О спасении

      Суета вокруг, вызванная наступлением Синалии, действительно играла на руку: никто не обращал внимания на бегущего по длинным коридорам мужчину. Много их было — таких бегущих. Артур впервые мог бы разглядеть это место в мельчайших подробностях, не ступая на ощупь с повязкой на глазах, запомнить каждую деталь, изучить каждую трещину в старом камне, но времени на экскурсию по тюрьме не было. Да и желания тоже.       Лестницу, ведущую вниз, он отыскал быстро, однако спуститься удалось не сразу: не все стражники покинули свои посты и принялись готовиться к обороне. У лестницы всё же остался кто-то чересчур спокойный — кто-то, мимо кого сбежавшему пленнику проскочить незаметно, не вызывая вопросов, ни за что бы не вышло.       Выбора, каким именно образом обезвредить охранника, у Артура не оставалось. Убить — долго и слишком опасно. Отвлечь — долго и проблематично. Человек, которого даже война, дошедшая до места его службы, не взволновала, вряд ли купится на какой-нибудь дешёвый трюк. Не будь Артур уставшим и напряжённым, не будь атака Синалии такой внезапной, а решение Анды — таким неожиданным, он бы, наверно, придумал что-то разумное и действенное, нашёл бы способ спуститься на этаж ниже, не применяя силы, но в голове словно зазвучал незнакомый голос, который то и дело отсчитывал секунды до того момента, когда бежать будет поздно, а помощь одного из стражников станет напрасной жертвой. Оставалось просто нападать и надеяться на удачу. Шлем на голове охранника лишал беглеца возможности бить в голову, но на стороне Артура была тень, укрывающая его и делающая его появление внезапным.       Нападать со спины на ничего не подозревающего человека было не очень приятно. Артур, привыкший сражаться лишь на поле боя, где не было времени задумываться о чести и правильности ударов, вдруг почувствовал себя неизмеримо мерзким. Чем он отличается от министра Дайлина, если точно так же пользуется незащищённостью человека, словно последний трус? Успокаивало одно: напади мужчина открыто, шансов против вооружённого стражника у него бы не было. Руки потянулись к плохо защищённому горлу, надавили на него, сжимая необходимые точки. Стражник дёрнулся, ворочая головой, насколько это было возможно, потянулся за клинком, но было поздно. Артур стиснул его шею, про себя отмечая, как сильно дрожат его собственные руки. Разум внезапно выдал далеко не самую позитивную мысль: что, если нет никакого нападения на самом деле? Что, если и помощь Анды, и звон колоколов ему приснились? Но это было уже не так важно. Как человек, утопающий в болоте, хватается за любой торчащий сук, даже самый сухой и ненадёжный, так и Артур хватался за единственную возможность прекратить страдания — свои и того человека, к которому он направлялся.       А был ли вообще человек реальным? С чего воин взял, что Анда отправил его именно к другу, а не просто к важному пленнику, которого министру ни за что не хотелось бы потерять? В двадцатой камере запросто мог оказаться не только друг, товарищ, но и просто союзник, к примеру. Даже тёмный эльф. Или просто эльф. Что, если в камере окажется принц из Дильторина? Вполне важная персона и ценный узник, вот только Артур не был уверен, что желает его видеть. Нет, не желает. Но идти в любом случае нужно. Пусть Аиль хоть тысячу раз окажется гордецом и честолюбцем, он не заслужил торчать в сырой камере на чужой земле.       Не время становиться злопамятным.       Стражник открыл рот в беззвучном крике. Мгновение — и веки его опустились, а тело обмякло, стало медленно оседать на пол. Артур осторожно усадил бессознательное тело, сдвинул шлем стражника пониже на глаза — так, чтобы на первый взгляд можно было подумать, будто он просто присел на посту. Поначалу никто не должен обращать внимание. Но как только стражник очнётся, придёт в себя, — сообразит, что как минимум одного из заключённых нет на месте. Руки мужчины потянулись к поясу сидячего охранника, развязали его, сняв с ремня ножны — добротные, как успел отметить Артур, металлические, отделанные тёмной гладкой кожей. Но не так были важны сами ножны, как их содержимое. Оружие не бывает лишним, тем более, когда ты пытаешься вырваться на свободу из цепких лап тюремщиков Эгрота.       Возможно, узник в двадцатой камере так же отчаялся, как и Артур, — настолько, что никакие посторонние звуки для него уже не имели значения. Или, наоборот, по оглушительному звону колоколов сразу понял, что друзья рядом, вот только вряд ли соберутся заглянуть в это забытое богами место, и теперь изнывал от своей беспомощности. Знал ли он, что в плен угодил и Артур?       Воин не был уверен, что его песня дошла до нужных ушей. Не был даже уверен, что ему не почудился собственный голос, старательно, почти театрально выводивший мелодию. Не был уверен, что помнит эту мелодию, хотя песня, кажется, была довольно известной, пусть и устаревшей.       