмные колдуны — это тайное оружие Рейны из Нокхорта, это звучало бы более правдоподобно, чем его честное признание. И тут Артура осенило.       Колдуны. Среди тёмных эльфов было предостаточно колдунов. Увидев их первый раз, мужчина даже не попытался разглядеть руны на их книгах, одежде и артефактах. Думал, мол, есть они — да и пускай будут, союзников же не выбирают. А ведь именно по подобным знакам можно было бы определить, кому из богов служат эльфийские маги. Не исключено, что они могли оказаться тёмными во всех смыслах, не только как изгнанники родного края. Могли ведь! А Артур мог изучить их тысячу раз — и не стал.        — Молчать не умеешь, капитан? Мы не пришли ещё даже.        — Молчать буду, если начнёшь выпытывать то, чего знать не должен.       Пусть возмущается. Артур убьёт его. Каким образом, пока не известно, но рано или поздно убьёт. В кои-то веки воину перехотелось погибать самому.       Следовало ещё в день прибытия племени тёмных эльфов поинтересоваться, какой магией они владеют. Если сейчас окажется, что Рейна Нортон, пусть и по незнанию, воспользовалась помощью последователей Вириса… А что будет? Запрет на использование магии — и светлой, и тёмной — есть только в Дильторине, да и тот с десятком исключений в виде «особых случаев», так что может случиться? Король сидел в Арандаре и не пытался даже ограничить деятельность волшебников, ещё и сам, как выяснил Артур на собственном опыте, вовсю пользовался их услугами. Не хочешь, чтобы твой мёртвый прадед, погибший от сифилиса сто лет назад, подошёл посреди ночи к твоему дому — сожги его тело. А маги слишком полезны, чтобы запрещать им творить. Тёмных боялись, безусловно, иногда даже на центральной площади Арандара — приличия ради — сжигали одного-два колдуна-негодяя, нарушивших какой-нибудь закон, совершенно не связанный с магией, но на этом всё.       Зато невиновных людей карали так, словно в столице не было других проблем.       Внезапно чья-то рука схватила мужчину за плечо, а грозный голос стражника прокричал:        — Стоять!       Артур остановился, не понимая и наполовину, что происходит, но краем уха всё же уловил непонятное движение, тихий шелест одежды, дыхание, явно не принадлежавшее кому-то из тех, кто его связал и вывел из камеры.        — Теперь путь свободен, — послышался неизвестный хриплый мужской голос, как только стихли эти странные звуки.       И капитана наконец привели в пункт назначения. Повязку с глаз сняли, а вот руки развязать не рискнули.       Ничего особенного Артур не увидел: обычная комната, оборудованная под помещение для допросов, прямоугольная, узкая, на удивление светлая. Единственным, что привлекло внимание воина, была вторая дверь, ведущая в неизвестность.       Наличие этой двери, остановка во время пути, ощущение присутствия кого-то ещё, кроме министра и стражи, в момент ожидания, опоздание Дайлина ещё в самом начале, наконец, просто поведение тюремщиков и анализ ситуации навели капитана на мысль, что в плен угодил не только он. Теперь воин был уверен. Обзаводиться одним пленником крайне невыгодно, должны быть запасные варианты, хотя бы парочка. До Артура определённо допрашивали кого-то ещё и, возможно, вывели этого человека во вторую дверь перед тем, как вошёл капитан. В душе мужчины не затеплилось никакой надежды, наоборот, это подорвало его боевое настроение: разум вновь принялся твердить об опасности, о том, что кто-то из друзей здесь и, должно быть, страдает.       Неизвестного друга, судя по всему, вывели только что. Он не успел уйти далеко. Нужно каким-то образом дать ему знать о том, что капитан тоже здесь. И воин не смог придумать ничего лучше, кроме как принять вид максимально отрешённого, отчаявшегося человека, который отчасти начинает сходить с ума, но всё ещё понимает, где находится, и запеть:

Когда небо окрасится красным, Все мужчины уйдут на войну. Ты останешься вечно несчастной, Проклиная себя лишь одну. Не услышит ни крика, ни плача Твой ушедший на битву герой. Промолчишь — ведь как можно иначе? — Стоя рядом с холодной стеной.

      Тут же последовал удар в грудь. Рявкнув чёткое «Заткнись!», министр Дайлин указал Артуру на деревянную табуретку с мягкой бархатной обшивкой: садись, мол, и не дёргайся. Оставалось надеяться, что сигнал мужчины был услышан.        — Чего распелся, капитан? — в голосе министра чувствовалось раздражение.        — Думаю, это последняя моя возможность петь. Перед смертью хочется хотя бы насладиться хорошей песней.        — Если скажешь всё, что мне нужно, будешь жить и петь, сколько захочешь. Министр, судя по всему, истинного намерения воина не понял, приняв произошедшее за бессмысленную глупую выходку, призванную смутить его.       Если рядом был кто-то из своих — он узнает голос Артура. Если же капитан ошибся, то он хотя бы не додумался закричать, после чего его цель сразу бы стала понятной всем вокруг.        — Я уже говорил, что ничего не знаю.        — Видишь нож на столе?        — Вижу.        — Я вырежу им свой портрет на твоём красивом личике, если будешь отпираться.       Министр понимал, что не сможет запугать человека, который изначально был уверен в том, что терять ему больше нечего. Для начала стоило убедить капитана в том, что ему ещё есть, с чем расставаться, кроме жизни. А отыскать это что-то и сунуть под нос молодому воину — задача не из лёгких.       Как Дайлин ни изворачивался, Артур продолжал твердить, что не слышал ни слова о некромантах в армии границы и уж тем более лично никогда с ними не сталкивался. Чего министр не знал, так это того, что сказанное воином на целую половину было чистой правдой.