О спасении

      В Нокхорте зима никак не ощущалась. Даже листья на деревьях никуда не исчезли, словно рука неизвестного волшебника развесила их на тонких ветвях. Птицы не искали убежища в более тёплых краях, ведь и здесь их всё устраивало. То и дело слышалось их тихое, грустное пение, напоминающее плач о земле, за эти месяцы ставшей неестественно, зловеще мирной. Ни звон клинков, ни командные голоса — ничто не мешало теперь птицам петь. В Нокхорте не осталось никого, за исключением женщин и тех, кто остался их защищать; поселение не опустело без остатка, но словно сжалось до ничтожно малых размеров.       Оратра, с уходом брата потерявшая не только лучшего своего собеседника, но и единственную ценность, утрата которой была для неё недопустимой, едва ли могла сидеть на месте, зная, что молодой принц может больше никогда не вернуться — даже не в Дильторин, а в Нокхорт. Девушка почти свыклась с этой мыслью ещё в Инсвисе, непростительно позорно укрываясь от врагов, пусть и не совсем по своей воле, но, узнав о победе армии границы в первой битве, вновь почувствовала лёгкое покалывание в сердце, именуемое надеждой. Надежда ослепляла. Надежда всегда была чем-то призрачным и бессмысленным, как любая война, застилая глаза любому человеку и эльфу, хоть раз поверившему в хорошее, когда на горизонте не оставалось и полоски солнечного света.       Волнение не выходило приглушить, избавиться от него насовсем и вовсе казалось задачей невыполнимой. Пришлось забыть о добрых снах и смириться с тем, что тревога, дрожащая и скулящая в глубине сознания, — это теперь не частый гость, а постоянный сожитель.       Принцесса не знала, чем помочь оставшимся людям. Заниматься простыми делами ей упорно не позволяли, а именно из-за отсутствия серьёзного занятия эмоции Оратры становились почти неукротимыми. Но она справлялась. Она всё ещё была принцессой, воспитанной и ответственной.       Дни бежали на удивление быстро, вот только это отнюдь не радовало: чем больше времени проходило с момента ухода Аиля, тем меньше принцессе верилось в удачное возвращение брата и тем сильнее сжималось её сердце. Оратра была уверена, что она не единственная в Нокхорте, кто точно так же ждёт своих братьев, мужей и отцов. Не единственная, кто беспокоится об их жизнях сильнее, чем о своей собственной. Это было не просто нормально, но и естественно. Эльфы могли отличаться от людей чертами характера и взглядами на некоторые вещи, но любовь к близким всегда была одинаковой у всех народов.       Эта мысль, тёплая, согревающая лучше любого огня, заставила принцессу улыбнуться.       Но всё же были среди эльфов те, кто свою семью не любил. Или любил, но недостаточно честно, чтобы это признать. Мать Оратры была отличным тому примером.       Принцесса никогда не злилась на королеву, постоянно находя её поведению любые, порой просто нелепые оправдания. Девушке было проще обвинить себя в несуществующих проступках, чем возненавидеть Дараэль. А королева тем временем смотрела на дочь с презрением и холодным напускным спокойствием, словно на человека, по глупости заблудившегося в эльфийских лесах. Хотя и с людьми мать обращалась порой более приветливо, чем с принцессой. Отец никогда бы не стал поступать так со своими детьми, если бы, конечно, остался в живых. Король отличался от королевы слишком сильно, чтобы об этом можно было не думать.       С момента его гибели прошёл пятьдесят один год. Оратра на тот момент была совсем юной — по меркам народа долгожителей, Аиль — немногим старше. В то время земли Синалии страдали от набегов орков, пришедших из далёких степей в поисках хорошей наживы, и эльфийские драгоценности интересовали их больше всего. Орков боялись все: слишком жестокими, дикими и жадными до чужой крови оказались налётчики. Поселения, в которые они приходили, не просто пустели и беднели, а исчезали безвозвратно. Всё, что разбойники не могли унести, они попросту сжигали. Король не собирался терпеть подобное безобразие, и его решение истребить орков не заставило себя ждать. Сталью за сталь, кровью за кровь, — так рассуждал отец. Оратра всегда была против насилия, но даже она, будучи тогда почти ребёнком, понимала, что иных способов спастись нет. Дети степей не стали бы даже слушать детей лесов.       