О спасении

      Всё повторяется. История циклична. В Арандаре его, бессознательного и беззащитного, держали у колдуна, теперь же он угодил в руки врага, развязавшего войну. И опять перестаёт владеть своим сознанием. Цепляется за обрывки фраз, услышанных когда-то, за образы и лица знакомых людей, но уже не понимает, сколько времени прошло с того момента, как он очнулся в холодной камере.       Министр Дайлин лгал — и говорил правду одновременно. Он действительно собирался убить Артура, измучить его, превратить в пустое место. Но, увы, не физически. Воина расспрашивали — он ёрничал, не желая отвечать ничего дельного. Угрожали — Артур лишний раз всем видом показывал, что готов был принять смерть ещё во время битвы за Нокхорт, и воспринимал угрозы так, словно гибель могла бы стать для него единственным спасением. Только спасаться не хотелось, ведь спасения нужно сначала заслужить. У воинов границы (а Артур давно перестал себя причислять к выходцам из Арандара, города ленивых министров, одичавших сектантов и бессердечных палачей) на первом месте стояла честь, на втором — смерть, жизнь — лишь на третьем. Пожалуй, не следовало пытаться выполнить второй пункт, не разобравшись до конца с первым, хотя мужчина знал: в случае необходимости он не побоится даже быть закопаным заживо. Ссылка из столицы в Нокхорт, призванная покарать нерадивого воина, внезапно пошла ему на пользу и даже не показалась тягостной. Подчиняться Рейне Нортон было не только непозорно, как думалось людям, принявшим странное решение выслать отряд Дарвана куда подальше, но и правильно. Правильно было служить, а не прислуживаться. И ради границы, ради всех офицеров и рядовых, сражавшихся там, ради справедливости Рейны из Нокхорта и ради ясных зелёных глаз Еши, проделавшей огромный путь в погоне за никому не понятной целью, стоило жить и умирать только в подходящее для этого время.       Однако Дайлин Ульгер понимал, что движет Артуром, зачастую даже лучше, чем сам воин, и с мерзкими восклицаниями «Не молчи, капитан!» продолжал превращать пленника в увядший, ослабевший цветок.       Поначалу Артур считал дни. После стал путаться, забываться, а в конечном счёте забросил это занятие. Он уже ни в чём не был уверен. Не был уверен, что сможет выбраться, не был уверен, что когда-нибудь узнает, есть ли на самом деле где-то этот неизвестный пленённый друг, не был уверен даже в том, что пел когда-то. Память превращалась в свалку забытой, видоизменённой и странной информации.       Если он пел, то что? Артур, кажется, даже слов уже не мог вспомнить. Каким был мотив песни? Сейчас отыскать его в уголках мозга было бы очень кстати, чтобы не сойти с ума, сидя в одиночестве. Темнота камеры угнетала, но не так сильно, как частые появления министра или его подчинённых на пороге. Артура выводили в комнату допросов вновь и вновь. Сначала он пререкался, показывал свой характер, скалился, словно нарочно провоцируя тюремщика, вынуждая его применять не только грозные слова, но и не менее ужасающую силу. Позже стал молчать, понимая, что ничего изменить не может, но смотрел по-прежнему упёрто и на все вопросы мотал головой, давая понять: отвечать он не желает.        — Ты будешь жить только в том случае, если будешь полезен, — говорил Дайлин.       Артур не желал быть полезным.       Стражники постоянно менялись. Воин даже сумел запомнить имена некоторых из них, когда те переговаривались между собой, и изучить их поведение.       Хейкон был моложе своих товарищей по службе как минимум лет на десять, а то и больше, выглядел соответствующе: безбородый, с гладким румяным лицом, крепкий и подтянутый. Говорил он нечасто, потому что стеснялся своего голоса, такого тонкого, словно его обладатель был ещё несформировавшимся ребёнком. Но насколько Хейкон выглядел и звучал безобидно и невинно, в такой же мере на деле он был жесток, безжалостен и коварен. Именно он чаще всего не упускал возможности поглумиться над пленником, ударив его, оставив вместо еды в тарелке камни или развернув на пол её содержимое.       Кериону было около тридцати пяти. Появлялся на посту он реже остальных — видимо, потому, что носил более высокое звание и чаще получал менее неприятную работу, чем надзор за пленными. О характере его было трудно что-то сказать: Керион избегал компании других стражников, обращаясь к ним исключительно по делу, с заточённым воином же и вовсе старался не контактировать.       