О спасении

      Тёплая ладонь настороженно, но уверенно коснулась другой ладони, большой, холодной и твёрдой. Два хитроватых янтарных глаза неспешно и как-то по-хозяйски осмотрели золотые застёжки на праздничном одеянии, поднялись выше, к строгому воротнику, сдавливающему, подобно петле висельника, белоснежное горло, к дрогнувшему кадыку, задержавшись на нём, не рискуя смотреть в помутневшие серебристые глаза, обрамлённые такими же прозрачно-светлыми ресницами.        — Какая честь видеть вас здесь, мой принц, — голос прозвучал чересчур наигранно. — Да благословит вас Маарис Великий!        — Истинная честь — принимать столь важных гостей, — ответ оказался не менее фальшивым и сухим.       Не следовало демонстрировать свою грубость, но против воли натягивать улыбку Аиль никогда не умел. Чрезмерная вежливость по отношению к прибывшим была пределом его возможностей.        — Последний раз мы виделись около пяти лет назад, — для эльфов — весьма короткий срок, для людей — целая вечность. — Вы изменились до неузнаваемости!        — Вы ошибаетесь, госпожа Лэриль. За такой незначительный промежуток времени я мог разве что обзавестись новым камзолом, — брови принца предательски дёрнулись, выдавая его раздражение. К счастью, гостья не обратила на это внимания, продолжая восхищённо и уже, кажется, абсолютно честно щебетать что-то лестное.        — Прекрасный, воистину прекрасный камзол! — пропела она, упорно не желая отпускать мужчину. — Синий цвет вам к лицу, мой принц. Аиль предпринял тщетную попытку аккуратно увернуться от хватких прикосновений девушки.        — …Подчёркивает вашу мужественность, осанку… А брошь-Солнце — просто прелесть! — рука гостьи бесцеремонно легла на грудь мужчины. — Что за мастер изготовил такую чудесную вещицу?       К великому сожалению принца, пока Лэриль не смела коснуться его броши и лишь рассматривала её с надоедливым удивлением, стряхнуть с себя её ладони он не мог. Прикосновения — нормальное явление во время приветствий, как утверждали все: и королева, и законы, и ксинты, и правила этикета, и нормы морали. Пока гостья не посягала на самое важное — веру, Аиль не имел права её упрекать, как бы сильно ни хотелось высказать всё, что он думает о назойливой госпоже, дочери одного из эльфийских лордов.        — Обязательно познакомлю вас с мастером как-нибудь, — ответил мужчина больше ради того, чтобы Лэриль успокоилась, чем из желания обсуждать с ней свои вещи.        — А камзол? Кто сумел сшить для вас настолько изысканный камзол? Я бы с радостью заказала себе платье, скажем, из такой же синей ткани! — взгляд янтарных глаз устремился к лицу Аиля, а пальцы девушки принялись настойчиво поглаживать верхнюю застёжку на одежде принца, словно желая прощупать каждый её выступ, каждый завиток.        — К несчастью, заказ был сделан у человека, а их век, как известно, безумно короток, — мужчина недовольно вздрогнул, что никак не могло укрыться от гостьи. — Мастер скончался, по слухам, неделю назад. А ведь ему было всего семьдесят лет.        — Мой принц, вы меня расстраиваете.       Девушка не выглядела неприятной, но её болтливость, наглость и даже интонация, с которой звучали её восклицания, отталкивали. Ещё больше не нравились принцу её недопустимые прикосновения — тем, что он не мог доказать их недопустимость, вынужденный стоять неподвижно, пока резвая госпожа трогала его во всех угодных ей местах, и стыдиться собственной беспомощности.       Расстраивать Лэриль было приятно — пожалуй, единственное, что помогало Аилю держать свой гнев при себе. Смущения он не ведал, зато злился и негодовал сильнее, чем конюх, у которого за одну ночь погибли все лошади, включая самых лучших.       Пусть разочаровывается. Пусть прекращает беседу первой.       