О спасении

      — Ты, Лэ-Шерет, совсем страх потерял? — голос тихий, шипящий, подобный ядовитой змее, но пугающе чёткий прогремел над острым ухом. — Думал, что ты здесь самый умный? Что наклепаешь себе личных рабов из человеческого дерьма и магии всемогущего Вириса — и никто не заметит?        — А вы не стройте из себя строгого руководителя и не делайте вид, будто произошедшее — новость для вас. Мы уже поняли, что вы прекрасно знали обо всём, Тиэль, — как же Рейне хотелось сейчас скрестить руки на груди! Как невыносимо было терпеть, не позволять себе ударить негодяя… Нет, не обнаруженного некроманта — с ним для начала следовало разобраться словесно — а его лицемерного предводителя, что долгое время молчал, после упирался, а как прижали — тотчас сменил сторону, как хамелеоны меняют окраску, принялся корчить из себя праведника и осуждать того, кого когда-то прятал.       — Я отдал его вам, дайте же напоследок вправить ему мозги, — Тэ-Тиэль смотрел с презрением, но не на своего провинившегося подчинённого, а на женщину рядом.       Вечно эти люди суют свой нос туда, куда не нужно.       Вождь тёмных эльфов не сомневался: во всех его неприятностях виноваты люди. Нет, безусловно, не младший народ в целом, а конкретные личности, решившие безбожно вторгнуться в личное пространство племени, возомнившие себя вершителями судеб и напридумывавшие законов, коих и вовсе не должно было существовать, тем более на территории Эгрота. И принц. Чванливый, до отвращения праведный и, чтоб его драконы сожрали, слишком сообразительный. Сами люди наверняка не обнаружили бы этого колдуна-дилетанта: ума бы не хватило и знаний. А наследного принца во дворце достаточно поднатаскали, превратили в собаку-ищейку, которая лает и кусается, как только учует запах магии — любой, не только тёмной. Какие убогие существа! Оно и к лучшему, что оротас, некогда бывшие одним целым с эльфами Дильторина, откололись, избрали более разумный, более свободный путь.       Рейна Нортон ни разу не оторвала осуждающего взгляда от вождя, словно издеваясь и говоря ему каждым своим жестом, каждым незаметным движением, каждым вздохом и каждой морщинкой: «Я всё делаю нарочно. Нарочно злю тебя, нарочно врываюсь ураганом в дела твоего племени». А ведь могла сидеть на месте! Могла, облажавшись в битве, лишившись, Вириса ей в мужья, целой конечности и побывав в плену у других, ещё более мерзких людей, вернуться к воинам Синалии и признать свою никчёмность. Сидеть ровно и не высовываться.       Знал ли Тэ-Тиэль о том, что его сородичи занимаются некромантией? Знал очень хорошо и сам порой прибегал к помощи мёртвых. Знал — и не видел в этом ничего противоестественного. Не ожидал лишь того, что тайна эта всплывёт брюхом вверх. Был готов к тому, что самый слабый и неопытный некромантишка оплошает, но не думал, что настолько. Другие колдуны ни за что бы так не попались. Хотя бы даже потому, что уже достаточно развили свою силу, чтобы не использовать ни трав, ни порошков, ни прочей ерунды, призванной помогать новичкам. Один единственный слабак жил в лагере — и именно его пришлось выдать. Потеря не была велика, но сказочное невезение не могло пройти мимо, как тень, и задевало самолюбие вождя. Главное, чтобы эта назойливая женщина и принц-кретин не удумали копать глубже: потерю дилетанта пережить легко, потеря же сильного и опытного колдуна встанет костью поперёк горла.        — Не смейте сокращать моё имя, — процедил вождь сквозь зубы. — Я не отношусь больше к эльфам Дильторина ни происхождением, ни именем.       «И не желаю иметь с ними ничего общего, хоть и вынужден», — хотел он добавить, но вместо этого лишь гневно покосился на Аиля, удобно устроившегося напротив него за столом переговоров.       — Вириса, полагаю, вы всемогущим назвали случайно, — едко заметил принц, словно уловив настроение предводителя тёмных эльфов. Тэ-Тиэль насупился. Очевидно было, что Аиль попал, куда нужно, даже не выстрелив, и в очередной раз задел сомнительного союзника за живое.       Виновник злого торжества стоял расслабленно, передвигался вальяжно и не пытался отрицать своё до невозможности сильное рвение поднимать мёртвых, словно происходящее его ничуть не беспокоило или и вовсе его не касалось. Юный эльф не проронил ни слова, с завидным покоем на лице выслушивая нравоучения своего вождя, наблюдая за незримой нитью презрения и негодования, растянувшейся между собравшимися, и ковырял пальцем пуговицу на одежде, тонкими слоями сдирая с неё краску. Старенькая пуговица интересовала его больше, чем обвинения, сыпавшиеся со всех сторон.       — Можете убить его, если вам угодно, — Тэ-Тиэль нервно выдохнул.        — Позвольте нам самим решить, что и с кем делать, — потребовала Рейна. Происходящее всё больше напоминало ей убогий фарс.        — Зная нрав принца, — вождь бросил беглый, немного отчаянный взгляд на упомянутого, — могу сказать, что виновный уже может искать верёвку покрепче и выбирать мыло подушистей.        — Помолчите вы, Маариса ради!       — Я вождь союзного вам племени и, хотите вы того или нет, имею право высказать свою точку зрения, так что не затыкайте мне рот, госпожа. Женщина не выдержала и расхохоталась — нервно, практически истерично, и этим вызвала недоумение на лицах всех присутствующих. Даже юный колдун, до этого не подававший никаких признаков жизни, кроме дыхания и вялого шевеления, не смог на этот раз остаться в стороне и удивлённо поднял брови. Впрочем, стоило Рейне успокоиться, как эльф снова утратил всякий интерес к беседе и, как-то устало опустив руки, словно утомился стоять на одном месте, шмыгнул носом.        — Уверена, вы наворотили достаточно дел за нашими спинами, чтобы мы имели все основания не доверять вам и вашей точке зрения, — произнесла женщина. — Что ещё вы от нас скрываете? Поймите же, что ужасна не магия вашего подчинённого (хотя принц здесь вряд ли со мной согласится), а ваша скрытность. Почему нельзя было сразу сказать, что среди оротас есть некромант? Тут голос подал Аиль, ранее молчаливо и внимательно поглащавший информацию. Привстав с места и заметно напрягшись, он добавил:        — …Или некроманты.       — Почему некроманты?        — Вы хотите сказать, что в племени, о котором никто и никогда не говорит ни одного доброго слова, в племени, предводитель которого постоянно изворачивается, лжёт и боится исключительно за свою шкуру, в племени, где каждый второй в совершенстве владеет тёмной магией, найдётся только один, скажем откровенно, слабоватый некромант? — принц отметил про себя, как в этот момент Тэ-Тиэль опустил взгляд — не стыдливо, а обречённо. — Вы вот, к примеру, действительно ни разу не воспользовались таким манящим навыком? Действительно занимались исключительно убийством врагов Синалии, не пытаясь извлечь из этого иную выгоду помимо поблажек от моего народа? Нервное молчание словно доказывало подозрения Аиля. Тиэль не мог возразить. Понимал, что ложь лишь усугубит его положение, а к его персоне и до этого-то большого доверия не было.        — Правильно, лучше помолчите, — в голосе Аиля никогда ещё не было столько яда, черпать который пришлось бы огромными бочками. Принц скривился в гримасе превосходства и, не желая опускаться до уровня вождя оротас и переходить на личности, но не в силах сдержать едкие комментарии, про себя добавил: «Сойдёшь за умного».        — Я уверен… Нет, я знаю наверняка: вы некромант, ваши подчинённые — некроманты, и здесь даже не нужно доказательств, ведь вы сами себя выдаёте. Вопрос в другом: хватит ли вам мужества признать это? Или вы спрячетесь за спину неопытного мальчишки, — Аиль сделал резкое, экспрессивное движение рукой, указывая на пойманного мага, — и выставите себя в не самом лучшем свете?       Что позволяет себе этот носатый ублюдок?       Тэ-Тиэля ничуть не забавляли ни обвинения в его адрес, ни необходимость в чём-либо сознаваться, ни подозрение его, вождя, первое лицо лучшего из осколков эльфийского народа, в трусости. Какое нелепое высказывание! Нелепое тем, что правдивое, бьющее точно в цель без извинений, как два дуэлянта на кулачных боях. Если мальчишка не научится держать язык за зубами и делать умное, смиренное, абсолютно бездушное лицо, он не доживёт не то, что до дня своей коронации, но и до конца этого полного событий года.       Вождь оротас многое не любил: своих светлых сородичей, человеческих святош, строптивых женщин, вонючий эль в приграничных тавернах… Но больше всего ему не нравилось проявление разума в тех, кому по происхождению своему предписывалось быть чванливой пустышкой. Среди всех ударов, нанесённых Тиэлю во внезапной словесной схватке, этот был самым болезненным и обидным.        — Не утруждайтесь, принц, — Рейна насмешливо прищурилась, — слова этого эльфа ничего не значат, а потому и вытягивать их из него — дело лишнее и даже гиблое.       Ещё один удар, менее точный, но заключительный. Даже если бы в этом бою были какие-то правила, один из противников рано или поздно упал бы на колени, поражённый вначале мощной и беспощадной атакой, а после добитый и уничтоженный самым банальным, но до боли метким приёмом.       Тэ-Тиэлю, словно оппоненту, проигрывающему в рукопашном бою, пришлось сдаться.        — Да, — забормотал он скупо, — некромантов среди нас много. Но после битвы за Нокхорт поднимать из мёртвых ваших людей пришло на ум лишь одному — и вон он. Стоит перед вами.        — И даже не раскаивается, — Аиль принял такой грозный вид, что даже Рейна невольно поёжилась, подумав: «Сейчас накинется!», но подскакивать не стала. Женщина ошиблась. Принц остался в том же положении, не сделав ни одного ожидаемого движения, лишь спина его заметно напряглась, вытягиваясь в такую ровную, идеальную линию, что сравнить её было возможно только с туго натянутой тетивой лука.        — Тёмная магия запрещена лишь в Дильторине, а мы там, да будет вам известно, не бывали уже очень много лет. Наверняка больше, чем вы, госпожа Нортон, живёте на этом свете, — сказал вождь в свою защиту, тоже поначалу решивший, что Аиль вот-вот сомкнёт свои пальцы на его шее.       — Мне было бы очень интересно услышать хоть слово от вас, Шерет…        — Его зовут Лэ-Шерет! — с нажимом добавил Тэ-Тиэль. Слова его были безбожно проигнорированы, и Рейна как ни в чём не бывало продолжила:        — …И принцу, я думаю, тоже. Возникает ощущение, что среди нас четверых прячется один мертвец, которому давно уже плевать на собственную судьбу. Вождь оправдывает своего собрата так яро и так гневно отчитывает, но есть ли в этом смысл? Будет ли собрат за это благодарен? Тиэль оправдывал не юного мага, а себя — воительница не сомневалась. Но молчание первого не должно было продолжаться вечно, и следовало начать поиск рычагов для давления.       Думает она. Тэ-Тиэль набрал в грудь побольше воздуха и до посинения сжал мозолистые ладони. Думает, действительно. А следовало бы заниматься этим совершенно бесполезным для женщины занятием пореже и прекратить делать вид сознательного командира. Как за Рейной след в след, слепо, беспрекословно и преданно шли толпы людей, для предводителя оротас до сих пор оставалось загадкой, в сложности уступавшей разве что тайне рождения двух божественных братьев. Ни в первом, ни во втором случае найти ответ без посторонней помощи не представлялось возможным.       