Инхик своим необычным, несколько неказистым внешним видом поначалу насторожил Артура больше всего. Говорил он с акцентом, какого воин никогда раньше не слышал, передвигался шумно, с громким топотом, за километр давая всем пленникам понять, кто приближается. И лишь из разговора Хейкона и Анды, подслушанного капитаном однажды, стало понятно, что отец Инхика был орком.       Анда, пожалуй, был не самым приятным на вид мужчиной, но, исходя из диалогов, звучавших за дверью камеры, можно было сделать вывод, что он довольно прост в общении и в целом является самым обычным человеком. Пожалуй, из всех жителей Эгрота, с которыми Артур против воли успел познакомиться, он больше всех походил на человека, а не на существо. Приказы Анда выполнял моментально и беспрекословно, порой прикрикивал на пленника или давал ему пощёчины, когда тот нарочно злил министра и его подчинённых, но это молодой капитан как раз мог понять. Именно с этим стражником Артур пытался заговорить чаще всего.       Иногда даже получалось.       Остальные тоже порой отвечали. Так, к примеру, Керион, оставшись однажды на ночное дежурство, увидев в щель, что пленник не спит, а привычно сидит на полу и зачем-то водит пальцем по сырому камню, поспешил в камеру, чтобы приказать ему лечь на то деревянное сооружение, что заменяло кровать. Артур посмотрел на стражника устало, почти отстранённо, и с неестественной кривизной на губах прошептал:        — Лучше не спать по ночам, а думать.        — Думать вредно, — многозначительно заметил Керион и, не дожидаясь каких-либо действий со стороны заключённого, схватил его под руки, волоча в сторону кровати. Удивительно, но капитан даже не сопротивлялся.        — Ты ведь тоже не спишь.        — Не имею права. Я на службе. Стерегу таких, как ты, и ещё хуже.        — И я не имею права. Я тоже на службе — у Рейны Нортон, даже если её больше нет в живых.       Керион как-то странно фыркнул и замолчал так, словно мог сказать много чего ещё, но не хотел… или тоже не имел права.       Капитан был слишком увлечён своими назойливыми мыслями, чтобы обратить на это внимание.       Артур не помнил, когда последний раз смеялся. Не помнил, когда последний раз брился и умывался. Он давно не видел воды в больших количествах: того, что приносили стражники, хватало на четыре глотка. Воин начал сомневаться даже: а действительно ли он в плену? Что, если всё это — сон? Что, если он всё ещё находится в проклятом Арандаре без сознания и видит один длинный, почти бесконечный кошмар? Колдун мог запросто составить иллюзию так, чтобы поверить в неё было легко: для правдоподобности добавить в «жизнь» пытаемого и хороших, и плохих дней, привнести новых знакомых и старых друзей, приправить всё всепоглощающим чувством любви — и любой уверится в том, что свободен от заклятия. А потом колдун, воспользовавшись потерей бдительности у того, за кем наблюдает, стиснет в руках его сердце.       «Ну и пусть!» — решил мужчина.       И во сне следует оставаться человеком. Даже если всего, чему ты был предан, и вовсе не существовало.       Разные стражники по-разному реагировали на нежелание Артура подчиняться. Керион, как и тогда ночью, без лишних слов старался сделать всё так, как требовалось; Хейкон угрожал, валил пленника на пол, давил сапогом ему на грудь и пищал своим детским голосом что-то про наказание; Инхик низко и неразборчиво бурчал:        — Если ты не идёт допрос, я тащить тебя за яйца.       Анда с выходками Артура сталкивался всё реже. Его почему-то не хотелось раздражать, причём не из-за боязни вполне ожидаемой кары, а из-за необъяснимого чувства солидарности. Анда был другим. Остальные выполняли приказы министра потому, что жаждали этого, а он — потому, что это было его работой. Во всяком случае, Артуру не хотелось на этот счёт ошибаться, ведь цена ошибки могла быть очень большой, практически неподъёмной.       Глаза не закрывались. Уставший организм требовал сна, но не получалось даже просто удобно лечь, если можно было вообще говорить об удобстве в таких условиях. Артур смотрел в темноту, уже не зная, реальна ли его жизнь, реально ли всё происходящее. Если он и так бродит в глубоком мрачном сне, зачем спать?       Оперевшись о стену, он спиной ощутил её прохладу, твёрдость и шершавость. В дверь яростно забарабанил чей-то кулак. Стража. Сейчас снова будут требовать лечь на кровать. Игнорировать неразумно, но Артур был уверен, что создан именно для таких глупых поступков. Застучали сильнее. Дверь затряслась и задрожала от напора. Мужчина не дёрнулся. Зачем?       