Король ушёл в сопровождении самых верных своих воинов, успев обмолвиться лишь парой фраз со своими детьми, с женой же и вовсе не попрощался: слишком мало оставалось времени, слишком много мирных жителей на тот момент уже погибло либо было украдено.       — Позаботься о своей сестре, пока меня не будет, — сказал он тогда Аилю… И не вернулся.       Принц не нуждался в этих банальных нравоучениях. Он заботился о сестре с момента её рождения, ни разу не предав своих убеждений, ни разу не позабыв об Оратре и ни разу не позволив ей остаться одной. Лишь теперь он её оставил — сначала в Инсвисе, затем в Нокхорте, желая обезопасить. Оставил, но не бросил.       Король погиб героически, а орки покинули Синалию навсегда, однако это ничуть не утешало принца и принцессу. Оставшись без отца, Оратра лишь сильнее отдалилась от матери. Или, что более вероятно, мать — от неё. Для всех принцесса была причиной улыбаться, для королевы же она всегда оставалась разочарованием. Оратра это видела, осознавала, но никак не могла понять до конца.       В Нокхорте давящие тишина и спокойствие смешивались со всеобщей тревогой и нарастающим с каждым днём напряжением. Работа шла, как и раньше, последовательно и скрупулёзно. Время от времени приходилось поставлять продукты, лекарства и рабочую силу в Эгрот, к ушедшим путникам, а потому у жителей поселения, оставшихся здесь, с исчезновением многих воинов не появилось лишнего времени на отдых. Но никто и не думал искать его, это время. Труд людям Нокхорта был привычен, а труд во имя благородной, как им казалось, цели — приятен.       Кутаясь в невесомую белую накидку, сливающуюся с тускло-серебристыми волосами, светлой, лишённой всякого яркого оттенка кожей и делающую принцессу ещё более бледной и невзрачной, Оратра вышла на крыльцо здания, где находились её покои, скромные, намного меньше и проще комнат дворца в Дильторине, но успевшие стать привычными. Увлечённая своими мыслями и лишённая местными жителями любых полезных дел, она неделями не выходила на улицу, изредка лишь выглядывала в окно, с тоской и ещё не угасшей надеждой наблюдая за жизнью, которая кипела в Нокхорте. Не от скуки и безделья, но от нахлынувших с новой силой эмоций, подавить которые было сложно, Оратра снова принялась писать письма. На этот раз — своему отцу. Девушка о многом хотела ему поведать, в первую очередь — о граничащей с безумием храбрости наследника эльфийского престола. Словно позабыв о том, что короля давно уже нет в живых, а отыскать его бессмертную душу в ком-то из заново родившихся существ — задача непосильная, принцесса бережно складывала лист за листом, формируя высокую аккуратную стопку.       Оратра рассказывала обо всём, что произошло с ней и братом, начиная с того дня, как вооружённый отряд Дарвана вторгся в священные леса без всякого предупреждения. С нескрываемым восхищением принцесса описывала людей, сражавшихся тогда и погибших, так и не добравшись до Гинзаса; с ещё большим восторгом она писала о тех, кто сумел спасти селян от дракона, будто была уверена: отец поймёт и разделит этот восторг — и плевать, кто в той ситуации был прав. Перо скользило плавно и уверенно, повествуя о суде и колдуне, о шпионе из Эгрота, о Рейне Нортон, которая потрясла принцессу своими волей, честностью и непреклонностью, а после бесследно пропала. Артура девушка описывала осторожно, вспоминая, как сильно молодой капитан не нравился Аилю, причин чему, как она считала, было недостаточно много.       