Имело ли это значение? В любом случае, даже если он был услышан, появление Артура в момент атаки со стороны Синалии станет для узника двадцатой камеры неожиданностью. Хотелось бы верить, что приятной.       На нижнем этаже коридоры мало чем отличались от тех, по которым капитан только что передвигался. Такие же серые, увешанные горящими факелами вдоль стен, со снующими туда и обратно солдатами, слишком занятыми, чтобы заметить беглеца, прятавшегося то за углом, то за стойкой для знамён, то в тени тканевых навесов. Разве что холод камня здесь ощущался не так сильно и чуть меньше пахло грязью и потом.       Огонь факелов завораживал. Как давно капитан не видел настоящего, живого пламени? Как давно не ощущал его опасного тепла, приятного, соблазнительного, но способного ужалить неосторожных людей? После бесчисленных дней в тёмной камере не было ничего более привлекательного, чем яркий красноватый свет, отражающийся на стенах. Но медлить нельзя. Если сейчас остановиться, разглядывая острые язычки огня, ставшего для Артура таким чужим и желанным за это время, позже можно поплатиться жизнью — не только своей. И тогда уж точно он никогда больше не увидит горящего факела, такой незначительной, казалось бы, но важной вещи. Мелочь, с которой не хотелось расставаться.       Сердце колотилось, словно обезумевшее. Или это он обезумел? Дышать приходилось часто и рвано — не потому, что Артур бежал сломя голову, а потому, что только так он мог обмануть собственный организм и заставить его отвлечься, перевести внимание с размышлений на восстановление дыхания.       Некоторые ксинты утверждали, что попытки обмануть свой же разум пусты и омерзительны, что мысли нужно уметь контролировать, иначе не будет никакого перерождения души в новом теле, а Маарис обрушит на отступника свой гнев. Артур на новую жизнь не претендовал: ему и настоящая осточертела и опротивела. Что же до гнева солнечного бога — если бы Маарису было хоть какое-то дело до людей, он бы давно уже предпринял хоть что-то. Если бы ксинты говорили правду, на земле не осталось бы людей.       Камера номер двадцать. Камера, которая пугала Артура и заманивала одновременно, — где она? Уже добравшись до западного крыла, воин начал медлить. Камеру отыскать было не сложно, но заставить себя подойти к ней стоило немалых усилий. Ключ вонзился в скважину с трудом, замок повернулся, издавая тихий щелчок, и Артур нажал на дверную ручку, впервые за долгое время испытав нерешительность. Вошёл беззвучно — очевидно, пленник и не заметил.       Глазам вновь пришлось привыкать к темноте. И тут сквозь досаждающий звон колоколов воин уловил ещё один, более дружелюбный звук. До ушей донеслось тихое, убаюкивающее пение. Артур даже замер, стараясь уловить слова песни и её мотив, и до чего же рад он был слышать ту самую мелодию, которую напевал много дней, недель и, наверно, месяцев назад, пытаясь предупредить незримого друга! Голос казался знакомым, но усталость, гром колоколов, крики солдат и путаница в собственной голове не позволяли молодому капитану сосредоточиться и узнать этого человека. Музыка лилась плавно, осторожно, но с долей отваги и решимости — тех качеств, которые Артур ценил в людях больше всего. Слова складывались в предложения, а предложения — в песню, и пусть пел узник не очень умело, мужчина, как заколдованный, застыл в оцепенении, не в силах сдерживать необъяснимого ликования.       Память постепенно возвращалась, а с ней — и уверенность в том, что он всё сделал правильно. И пел на допросе он (теперь уж точно знал, что пел) не зря. Сомнения в одно мгновение были погребены под ощущением тихой радости и восторга. Свобода близка — теперь Артур верил в это сильнее, чем ксинты верили в Маариса.       Строки, которые мужчина не успел, не сумел выдавить из себя до конца перед министром, теперь звучали так, словно не существовало ничего, кроме исполнителя и тайного слушателя:

Когда небо окрасится красным, Все мужчины уйдут на войну. Ты останешься вечно несчастной, Проклиная себя лишь одну. Не услышит ни крика, ни плача Твой ушедший на битву герой. Промолчишь — ведь как можно иначе? — Стоя рядом с холодной стеной. Он уйдёт, не сказавший ни слова, На груди сожаленье пригрев. И молчание снова и снова Режет слух опечаленных дев. Отчего ты не плачешь? Как долго Сможешь жить в мире тёмном, как ночь? Поднимается Солнце, но только Его свет ведь не сможет помочь…

      Сам не понимая, к чему он всё это делает и с какой целью, Артур двинулся наконец в сторону пленника и, набрав в грудь побольше воздуха, подхватил, смелее и мелодичнее:

А потом за горящей горою Взмоет ввысь беспощадный дракон. Сколько можно ждать с битвы героя? Может, гибнет без помощи он?