Чудо свершилось. Обвиняемый подал голос, куда тоньше и выше, чем у вождя:       — Мне незачем оправдываться. Моя судьба в руках Вириса, а не вас.        — Вы даже не будете отрицать своей вины? — после разговоров с Тиэлем даже такие банальные, очевидные и вполне естественные для честных людей вещи начинали удивлять Рейну.        — Я так и не понял, в чём меня обвиняют, — Шерет развёл руками. Нет, он не был растерян, а, скорее, всего лишь желал подкрепить свои слова жестами, на которые до этого был весьма скуп. — Да, после битвы за Нокхорт я воскресил несколько дурачков, тела которых ваши люди не успели предать огню. Пренебрежение, прозвучавшее в его словах, заставило Рейну в одно мгновение помрачнеть настолько и настолько грозно сверкнуть глазами, что уже черёд принца пришёл думать, не растерзает ли она дерзкого мага на месте.        — Если вы не начнёте вести себя прилично, клянусь, я прекращу всякие разборки и прикажу, как и предполагал ваш вождь, просто вздёрнуть вас. Без суда и следствия, — совершенно безэмоциональным, ровным, стальным голосом произнесла Нортон, изобразив на лице кривое подобие спокойствия. И, как бы не желая угрожать магу и подтверждать опасения Тэ-Тиэля, но ощущая режущую по рёбрам необходимость показать, кто здесь правит балом, добавила:       — За дверью стоит Нуир.       — Как я уже сказал, не вижу в этом ничего ужасного. Мёртвым всё равно.        — Вы оскверняете их тела! — разъярённый Аиль терпел слишком долго. Возможно, раньше он мог бы сказать, что ни жизни, ни смерти людей не имеют для него значения, но теперь, пройдя бок о бок с этими странными существами столько, сколько не проходил, должно быть, ни один иной эльф из Дильторина, принц мог признаться хотя бы самому себе: люди отнюдь не жалкие. И имеют те же права, что и эльфы. Имеют право на некоторое уважение — хотя бы после их смерти.        — Я не буду ничего говорить о законах моего народа, — добавил мужчина уже сдержаннее. — Вы не стали бы изгнанниками, будь у вас желание этим законам следовать, а в Синалии вы соблюдаете все формальности, хотите того или нет. Но зарубите себе на носу: больше я не позволю так кощунственно поступать с людьми, эльфами и кем бы то ни было ещё. Сегодня, как видите, я сижу здесь и мирно веду с вами беседу. В следующий раз в моих руках будет меч, и можете не сомневаться: госпожа Нортон не станет мне препятствовать.       Рейна кивнула, подтверждая слова принца.        — Эта беседа до отвращения бессмысленна, — произнесла она мгновением позже и, повернувшись к Аилю, спокойно добавила:       — Предлагаю заключить виновника этого сомнительного торжества под стражу, а вождю, подорвавшему наше доверие, вынести первое и последнее предупреждение. И пусть знает, что отныне мне будет известно о любом его действии вплоть до того, чем он ужинал и с кем спал. Тэ-Тиэль открыл было рот, с возмущением уставившись на командира, но здравый смысл подсказал ему, что сейчас не лучший момент, чтобы перечить.       Безусловно, вождь пребывал в ярости. Это чувство стало ему слишком частым спутником после того, как он связался с воинами из Нокхорта, в частности, с этой женщиной, взявшей на себя слишком многое, недопустимо многое. И, конечно же, с принцем, который, следовало признать, с каждым днём, проведённым в компании низших существ, всё больше уподоблялся им. Терял своё величие, становился слишком лояльным для того, кому от рождения положено было повелевать — жёстко, решительно, бескомпромиссно, не ведая жалости и смирения. Очеловечивался.       