Кто-то вошёл. Артур мог бы разглядеть его и узнать, если бы повернул голову влево, но нежелание двигаться взяло верх над любопытством.        — Сколько, мать твою гномам в гору, можно?! — раздался прямо над ухом голос Анды, полный злости, обиды и таких интонаций, словно ему надоели не только выходки пленных, но и вся эта работа. — Тебе сложно что ли?        — Сложно.        — Почему на этот раз? — стражник, слегка успокоившись, подавив в себе приступ гнева, с сочувствием взглянул на воина.        — Причины не меняются.        — Ну да, ожидаемо, — Анда, не зная, что ещё добавить, почесал в затылке. — Ты не можешь предать свою сторону — это похвально. Благородно даже. Но и вечно терпеть ты не сможешь.        — Убей меня!        — Не имею права.        — Да вы сговорились все здесь?! — Артур разъярённо пнул ногой пустой горшок, стоявший на полу, и тот, пролетев небольшое расстояние, укатился под кровать. Кое-как взяв себя в руки, воин с ощутимым холодом добавил: — Одному Хейкону у вас всё дозволено. Анда отрицательно покачал головой.        — Хейкон — мелкий ублюдок. Он никому здесь не приятен. Почти никому. Но он не нарушает приказов. А ты просишь меня ослушаться… И думаешь, что я соглашусь?        — Не думаю, но надежда почему-то была. В конце концов, если министр узнает о том, что ты сейчас не просто проверить меня зашёл, а обсудить ваши права и мою неспособность спать, он вряд ли тебя похвалит.       Артур выглядел задумчивым, и в то же время было понятно, что разум его пуст от усталости. Это пугало. Сочувствие Анды, которое он не был в силах скрыть, как бы ни старался, больно закололо тонкими незримыми иглами в самое сердце.        — Принеси мне хотя бы лезвие, — прошептал воин. — Борода делает меня другим. Ложь. Он сам по себе становился другим.        — Ты можешь использовать его не по назначению. Я пошёл. Спи, иначе я применю силу.       Анда ушёл с гнетущим ощущением того, что он позволил себе лишнее. И дело было даже не в сказанных словах: стражник не просто был уверен, а точно знал, что пленник ничего из услышанного не расскажет ни министру, ни кому-либо ещё. Но было в этом пленнике что-то ужасное — настолько, что притягивало. На месте заключённого, казалось мужчине, он не смог бы держаться долго и погиб бы в муках, съедаемый собственными мыслями. Артур умереть не мог: что-то его держало в этом мире. И это что-то явно не имело связи с жестокостью тюремщиков.       Невозможно выглядеть настолько изнемождённым, усталым и одновременно решительным, живым и готовым идти до конца. Или возможно?       А ведь пленник и половины не знает. Не знает всё ещё, чем закончилась битва. Не знает, что в камере на уровень ниже есть тот, кто, возможно, мог бы поднять его боевой дух.       На следующий день история повторилась. Инхик, который должен был в тот день охранять пленника сто двадцатой камеры, то есть молодого капитана из Нокхорта, внезапно слёг с лихорадкой, будучи не в состоянии даже мыслить здраво, из-за чего заменить его пришлось Анде.       Орчий выродок! Заболел, подумаешь! Два года назад, когда заболел слабый юноша, куда моложе Хейкона, никто не позволил ему пропустить хотя бы день. И к чему это привело?!       Не удивительно, что настроения у Анды не было.        — Завтрак, — коротко и сухо произнёс он, поставив на пол деревянную плошку, и собрался как можно быстрее покинуть помещение.        — Почему ты приходишь второй раз подряд?        — Не твоего ума дело, — стражник выглядел раздражённым, но всё же замер, через плечо глянув на Артура.        — Сегодня очередь Инхика, — констатировал узник. Странно, но при Анде он не боялся показать, что запомнил не только имена своих охранников, но и порядок, в котором они служат.        — Не смог он! — стражник внезапно перешёл на крик. Его спина напряглась, выгнулась дугой, на лице и шее выступили жилки, губы скривились, словно Анда пытался сказать что-то ещё, но не мог: с пленником и просто говорить было не лучшей идеей. В голове мужчины начинали всплывать строки из его устава: не испытывать жалости, не отвечать на вопросы узников, не находиться в камере слишком долго… Есть ли хоть один пункт, который он ещё не нарушил? Ни при каких обстоятельствах не оставлять дверь открытой, иначе — смерть. Ни при каких обстоятельствах. Ни при каких.        — Я не могу сказать тебе, почему Инхик не пришёл.        — Не имеешь права, — вздохнул Артур, опустив понимающий взгляд. — У тебя будут проблемы, если ты мне расскажешь.       