Башня из писем увеличивалась с каждым днём, росла быстро, как растут в огородах сорняки. Образ отца, великодушного, отважного, пылкого и уверенного, то и дело мешался с образом старшего брата. Оратра уже и не знала, по кому она скорбит сильнее — по мёртвому или по живому.       Выйдя же наконец на крыльцо своей темницы, выстроенной вокруг себя практически добровольно, она почувствовала, как приятен свежий утренний воздух, и очнулась. Принцесса окинула мутным взглядом округу и направилась к первому замеченному ей человеку.       Молодая женщина, на первый взгляд — ровесница Оратры (хоть и было ясно, что принцесса на деле намного старше), несла в руках огромную корзину, полную грязной посуды. Низкорослая и плотная, она едва ли могла тащить свою ношу одна, но то ли из гордости, то ли по глупости не решалась просить о помощи никого из своих знакомых.        — Доброго утра вам, — начала принцесса с улыбкой, — и да не покинет Маарис вас в этот чудесный день. Женщина, завидев Оратру, неловко поклонилась.        — Позвольте помочь.        — Не стоит вам перенапрягаться, принцесса, — последовал ответ. — Я справляюсь так уже долгое время, ни разу ещё ничего не разбила. У вас ручки нежные, рукава длинные, платье чистое…        — Я не боюсь испачкаться, — догадавшись, что незнакомка может продолжить протестовать, Оратра протянула руки к корзине, не дожидаясь следующего ответа, и покрепче ухватилась за плетёную ручку.        — С кухни увидит кто — мне точно голову оторвут!        — Я встану на вашу защиту, — пообещала принцесса. Молодая женщина пожала плечами и, кажется, дала молчаливое согласие на предложенную помощь.        — Куда нужно отнести корзину?        — К корыту возле реки. Там я посуду хорошенько вымою.        — Почему вы занимаетесь этим одна?        — Остальные на кухне заняты, — незнакомка как-то странно скривилась, показывая, что не очень ладит с другими работницами.        — Тогда я могла бы помогать вам каждый день.        — Вот уж это мне точно не простят!        — Здесь нет ни госпожи Нортон, ни моего брата. Стало быть, моё слово теперь здесь должно цениться, — Оратра добродушно взглянула на женщину, отмечая про себя, что раньше всё-таки где-то её уже видела.        — Если уж вам очень хочется, я перечить не стану. Но предупреждаю: это занятие не для королевских рук.       Принцесса тактично проигнорировала это замечание.        — Как ваше имя?        — Еша.        — Вы из тех людей, которые покинули Гинзас?        — Это было давно. И сейчас я ни о чём не жалею.        — Но почему вы не остались в Арандаре?       Темноволосая девушка, до этого усердно оттиравшая остатки еды с тарелок, на мгновение замерла, словно Оратра подняла очень важную или болезненную тему.        — Во-первых, времяпровождение с семьёй было… не самым приятным, — Еша, деловито кряхтя и напрягая тонкие руки, вновь взялась за своё занятие, параллельно показывая принцессе, что нужно делать.        — А во-вторых?        — А во-вторых, нашёлся человек, ради которого я покину этот честолюбивый город хоть тысячу раз.       Какие же люди поразительные создания! Настолько разные и не похожие друг на друга, что в одной семье или в одном городе могут отыскаться как корыстные, так и самоотверженные, щедрые существа. Добрые и злые, трусливые и отважные, тихие и громкие — среди эльфов не было такого серьёзного разнообразия и таких кардинальных отличий. Оратра уже давно поняла: люди — дети контраста.        — Это достойно уважения, — произнесла принцесса, не очень умело, но усердно сражаясь с грязью на посуде. Кувшины, как оказалось, отмывались тяжелее всего: какими бы маленькими ни были ладони, руки с трудом входили в узкое горло сосуда.       Еша благодарно кивнула, но больше ничего не сказала, как-то грустно опустив голову и уткнувшись взглядом в край деревянного корыта. От эльфийской принцессы это не укрылось.        — Извините, если я спросила то, чего не стоило…        — Нет-нет, вы не должны извиняться!       Оратра сконфуженно уставилась на девушку, будто показывая, что ждёт продолжения диалога.        — Битва за Нокхорт оставила отпечаток на всех нас, — пробормотала Еша тихо, — не только на тех, кто проливал кровь в первых рядах. Я приехала сюда потому, что боялась потерять человека, которого на тот момент даже не знала достаточно хорошо, боялась, что он останется один, без людей, готовых помочь, хоть и понимала в глубине сознания: друзей у него намного больше, чем у меня. Я самодовольно решила, что без меня он не сможет, а теперь готова признать, что и я без него не могу. Битва отняла у меня человека, жизнь которого я ставлю выше своей.       Оратра молчала, понимая, что перебивать не стоит, лишь смотрела с нескрываемым сочувствием. К мытью посуды она уже приноровилась, а потому справлялась почти самостоятельно, пока темноволосая девушка говорила, словно выпадая из реальности. Принцесса была рада, что может хотя бы таким образом помочь.        — Зря я всё это говорю, вам ведь живётся не лучше. Ваш брат ушёл, оставив Нокхорт на вас.        — По крайней мере, — Оратра вымученно улыбнулась, — мой брат ещё жив. Если письма не лгут.       Сколько же их здесь — людей, потерявших всё, что имели, за одно единственное сражение? У принцессы был Аиль, пусть и находился он далеко, у этой же девушки, кажется, не осталось никого. Её друг погиб — такой вывод напрашивался после её слов. Со смертью встречаться всегда невыносимо больно. Оратра, утратившая отца, понимала это лучше, чем кто-либо. Но она уж точно не была одинока.        — Как он погиб? — зачем-то спросила принцесса.        — Погиб? — на лице Еши отразилось недоумение.        — Да, ваш… человек. Как он погиб?        — Я не знаю, погиб ли он. Его тело так и не нашли.        — Как было с Рейной Нортон?        — Верно.       Вот оно что.       Оратра, грустно вздохнув, опустила в воду последнюю тарелку.        — Я, кажется, поняла, о ком идёт речь, — заключила она. Еша демонстративно фыркнула. Ещё бы. Было бы странно, если бы эльфы не запомнили молодого капитана. Девушке стоило немалых усилий признать, что на этот раз принц и принцесса ни в чём не виноваты: Артур пропал не по их велению. Но память о суде осталась. Оратра заметила, что собеседница резко переменилась в настроении, и, сложив чистую посуду назад в корзину, добавила:        — Мне жаль.        — Всё уже произошло. И произошло не по вашей вине, — Еша насупилась, побагровела, напряглась, словно эти слова стоили ей очень много. — Война. Это всё война.       Повисло неловкое молчание.       Следовало как-то продолжить разговор, при этом не задевая больше чувств селянки. Посуда, к тому же, была уже абсолютно чиста и словно требовала своим сиянием, чтобы её отнесли на место.        — Я вышла из своих покоев не просто так, — начала принцесса тихо. — Мне нужны дрова. Еша удивлённо повела бровью, словно заявление Оратры было для неё дикостью.        — Неужели вам холодно, принцесса? Зима и правда уже бушует вовсю, но не здесь, не в Нокхорте.        — Не совсем. Мне нужно развести огонь, чтобы кое-что сжечь.       Письма Оратры к отцу не были противозаконными и не могли послужить поводом к наказанию, но всё равно беспощадно мешали ей жить — по совершенно другой причине. Распрощавшись с братом, принцесса словно погибла сама, а её призрак, лишённый рассудка и насильно прикованный к земле, блуждал среди незнакомых и малознакомых людей. И именно к письмам её утомлённый дух был привязан так, как привязывают к столбам приговорённых воров. Они сковывали её и они же помогали ей существовать.       