Лэриль не желала становиться женой Аиля, зная, что особой выгоды ей, и без того богатой и имеющей влияние, это не принесёт, но интересовалась им как простым увлечением, продолжая добиваться желаемого каждый раз, когда приезжала с отцом во дворец. Принц понимал её намерения слишком хорошо, чтобы выдать их кому-нибудь: наследник презирал девушку, но ценил свою репутацию.       А общение с дочерью приближенного королевы становилось всё более невыносимым.        — Нет, всё же вы изменились за эти пять лет, — длинный ухоженный ноготь уткнулся в подбородок мужчины, приводя последнего в едва сдерживаемое бешенство.        — Прекратите мне льстить, госпожа Лэриль. Вы перебарщиваете.        — Нет же, вы только взгляните, как изменилось ваше лицо! И волосы отрасли — вы теперь можете себе позволить носить не только хвост! — девушка тут же принялась перебирать пальцами блестящие локоны Аиля, выбившиеся из строгой причёски.       А вот разрешать ей так докучающе виснуть на его шее мужчина не мог. Это выходило за рамки приличия, но при этом не позволяло ему даже просто сделать замечание. Аиль порой удивлялся: почему кто-то никогда и не вспоминает о законах, но умудряется их не нарушать, дерзко танцуя на грани дозволенного, а он вынужден каждый день себе напоминать, что можно, а что нельзя?        — И плечи стали шире…        — Достаточно! — не выдержал Аиль.       Резко дёрнувшись назад, он вынудил Лэриль отстраниться, не позволяя ей ощупать ещё и его плечи. Её запястье пришлось перехватить и сжать. Дрянь. Всё происходящее — дрянь. И она — безумная дрянь. Девушка добилась своего — ей удалось зажечь в нём самое сильное чувство. Грозную ярость.        — Я знаю, чего вы добиваетесь, госпожа Лэриль.        — Мой принц, вы делаете мне больно! — девушка взвизгнула, как бы подтверждая свои слова, но лицо её оставалось прежним, с лёгкой улыбкой и застывшим хитрым выражением в глазах.       Аиль, сбитый с толку таким противоречием, ослабил хватку, и приезжая госпожа тут же воспользовалась его замешательством, высвободив свою руку.        — Немедленно прекратите свои… — что прекратить? Аиль не знал столько тактичных слов, чтобы назвать действия гостьи одним конкретным, ещё и не нагрубить, чего хотелось сейчас больше всего.        — Мой принц смущён? — Лэриль хихикнула, больше не рискуя трогать мужчину — не хватало ещё, чтобы руку сломал, — но мгновенно придумала новую тактику.       Потянув за край белой ленты, она развязала банты на рукавах платья и спустила ткань ниже, оголяя свои плечи. Какая разница, кто кого будет трогать? Выждав секунду, чтобы Аиль наверняка обратил внимание, Лэриль повернулась боком, нарочно неестественно выгнув спину и вытянув шею.        — Уверяю вас, меня не смутить женским телом, — принц недовольно нахмурился, но взгляд не отвёл — иначе это стало бы опровержением его слов. Да и госпожа Лэриль была действительно красива, пусть и выводила его из себя.       Высокая, плавная, изящная, как истинная аристократка, она знала, что делает, и ни один её жест, ни одно слово не были случайными. Она привыкла получать желаемое, чего бы это ни стоило. Лэриль знала, что сломит волю принца. От Аиля зависело лишь то, насколько серьёзные методы ей придётся применить.       Снег беспощадно ударил в лицо задумавшегося мужчину. Маленькая, но ужасно холодная снежинка залетела в нос, заставляя Аиля закашляться. Рингерик оставался позади, сверкая вдалеке неясными огоньками.       Почему именно сейчас его начали одолевать неприятные воспоминания? Эта история, пришедшая в голову принца слишком внезапно, в любой из возможных тогда концовок не стала бы причиной для гордости. У неё ни за что не могло быть хорошего конца.       Воины старались двигаться быстро — насколько позволяли сугробы. Но Аиля выматывала даже просто мысль о том, что ещё не пройдена и половина дороги.       Поэтому и начали вспоминаться самые отвратительные минуты его жизни.        — Мой принц думает, что все его шалости — тайна, раскрыть которую не дано никому, кроме Великого? При умонимании Маариса мужчина поёжился. Смутные догадки закрались в его мозг, но ещё не распустились весенними цветами, давая некоторую надежду.        — Я вас не понимаю.        — Здесь нечего понимать. Да будет вам известно: я прибыла в Дильторин ещё вчера, просто посещение дворца решила отложить. Но всё же не смогла удержаться и прогулялась по вашему чудесному скверу, в котором так много… — голос Лэриль стал каким-то недобрым, словно она обсуждала с принцем заговор, — …тихих мест.       Аиль, до этого настроенный скептично, похолодел в одно мгновение.        — И скамейки там замечательные, — последнее слово девушка нарочно выделила, внимательно наблюдая за реакцией мужчины, — очень удобные, не так ли, мой принц? Аиль не ответил, настороженно ожидая, что гостья скажет дальше.        — Каково же было моё удивление, когда в одном из самых неприметных уголков сквера мне посчастливилось увидеть вашу милую макушку!        — Прекращайте этот балаган немедленно!        — Я так обрадовалась, подумала: «Неужели сами боги решили свести нас в этот день, невзирая на то, что мой визит был запланирован на завтра?» Хотела подойти ближе, чтобы поздороваться, но внезапно обратила внимание на то, что мой принц обнажён…        — Сейчас же!        — …А у него на коленях крутится какая-то особа.        — Я вас услышал. Достаточно.        — Нет, это не самое важное. Сегодня на приёме во дворце мне удалось повидаться с вашей прелестной сестрой. Она такая приветливая, такая чистая и нежная, как единственная белая роза, выросшая среди вычурных алых цветов. Не хотелось бы её расстраивать, не правда ли? А ведь внезапно раскрывшаяся правда может стать для неё предательством сразу от двух самых близких существ, — Лэриль хитро прищурила глаза. — Я хорошо запомнила вашу спутницу, мой принц, и до сегодняшнего дня даже не догадывалась, что она окажется верной служанкой госпожи Оратры.       Аиль тогда не видел ничего дурного в том, чтобы вымещать своё раздражение подобным образом. Его молодая кровь бурлила, а тело пребывало в постоянном напряжении и требовало любых действий. Драться без причины принцу запрещалось: от него постоянно требовали сохранения спокойствия и невозмутимости, не задумываясь, как Аиля трясёт от бесконечной энергии, не находящей нигде выход.       …А служанки были покорны, не трепались о чём-либо без разрешения и сами прыгали к принцу в объятия, как только замечали, что он гневается.       Это не нарушение. Это — один из способов борьбы с горячим нравом. Так Аиль думал тогда.        — Ах, бедная, бедная принцесса! — пролепетала Лэриль, в шутку скорчив скорбную гримасу. — Не страшно то, что её брат, красивый, сильный и молодой, уединился с женщиной. Страшно, что госпожа Оратра верит в его честность — напрасно верит.        — По-вашему, я должен докладывать всему дворцу о каждом своём… Действии?       Аиль и правда был падок на женщин — не всех, а тех, которые отличались кроткостью. Он никогда не любил по-настоящему, но и не считал, что наследный принц обязан кому-либо без остатка посвящать свою жизнь. Встречи без чувств, но с дикими, необузданными эмоциями устраивали и его, и тех, кто помогал ему отдыхать от бесконечных лживых улыбок подчинённых королевы.        — Хотите сказать, действие было не одно? — Лэриль снова противно хихикнула, прикрывая рот рукой, украшенной многочисленными браслетами и кольцами.        — Вас так сильно беспокоят мои дела? — Аиль рассерженно скрестил руки на груди, с вызовом и суровой гордостью глядя на собеседницу. — Обратите внимание: вы меня злите, но я всё ещё не ударил вас — только потому, что я не бью женщин.       Последняя фраза определённо была лишней. Лэриль таким образом поняла: ей точно ничего не угрожает. Самое страшное, что может сделать принц, — одарить её ненавидящим взглядом и парой колких фраз. Вот и сыграло воспитание принца с ним злую шутку.        — Отнюдь, — госпожа Лэриль теперь уже совсем бесстрашно прильнула к молодому эльфу, — я желаю стать частью ваших дел. Иначе, — её аккуратный пальчик играюще огладил сморщившийся горбатый нос, легко коснувшись самого кончика, — вам придётся очень постараться, чтобы придумать, как оправдать себя перед любимой и единственной сестрой. Аиль, оставив всякую надежду, но не изменив своей вспыльчивости, прошипел:        — Надеюсь, вы знаете, что я не любезничаю с наглыми и непокорными. И если вам вдруг захочется плакать — не ждите моего сочувствия.       Он не хотел быть жестоким. Не хотел превращаться в одичавшего, бессердечного тирана. Но в данной ситуации иначе не получалось.        — Вот и договорились, мой принц, — прошептала Лэриль прямо в ухо мужчине, кончиком острого подбородка задевая сверкающую серьгу. — Вечером я зайду в ваши покои.       Дорога казалась бесконечной, а люди, словно догадавшись, что их временный предводитель пребывает в самом омерзительном настроении, прекратили всякие разговоры. Хотелось отвлечься, обсудить с ними что-нибудь простое и безобидное, но, как на зло, все молчали, а первым задавать вопросы Аиль не желал — сказывались усталость и прежняя предвзятость.       Да и вряд ли люди стали бы сейчас его слушать: их интересовали только важные объявления, пустая болтовня не стоила их внимания. Оротас Аиль и вовсе не брал в расчёт. С тёмными эльфами без серьёзной необходимости могли разговаривать только такие же — тёмные, а пасть настолько низко принц не мог. Верил, что его правильность ещё не до конца потеряна. Верил, что Маарис простит своего потерявшегося сына.       А простила бы его Оратра?       Не очень хотелось проверять. Но чувство вины перед сестрой, вспыхнувшее в груди принца ярким солнцем, принялось медленно, но уверенно поглощать его силы. Стыд одолевал его. Почему-то именно сейчас, в самый неподходящий момент. Раньше Аиль не знал, что такое стыд, а теперь, изучив эту тяжёлую науку, умолял богов стереть ему память.       Принцу всё же не пришлось выполнять тайный уговор с Лэриль. До его покоев девушка так и не дошла.       Аиль прекрасно помнил тот вечер: звёзды горели ярче обычного, светом своим приговаривая его к послушанию перед эльфийкой, чья манера речи так походила на визг свиньи. Он не боялся, что их увидят, но боялся, что одного раза окажется недостаточно, чтобы Лэриль молчала. Мужчина, напряжённый и взвинченный, сидел на краю кровати в ожидании гостьи. Распущенные волосы, падающие ветками лозы на лицо, плечи и грудь, заглушали своим серебристым сиянием тёплое свечение горящего канделябра. Руки невольно подрагивали от ярости, колющей мужчину по всему телу. Во время вечерней молитвы Аиль просил Маариса лишь об одном: чтобы Оратра ничего не узнала о его похождениях. Чтобы не разочаровывалась в брате, которого так любила.       Солнце услышало. Иных объяснений дальнейшим событиям Аиль найти не мог. На Лэриль упала тяжёлая горящая люстра.       Кровь девушки ещё долго смывали с пола мокрыми тряпками, а её отец, убитый горем, той же ночью вернулся в свои владения: стены дворца его пугали.       Несчастный случай освободил Аиля от данного молча обещания.       Тогда он ликовал. Теперь ему было противно. Теперь он не презирал никого так сильно, как себя.       Ветер усиливался, заставляя плащи, шарфы, платки и волосы неистово трепетать, а в небе темнело. Снег хрустел под ногами и копытами слишком тихо — недостаточно тихо, чтобы отвлечь эльфийского принца и дать ему возможность на время забыть о тех вещах, которых он не мог себе простить. Аиль, казалось, не замечал дороги перед глазами и ехал туда, куда направлялись воины Нокхорта и оротас, даже не понимая до конца, куда ведёт эта тропа.        — Государь, скоро ночь, люди и лошади устали, — внезапно подал голос Эльдриэль, но, взглянув на помрачневшего Тэ-Тиэля, мгновенно поправил сам себя: — И эльфы. Аиль словно только что проснулся, всё ещё не осознавая, кто посмел его разбудить и чего от него хотят.        — Прикажите разбить лагерь. Дальше идти нет смысла: в темноте не видно дороги. Принц молчаливо кивнул.       Эльдриэль слишком хорошо помнил этого мужчину. Помнил смерть Дарвана, поражённого стрелой эльфийского лучника, помнил арест своего друга и нового капитана, помнил, как Артур рассказывал ему о драке возле кухни, и, конечно же, помнил, как был готов совершить любой безумный поступок, чтобы вытащить своего товарища из темницы в Арандаре. «Когда закончатся все эти напасти, я вызову подлеца на дуэль», — обещал Эльдриэль сам себе. Пусть на суд попасть у него не вышло, имя того, кто выносил главный приговор, Эльдриэль помнил лучше, чем собственное.       Потому теперь и обращался к принцу холодно, сквозь зубы, будто держал в себе не одно ругательство.       И пристально следил за каждым шагом эльфа, ожидая от него предательства.       Принц сегодня был явно задумчивее обычного, хотя Эльдриэль вообще сомневался, что аристократы способны думать, делая исключение лишь для Рейны Нортон. Аиль смотрел в одну точку даже тогда, когда лагерь уже был разбит, а в глиняных плошках плескалась тёплая похлёбка.        — О чём тоскуете, государь? — не без издёвки поинтересовался южанин. К счастью для него, эльф был слишком занят своими размышлениями, чтобы обратить внимание на подобное неуважение.        — О ком, — поправил Аиль.        — О ком же?        — О сестре, которая сейчас в Нокхорте.        — Если принцесса сейчас в Нокхорте, вам не о чем беспокоиться, — легко подметил Эльдриэль.       И зачем этот человек вообще пристал со своим вопросом? Впрочем, это было лучше, чем слушать гнетущую тишину и утопать в омуте безнадёжной вины.       Оглянувшись и поняв, что больше никто не горит желанием его выслушивать, Аиль с печалью произнёс:        — Думаю, я не достоин своей сестры.        — С этим не поспорить, — черноволосый мужчина как-то торжественно ухмыльнулся. Почему-то именно такого ответа принц и ожидал. Сочувствие и проклятая лесть были бы неуместными.        — Я постоянно подвожу Оратру.        — Разве принцесса делала подобные заявления?        — Я сам пришёл к такому мнению.       Надо же. Всё-таки этот представитель богачей способен на некоторые несложные мыслительные процессы и умозаключения.        — Почему бы вам не спросить у самой принцессы, какого она мнения о вас?        — Моя сестра не видела моих внутренних демонов. Она считает меня благородным и честным.        — По-вашему, она ошибается?       Безусловно. И Аиль, и Эльдриэль не сомневались в том, что ответ на этот вопрос должен быть утвердительным.       Принц решительно кивнул.        — Тогда покажите ей всех своих демонов. Мудрая принцесса сама решит, достойны ли вы её доброты и прощения. Этот незамысловатый совет подал Аилю безумную, жестокую, но по-настоящему правильную идею: он должен рассказать Оратре уж если не обо всех своих яростных желаниях и злобе, то хотя бы о том, сколько работниц дворца побывали в его постели, пока принцесса мирно спала в своей просторной комнате, ни о чём не подозревая. Какой бы аморальной ни была правда, Оратра имела право её знать.       Южанин прав. Пусть сестра Аиля сама решит, презирать его или нет, а неугомонный принц будет согласен с любым её решением.       Кажется, любовь к беспорядочным связям досталась ему от матери, которая несколько десятков лет назад привела во дворец жалкого человеческого музыкантишку. Отец разочаровался бы в своём сыне, если бы был рядом. Хотя называть любовью вымещение гнева было слишком странно и вульгарно: за всю свою жизнь Аиль искренне любил лишь одну женщину — свою сестру, и не намеревался оскорблять её своим молчанием.       Так правильно. На то воля Маариса.        — Государь, — Эльдриэль раздражённо вздохнул, — вы меня совсем не слушаете.