Проблемы! Разве может существовать что-то более страшное, чем потеря самого важного, самого главного? Смерть человека — ерунда, глупая, но реальная сказка, призванная запугивать и угнетать. Смерть того, кто человеку дорог, — настоящая дикость, превращающая его в опустошённый сосуд. Трус боится смерти, а мужчина боится потерь.       Анда и не подозревал, насколько он близок в своих суждениях к узнику.       Стражник стоял неподвижно, как будто не желал уходить, но и оставаться на месте не следовало. Молчание не было спасением, груз противоречивых чувств давил на грудь, и Анде ничего не оставалось, кроме как молить богов о знаке, понятном лишь ему. Он словно ждал чуда, надеялся на любую мелочь, способную заставить его решиться — хоть на что-нибудь решиться, но в то же время ни во что не верил. Стражник окончательно запутался.       Пленник раздражал его своим спокойствием, хоть и был на деле непокорным и бойким. Артур сохранял спокойствие лишь до тех пор, пока не возникало необходимости показать свой характер, доказать всему миру, что он не предатель, но и не великомученик, вынужденный терпеть все невзгоды со скорбным лицом. Обычно узники или беспорядочно дерзили, умирая не столько по приказу министра Дайлина, сколько по доброй воле, или сразу же сдавались. Артур знал меру. Да и в целом понимал больше, чем было дозволено. Прямо как…       Пленник молчал. Молчал стражник. Никто не решался первым произнести вслух то, что съедало разумы обоих. Смешная картина. Художник, написаший её, явно был каким-то неудачником или безумцем.       Колокола. По всему зданию зазвонили колокола, подобно ночному грому, нарушающему покой спящих. В первую секунду Анда подумал, что сходит с ума и что это боги смерти пришли по его душу, на второй секунде понял, что пленник тоже слышит эти душераздирающие, пугающие звуки. Разум всё ещё в порядке. Звон, такой яростный, нещадно терзавший уши, мог значить только одно: Синалия наступает. Они уже близко.       Вот он — знак.        — Уходи. Сейчас самое время, — неожиданно перед лицом Артура возникла, обтянутая потёртой кожаной перчаткой, рука со связкой ключей. Капитан казался растерянным.        — Что?        — Заткнись и иди.        — Почему ты…        — Это будет моей маленькой местью за сына, погибшего по вине руководства. У тебя есть прекрасный шанс не просто сбежать, а сразу же встретить своих. И ещё… — Анда подскочил, словно вспомнил что-то важное. — Спустишься на этаж ниже, в западном крыле найдёшь двадцатую камеру. Думаю, тот, кто там находится, важен тебе. Ключи можешь оставить на память: мне они вряд ли в ближайшем будущем пригодятся.       Колокола не переставали звонить, и слышно было, как где-то в спешке стучат сапоги растерянных служащих. Пожалуй, сбежать во время всеобщей суматохи и правда хорошая мысль.        — У тебя будут неприятности, — из-за шума голоса Артура почти не было слышно — Анде пришлось читать по губам.        — А если не успеешь уйти, неприятности ждут тебя, придурок. И второго шанса уже не будет! — стражник с силой схватил капитана за запястье, намереваясь подтолкнуть его в сторону выхода, но тот выпутался из его рук.       …Он и правда похож на Гальда, этот узник. Такой же упёртый, не желающий подчиняться и принимать чьи-либо жертвы. Хотя внешне совсем иной.       Артур понял наконец, что должен делать. Удивление сменилось решительностью, и через мгновение он уже стоял у двери.        — Что будет тебе за это? — спросил капитан, уже находясь одной ногой в проходе.       "Не испытывать жалости, не отвечать на вопросы узников, не находиться в камере слишком долго…" Кто составлял эти бесполезные правила? Нужно быть последним идиотом, чтобы служить подобным законам, — пришло время стереть с себя это бесчеловечное клеймо.       "Ни при каких обстоятельствах не оставлять дверь открытой, иначе — смерть".        — Ничего серьёзного они мне не сделают. Хватит трепаться.        — Спасибо, Анда.       Благодарить следовало пленника, а не его, — за то, что, сам того не зная, указал стражнику верный путь. И пусть не каждый согласится с подобным решением, пусть в скором времени его ждёт петля, затянувшаяся на шее, нет ничего важнее правильного выбора. Умирать больно, но ещё больнее жить без цели в мире, полном несправедливости и беспочвенных войн, уносящих на себе жизни совершенно разных, но одинаково беспомощных людей.       Звякнула связка ключей в тонких, изящных руках, хлопнула тяжёлая дверь — и камера вновь погрузилась во мрак.