       — Ты кто ещё такой? — песня прервалась, а голос узника стал грозным и сердитым — таким, словно этот человек в любой момент мог наброситься на вошедшего и разорвать его, как вражеское знамя. Лишь теперь Артур увидел. Маленькая, лёгкая женская фигура, усевшаяся на кровати расслабленно — на первый взгляд — в одно мгновение повернула голову в сторону двери, разглядывая вошедшего сквозь темноту. Подходить ближе было опасно: женщина могла запросто расцарапать ему лицо — так воинственно сверкнули во мраке её глаза, но молодой капитан всё же сделал этот отчаянный шаг.       Сначала он узнал её. После обратил внимание на правый рукав нелепой кислотной грязно-фиолетовой рубахи, свисающей с острых плеч. Пустой рукав. Рейна Нортон, живая, но, очевидно, не до конца здоровая, смотрела на него и в упор не видела своего спасителя.       Даже в плену, исхудавшая, лишившаяся руки, со впалыми щеками и отросшими волосами, одетая в невесть что и босая, она выглядела величественно, держалась смело и гордо, говорила строго и серьёзно, словно находилась не в камере, а на тренировках своих воинов. По её лицу, нахмурившемуся, принявшему вид суровый и грозный, по интонации, с которой она произнесла всего одно предложение, Артур понял: Рейна из Нокхорта не сдалась. Она осталась прежней и, возможно, даже не утратила свой бравый дух. Рейна Нортон жива и теперь может быть спасённой!        — Я слишком тихо спросила? — возмутилась женщина, и на капитана нахлынуло странное ощущение облегчения, словно всё это время он не ждал ничего, кроме голоса своего командира. Он скучал по этому строгому голосу. И боялся, что больше его не услышит.        — Ты не стражник, — добавила Рейна с едва уловимыми недоверием и удивлением. — Чего явился? Хочешь перепрятать меня, пока Синалия не дошла до этого сарая? Сама не пойду, а силой один не утащишь! Так она обычно говорила с врагами? Грубо, дерзко, непримиримо… Как настоящий воин границы. Как и должна была говорить. Но Артур больше не мог молчать, пусть чувство уважения к командиру и накрыло его с головой, мешая совершить хоть какое-нибудь действие.        — Я предлагаю покинуть это место навсегда и вернуться в Синалию. Словно услышав зов ожившего мертвеца, Рейна вскочила, увлечённо разглядывая вошедшего. Молча обошла капитана со всех сторон, с сомнением, одолевающим её, остановилась напротив, подошла ближе, абсолютно бесстрашно, но настороженно.       Она догадалась. Лицо воительницы вытянулось от удивления, смешанного с ликованием.        — Артур?        — Долго же вам пришлось думать!        — Ты весь зарос и стал похож на бродягу — как я должна была тебя опознать?        — По голосу, — с тёплой улыбкой ответил мужчина.        — Поёшь ты лучше, чем разговариваешь. Не догадывалась никогда, что умеешь… Артур в очередной раз осмотрел своего командира. Рукав рубахи, завязанный на узел, чтобы не мешал двигаться, нельзя было не замечать, как бы ни хотелось закрыть глаза и убедить себя в том, что это дурной сон. Рейна больше не могла скрестить руки на груди, как она любила, и надеть свой мундир, когда они вернутся на родину, тоже вряд ли сможет без посторонней помощи. Про владение мечом Артур почему-то не задумывался. В том, что Рейна Нортон найдёт способ бороться, даже если останется вообще без рук и ног, он не сомневался.        — Ты слишком долго смотришь на…        — Простите, — мужчина отвёл взгляд, всё ещё не в силах выкинуть из головы эту ужасную картину.        — Нет, всё в порядке, — Рейна улыбнулась, словно желая подтвердить свои слова. — Это не так серьёзно, как тебе кажется.        — Вы оптимистичны.        — У меня на правой руке был уродливый шрам. Я его ненавидела и мечтала от него избавиться. Что же, — воительница горько усмехнулась, — мне следовало быть осторожной со своими желаниями. Нет руки — нет уродливого шрама.       