В последнем своём письме она написала, что ожидание угнетает её сильнее, чем любая война. И, будучи уверенной, что душа отца по-прежнему жива, пусть лишена памяти и обрела новую жизнь, понимая, что король больше никогда и ничего не узнает о своих детях, просила его об одном: гордиться своим сыном. Оратра словно пыталась заверить уже давно почившего эльфа в том, что молодой принц — достойный наследник и настоящий мужчина. Впрочем, будь король жив, то не стал бы сомневаться ни в первом, ни во втором.       "Он горделив и до безумия упрям, — возникла в памяти одна из строк последнего письма, — чем, к счастью или к сожалению, напоминает тебя. Но в той же степени он честен, смел и верен своему народу. Пламенный дух Аиля не позволит ему жить спокойно, как не позволял и тебе. Он либо всю жизнь будет мучиться, съедаемый своим нравом, либо пересилит его, но погибнет. Пока ещё не поздно, отец, гордись им".       Гордись.       Глупо и опрометчиво было считать, что обращение к мертвецу что-то изменит. И вдвойне глупо было сомневаться в том, что король не уважал своего сына.       Напротив.       Ещё при жизни отец ни разу не сказал, что разочарован в своих детях.        — Мне позвать кочегара?        — Нет, я сама разведу огонь, только покажите, где взять дрова.        — Вы уверены?        — Абсолютно.        — И всё же я останусь с вами. На случай, если понадобится помощь.       Помощь была необходима. Не в растопке печи, а в более сложных делах, важных настолько, что ни одна, даже самая добрая живая душа не сумела бы что-либо изменить. Помощь нужна была, чтобы привести в порядок непослушные мысли. Однако Оратра понимала: все люди Нокхорта точно так же, как и она, пребывают в подвешенном и тревожном состоянии. Что же до десяти эльфийских воинов, приставленных к ней в качестве охраны, — они и вовсе утратили всякую жизненную силу и словно превратились в холодную, безэмоциональную мебель. Выполняли приказы беспрекословно и оставались верны своей госпоже, готовые в любой момент отдать за неё свою жизнь, но не слышали иных её слов. Эти воины, как поняла Оратра, уже давно были настроены на то, чтобы оказаться в могиле, и подобная участь их вполне устраивала.       О чём можно говорить с теми, кто не знает слов, кроме тех, которым они были обучены в сражениях?       Огонь, разведённый на скорую руку, успокаивал. Он не сулил ни облегчения всех страданий, ни каких-либо изменений, но обещал поглотить страхи и боль — временно, позволяя забыться на несколько долгожданных мгновений.        — Что вы хотите сжечь, принцесса? — Еша казалась спокойной, на деле же не могла быть уверена в том, что Оратре не нужна её помощь. Не хватало ещё, чтобы эльфийка, за которую всё делали слуги, из-за своей неопытности сожгла всю комнату!        — Письма.        — Какие ещё письма?        — Бесполезные. Думаю, избавившись от них, я избавлюсь и от части своих воспоминаний.        — Зачем же избавляться от воспоминаний?        — Чтобы думать о настоящем, а не о давно прошедших временах.       Пламя пожирало бумагу нещадно, быстро, без задержек. Не успела Оратра уничтожить и половину накопившихся писем, как в дверь постучали. Слуга, вошедший в комнату, выглядел так, словно ему пришлось убегать от целой своры бешеных собак. Взгляд его был потерянным и испуганным. Поначалу он с недоверием уставился на Ешу, но получив в ответ лёгкий кивок принцессы, означавший, что в присутствии этого человека можно говорить, прошептал:        — До нас дошли две вести, госпожа. Хорошая и плохая.        — Не имеет значения, в каком порядке я их узнаю, — Оратра напряглась, будто предчувствуя что-то неладное.        — Рейна Нортон жива, но лишилась руки. Сейчас она стремительно движется к столице Эгрота вместе с вашим братом и падать духом не собирается. Как мне доложили, ведёт себя так же, как и прежде, словно в плену и не бывала.        — А вторая новость? Слуга, и до этого говоривший тихо, произнёс почти одними губами:        — Весть очень дурная, принцесса. Королева Дараэль мертва.