Того и гляди, слово своё не сдержит и проходить через Дильторин не позволит. Нет, этот эльф вряд ли стал бы так легко разбрасываться словами, особенно тогда, когда сам не в восторге от выходки своей сестрицы (а союз с тёмными эльфами как раз и был её безумной, но необходимой всем выходкой). Нет. Дильторинцы слишком заботятся о своей чести — больше, чем о своей жизни. Подвох в другом. Принц выполнит обещание только в том случае, если останется в живых. А времена наступили такие, что от внезапной смерти не застрахован никто: ни сам Тэ-Тиэль, ни дурак в короне, ни даже Рейна Нортон.       Размышления о смерти последней заставили вождя оротас блаженно улыбнуться.       Нет.       Аиль не сможет исполнить уговор, если в его грудь внезапно вонзится стрела. А стрелы — они все внезапны. Королева Дараэль не станет и слушать вождя тех, кого однажды изгнала, а принцесса… А что принцесса? Она всегда в тени, всегда тиха, говорит умно, но не имеет необходимой власти.       Как бы Тэ-Тиэль ни противился этому решению, оно было вынужденным и необходимым, то есть абсолютно не терпело отговорок: нельзя допустить, чтобы Аиль погиб. Мысль неприятная, но и ситуация безвыходная. Если Дильторин потеряет наследника, то тёмные эльфы потеряют последнюю надежду на достижение важной цели. И принцесса ситуации не спасёт.       Вождю тёмных эльфов оставалось согласиться с любым решением тех, от кого зависит судьба племени. Лэ-Шерет, неосторожный и, очевидно, безграмотный мальчишка, который даже колдовать без помощи трав и амулетов не умел, не имел права портить отношения между вынужденными союзниками, даже если вождя раздражали и люди, и эльфы из Дильторина, и уж тем более их горделивые представители. Тиэль даже не помнил, кто и для чего принял этого мальчишку в воины, как вышло, что юный колдун оказался среди опытных и надёжных офицеров, каким образом он завоевал доверие сородичей, но сейчас это уже не имело значения.       Больше ничего не имело значения, когда секрет раскрыт.       Рейна ещё продолжала говорить, диктовать условия, в подробности которых ни Тэ-Тиэль, ни Лэ-Шерет вникать не пытались, считая единственной важной вещью невозможность продолжать заниматься любимым искусством, недопустимость этого занятия и последствия в случае непослушания.       Женщина отчитывала их как детей, и вождь с завидным усердием продолжал её презирать за это.       Он запомнил все слова, сказанные в его адрес. Запомнил и записал — нет, грубыми линиями высек — в подкорках своего сознания.       Близился вечер. Снег опускался на землю скудными мелкими каплями, тут же растворяясь на розовых лицах и задранных повыше воротниках. Создавалось впечатление, что суровую природу утомили бесконечные метели, стужи и непроходимые белые горы. По-прежнему мороз колол щёки и заставлял ёжиться каждого, кто по каким-либо причинам прогадал с правильной одеждой, но больше не возникало желания спрятаться там, где нет ветра и холода. Царило такое вязкое, подозрительное спокойствие, словно вот-вот должна грянуть страшная буря, не входившая ни в чьи планы. Спокойствие растягивалось на несколько миль вперёд и вынуждало людей с замиранием сердца наслаждаться этими редкими мгновениями, ожидая чего-то необъяснимого и необъятного.       С каждым новым пройденным поселением синалийцы понимали: здешние люди не хотят войны. Во многом Синалия и Эгрот были похожи, а в утомлённости и безразличии населения к происходящему вокруг — особенно. Матери беспокоились о том, чем кормить своих детей, а не тем, кто победит и будет диктовать свои законы. Как бы их ни пугали тиранами и убийцами из соседней страны, на их родине ситуация была не многим лучше, а потому мало заботила. Сражения происходили лишь вне поселений, но стоило воинам Нокхорта войти туда, где жили люди, как последние молча, смиренно и с заметным безразличием впускали врагов без боя, словно терять мирным жителям было уже нечего.       