Камеру они покинули без происшествий, слившись с толпой бегущих куда-то незнакомых воинов. Как выяснилось, не только Артуру, но и Рейне завязывали глаза когда наступало время допроса. Командир утверждала, что пение молодого капитана слышала — даже очень хорошо. И песню узнала — в Синалии она была распространённой. Вот только не узнала самого Артура, решив, что министр Дайлин таким образом издевается над пленными, давая им смутную, почти неощутимую надежду, но не позволяя понять, откуда берётся голос и кому он принадлежит. Дорогу на свободу предстояло искать здесь и сейчас.       И боги, видимо, были милостивы.       Все двигались в одну сторону — и беглецы двигались с ними. Рано или поздно стражники должны были добраться до выхода, а там Артур и Рейна и сами легко бы разобрались, куда направляться дальше.       Хорош тот план, который прост в исполнении, но действенен.        — Как вы попали сюда? — Артур хотел в первую очередь узнать, чем закончилась битва и остался ли в живых хоть кто-то, кроме их самих, но внезапно проснувшаяся в нём тактичность помешала задать нужный вопрос сразу. Рейна заметно помрачнела. До этого настроенная позитивно, она за один миг словно превратилась в засохший, почерневший куст, который лишь чудом продолжает стоять на прежнем месте.        — Полагаю, так же, как и ты, — произнесла она сдержанно, — была схвачена в самый неподходящий момент.        — Гунта не было рядом?        — Гунта теперь, — женщина вздохнула, и сердце Артура сжалось в смутных, пугающих подозрениях, — рядом не будет никогда… Ну или до тех пор, пока его душа не обретёт другое тело, если ты в это веришь.        — Не верю. Голова закружилась от внезапного ощущения безысходности. Если даже Гунт, один из лучших, сильнейших воинов Нокхорта, не смог выйти живым, то как вообще можно было надеяться на победу? Можно было победить в сражении, даже в двух, в десяти… Но сражение со смертью они проиграли, и исход, кажется, был предопределён уже давно.        — Ты не знаешь, что произошло в итоге? — Рейна словно прочитала мысли Артура. Воительница, несмотря на истощённость и скорбь, охватившую её после печальных воспоминаний, двигалась резво. Человек, не знакомый с ней, мог даже не обратить внимания на пустой рукав изношенной рубахи — Рейна жила. Сжав зубы, стиснув кулаки, до крови прикусив губы, игнорируя собственные переживания, она жила, как не жил ни один счастливый человек. Жизнь сочилась из неё, подобно солнечным лучам, выглядывающим из узких окон тюремных камер.        — Хотел бы я узнать хоть что-то.       Длинные коридоры стали петлять в разные стороны, и беглецы лишний раз убедились в том, что глаза им завязывали не просто так. Вот только министр Дайлин не предусмотрел, что среди его подчинённых найдётся один совестливый стражник. И наступление Синалии — тоже не предусмотрел.        — Меня и моих людей вытеснили к самым стенам, — начала Нортон свой рассказ. — Эгротские собаки к тому моменту были уже достаточно потрёпаны, но всё ещё превосходили нас числом. Я приказала Гунту оставаться на месте, а сама хотела прорваться вперёд, к магам, чтобы дать им сигнал… Ты помнишь, я думаю, наш с ними уговор.        — По вашему приказу маги должны были зажечь траву вокруг противника, — понимающе кивнул Артур.        — Добраться до магов мне не удалось, — Рейна от внезапной злобы поджала губы, — зато наткнулась на твоего тёмненького друга.        — Эльдриэль, — подсказал воин.        — Всё время забываю его имя.        — Он жив? — Артур выглядел взволнованно. Ещё бы! Речь шла не просто о хорошем друге и храбром воине, а о человеке, которого он знал с самой юности. Если бы от выбора Артура зависело, кто должен выжить в этой битве, он бы без раздумий выбрал Эльдриэля, даже если бы это значило, что другие должны умереть. Словно не услышав последнего вопроса, Рейна продолжила:        — Он не мог тебя найти и боялся, что ты погиб. В тот день все друг друга искали, — женщина опять вздохнула, — и не могли найти. Твой отряд разбросало по всему полю, и воины Эгрота не позволяли никому из них сдвинуться с места. Твой друг, осознав, что тебя искать бесполезно, взял командование отрядом на себя.        — Эльдриэль жив? — повторил Артур свой вопрос, нетерпеливо глядя на командира.       Женщина снова не ответила. Мысленно она сейчас находилась на том поле битвы, где потеряла лучшего своего служащего, а не в незнакомых коридорах тюрьмы Эгрота, похожим на бесконечные лабиринты. И возвращаться в реальность ей никак не хотелось — или она просто не могла вернуться самостоятельно. Рейна слышала лишь себя и не видела ничего, кроме стены надвигающихся врагов. Артур стал для неё почти незаметным.        — В тот момент я и потеряла руку. Сигнал дать, конечно же, уже в любом случае не смогла бы, поэтому Эльдриэлю пришлось пробиваться в центр вместо меня, чтобы уведомить эльфийских магов. На него бросались со всех сторон, пытались задавить, как букашку, не позволяли идти дальше, нападали по несколько человек за раз. Я не придумала ничего лучше, чем схватить меч левой рукой и бежать за ним, но, как оказалось, однорукому человеку, истекающему кровью и едва стоящему на дрожащих ногах… слегка сложнее справляться с оружием. Доберись я до твоего друга, только помешала бы ему отбиваться.        — И Эльдриэль… погиб? — Артур сам не понял, как так вышло, что голос его предательски дрогнул. Волнение взяло верх над разумом, боязнь за друга одержала победу над желанием дослушать женщину до конца.       Если Эльдриэля больше нет в живых, он заколет его убийцу собственными руками. Найдёт, пусть даже на это уйдут десятилетия, и убьёт. Жестоко. Беспощадно. Зверски.        — Позволь мне закончить, — потребовала Рейна, повысив голос.       Нетерпение Артура начинало раздражать. Впрочем, воительница была достаточно спокойна и не глупа, чтобы отчитывать его до того, как они выберутся на волю. Капитан спас её — попытался, во всяком случае. И дальше лишь от них зависит, встретит ли армия Синалии чудом выживших беглецов по дороге к ещё не завоёванному городу. Убедившись, что мужчина слушает, Нортон продолжила хриплым, каким-то безжизненным голосом:        — Гунт ослушался меня. Он не остался у стены и всё это время шёл за мной. Когда за спиной Эльдриэля возник высоченный, — женщина принялась жестикулировать, пытаясь показать натуральный рост упомянутого человека, — выше тебя, наверно, копьеносец. И уже замахнулся.       Нет, Эльдриэль не мог погибнуть так просто. Неожиданная догадка появилась, как солнце утром, лёгкой, неуловимой розовой полоской над головой.        — Гунт остановил его… Принял удар на себя.       Вот и всё. В очередной раз Солнце подвело своих детей. Разменяло жизнь одного на другую, не менее значимую.       Артур жалел, что не погиб в тот день. Это он должен был спасать своего друга, он должен был вставать стеной против вражеского копья, это ему следовало отдать свою жизнь. Гунт был важен — не ему, а Рейне. Сложилось же так, что именно важного человека армия границы потеряла в самом первом сражении с Эгротом.       Вот и всё.       Глупый Маарис. Возомнил себя творцом судеб. Только и может, что сидеть на своём радужном облаке и ухмыляться, глядя с неба на страдающих людей. Ничем не лучше своего лунного брата. Если верить легендам, Вирис хотя бы не притворялся великодушным.       Помолчав немного, воительница продолжила, уже не интересуясь даже, слушает ли Артур:        — Знаешь, если бы Гунт погиб, спасая меня, я бы его не простила. Я бы сказала: «Старый дурак, куда же ты полез?» Но теперь я считаю его героем.        — Что было дальше? — отрешённый мужчина прибавил шагу — покинуть темницу хотелось теперь в разы сильнее. Он спрашивал лишь ради приличия: исход битвы внезапно перестал интересовать воина, превратившись в абсолютно бесполезную информацию.        — Тёмненький добрался до магов. Отряды Вильдэ и Нуира помогли согнать противников в одно место… Я была ранена и едва ли могла внимательно наблюдать за происходящим. Хорошо помню, как вспыхнуло пламя высотой в несколько метров — ни одна псина не решилась в него зайти. Помню, как кто-то из наших закричал, что мы победили и что Эгрот отступает, а дальше силы начали меня покидать. И всё. Темнота. Очнулась в камере — а надо мной рожа этого… Вот этого! — Рейна резко вцепилась ногтями в плечо Артура, надавливая, вынуждая его повернуть голову.       Мужчина замер и побледнел, с дурным предчувствием вглядываясь в лица служащих. Министр Дайлин, вооружённый и одетый в блестящий дорогой доспех, увлечённо беседовал с каким-то офицером.        — Если он нас заметит, мы покойники, — услышал Артур взволнованный шёпот воительницы.        — Нас пока не ищут, — ответил он ещё тише, — но лучше поторопиться. Одна ошибка — и всё сделанное будет напрасным. Рейна раздражённо фыркнула, демонстрируя свое отношение к банальным и очевидным заявлениям Артура.       Министр не смотрел в сторону беглецов, полностью поглощённый своим разговором. Выглядел он неспокойным, даже взволнованным: страх лишиться звания и положения из-за наступления врага прочно уселся в его голове. Собеседник явно докладывал ему о последних событиях слишком красочно и эмоционально — до ушей молодого капитана донёсся обрывок одной из сказанных фраз: — …Полностью. И Вортенья уже под их оккупацией. Мы думали, что отсутствие их командира задержит наступление, но войско повёл какой-то эльф. Разведчики докладывают, что это сын королевы Дильторина, которая, как известно, пока что отказывается принимать участие в войне. Что он забыл на нашей земле, пока сложно определить. Всё-таки, дерзость и безрассудство Аиля — больше положительные его черты, чем отрицательные, пусть и граничат с глупостью.       Артур не заметил, как принялся непринуждённо улыбаться.       Принцесса Оратра будет гордиться своим братом. Возможно, до неё уже даже донесли эти новости. Если раньше она боготворила принца просто за то, что он есть, то теперь у неё появится довольно веская причина уважать его за отважные поступки. Или это Артуру нужна была причина, чтобы его уважать? Принцесса приняла бы своего брата и трусом, и глупцом, и безумцем, но Аиль доказал, что достоин того снисхождения, которым одаривала его сестра. Молодой капитан наконец это понял. На суде в столице он слушал Оратру не до конца. "Я понимаю, что этим ничего не изменю, но мне жаль вас, — вспомнились слова принцессы, произнесённые с горечью и сожалением. — Я и представить себе не могу, какие муки вас ожидают. Прошу, простите меня и моего брата". На девушку он и не таил зла ни разу. Что же до Аиля… Теперь он простил. Теперь ему стало легче — от осознания того, насколько всё на самом деле было просто и примитивно.        — Госпожа Рейна, — внезапно Артура посетила мысль, навеянная появлением Дайлина Ульгера, не озвучить которую он не мог. — Министр говорил, что среди наших воинов есть некроманты. Это..?        — Понятия не имею, — коротко ответила женщина, заправила волосы, некогда короткие, за ухо и с вызовом добавила: — Мне он говорил то же самое. Я послала его к Вирису в задницу. Разберёмся с этим, когда вернёмся к нашим.       И беглецы, боясь быть замеченными, ускорились, насколько позволял нескончаемый поток незнакомых воинов. Где-то на уровне подсознания Артур подумал, что встретить кого-то из стражников, охранявших его, было бы не менее приятным событием, чем встреча с министром, но отступать было поздно, глупо и позорно. Отступать — удел тех, кто не верит в свои силы, удачу и в своих товарищей, а пока войско границы было под началом Аиля, Артур был спокоен.