В совокупности с тишиной природы эта простота настораживала.       Тени на земле росли, вытягивались в длинные полосы, напоминающие раны от меча, окрашенные алым блеском вечернего солнца. Лёд, толстой коркой покрывающий поверхности водоёмов, темнел вместе с небом, словно был его непризнанным близнецом, во всём стремящемся походить на брата. И спокойствие, тяжёлое, хрупкое, продолжало наседать на плечи каждого, кто ещё мог что-либо чувствовать и осознавать.       Охрану к юному некроманту приставили быстро, словно только этот вопрос и беспокоил воинов Нокхорта, уставших от томного ожидания новых безумных плясок снега и мороза, однако Нуир, получивший это, казалось бы, несложное поручение от Рейны, посчитал неправильным и недопустимым разбрасываться людьми в такое тревожное время, а потому отдал незамедлительный приказ выделить двух человек для этой задачи. Пока один должен был нести службу, второй имел право на заслуженный отдых, готовый, однако, в нужный момент подменить своего товарища. Добровольцев не нашлось — жертв для охраны некроманта Нуир избрал самостоятельно, на свой субъективный вкус. То есть выловив из промаршировавшего рядом отряда двух случайных несчастных и сообщив их капитану, что работёнку для них нашла сама Рейна Нортон.       Обладавший сказочным везением и невероятным талантом к попаданию туда, где находиться не хочется, Эльдриэль оказался среди этих двоих.       Его напарник многословностью не отличался, пусть и был мужчине хорошо знаком. Эльдриэль свою вахту нёс нехотя, но с присущими ему ответственностью и педантичностью. Эта незамысловатая служба бессердечно напоминала ему о коротких мирных временах в Нокхорте, о ночных караулах и приятной, почти родной усталости, вынуждающей засыпать даже стоя на ногах. Сейчас же усталость была вызвана не столько службой, сколько бесконечным передвижением по чужой земле. Снег и дорога выводили из себя даже самых стойких и терпеливых, а южанин, никогда не отличавшийся ни спокойствием, ни терпением, и вовсе на дух не переносил сугробы, мешающие передвижению, сосульки, то и дело норовящие свалиться на голову, и промокшую от снега одежду. Однако следовало отдать должное: он молчал. Закипал, подобно воде в кастрюле, бурлил, но усилием воли не позволял собственным жалобам выплеснуться из сосуда. Изнывал от эмоций и молчал.       В молчании и наигранном спокойствии прошло несколько дней. Эльдриэль регулярно менялся с напарником местами, скучающе наблюдая за эльфийским колдуном в моменты своей очереди. Приятных чувств и ощущений тот не вызывал, отвращения же он и вовсе, как казалось мужчине, не стоил. Казалось, пока на глазах у южанина юный некромант не произнёс что-то невнятное в адрес женщины, принёсшей ему еду. Воин не сразу обратил на это внимание, из-за чего после и всех слов вспомнить не мог, расслышать чётко удалось лишь насмешливое, неуважительное обращение «человечишка».       Оно и напомнило мужчине о колдуне из Арандара, верного пса короля, и о старой цене, заплаченной южанином за свободу друга. Тоска, которую он через боль утопил в своих мыслях, надеясь забыть о ней навсегда, начала внезапно огромным пузырём подниматься со дна на поверхность души. Настроение из сносно-терпимого за считанные секунды превратилось в отвратительное.       Эльдриэль никогда и ни с кем не обсуждал своих поступков, этот — тем более. Его он вообще предпочёл бы не вспоминать, но затолкать память обратно, в самое пекло ревностного сознания, не выходило. С трудом отстояв вахту и дождавшись своего сменщика, мужчина в панике бросился куда-то, куда — он сам не видел. Необходимо было просто идти, яростно, с топанием и звоном, чтобы шагами выбить из себя поганые мысли. Осознав, что это не помогает, Эльдриэль повалился в снег. Стоило спине мужчины соприкоснуться с холодной поверхностью, как по телу, невзирая на толстый слой дублёнки, отделявший его от земли, пробежались мурашки. Плечи невольно дёрнулись, словно в конвульсиях, но тут же прекратили всякое движение.       В этот момент Эльдриэль по-настоящему пожалел, что не может провалиться ещё глубже, не в снег, а в какой-нибудь нижний слой земли.       Снег сыпался за воротник, падал на лицо, морозил руки, и мужчина словно начал радоваться этому. Болезненно радоваться. Холод должен был отрезвить его. По крайней мере, на это южанин надеялся. Вариантом получше и понадёжнее был бы удар по голове, но и здесь Эльдриэлю ужасно повезло: рядом не было никого, с кем можно было бы затеять драку. Оставалось валяться в снегу, словно пьяница, глотать снег и снегом умываться. Если бы началась метель и воина занесло снегом по самую макушку, он был бы благодарен всем на свете богам, но те словно продолжали спать, а с ними спала и природа. Впервые казалось, что снега в этом королевстве не хватает.       В таком состоянии — мокрого, дрожащего, свернувшегося калачиком на земле — его обнаружила Ная.       Не имея возможности заговорить, она лишь подошла ближе, тонкой берёзой возвышаясь над мужчиной. Эльдриэль не заметил. Слишком был увлечён поеданием снега.       Тогда Ная осторожно присела на корточки, склонившись над шевелящимся телом. Мужчина всё ещё не спешил её замечать.       Маленькая ажурная снежинка, сверкая в последних на сегодня лучах солнца, легко скользнула по носу девушки, тут же превращаясь в каплю воды и неловко падая с самого кончика носа. Десятки таких же снежинок путались в выбравшихся из-под платка волосах, делая их похожими на сосульки.       Поведение воина было для Наи чем-то странным и неожиданным, но прежде, чем бездумно осудить или испугаться, она предпочла выяснить, в чём дело. Причина, заставившая Эльдриэля валяться в снегу, как тесто обваливают в муке, безусловно, была достаточно серьёзной. Либо же мужчина просто позволил себе выпить лишнего — такой вариант Ная тоже предусматривала. И тогда стоило бы помочь ему встать и осторожно передать в руки его капитана. Не то чтобы девушка хотела подставлять южанина и создавать ему лишние проблемы с теми, кто стоял выше, но только чрезмерная строгость, на её взгляд, могла пресечь подобное поведение, если оно, конечно, было вызвано алкоголем.       Ждать было бессмысленно. Помощнице лекаря не хотелось лишний час стоять на морозе и уж тем более не хотелось, чтобы Эльдриэль этот лишний час провёл, воздвигая над собой ледяное царство и прорывая в земле тоннели. Тихо, боясь напугать мужчину, она протянула руку к его плечу, намереваясь невесомо похлопать. Или погладить. Или сделать и то, и другое — решить Ная собиралась непосредственно в процессе действия, однако не успела. У воина — совершенно неожиданно для неё — сработала реакция. Мужчина подскочил так, словно услышал звук выстреливающей катапульты за спиной, и, ещё не успев сообразить, кого видит перед собой, перехватил руку своей знакомой, больно сдавив запястье.       Ная скривилась, но ни звука не издала (впрочем, никто не знал наверняка, умеет ли она их издавать). Эльдриэль смотрел на неё словно ополоумевший, нервно шевеля ноздрями. Лишь спустя несколько секунд воин догадался разжать руку.        — Прости! — напуганный собственным поступком, он пытался подобрать нужные слова, объясниться, но всё, что приходило на ум, казалось, прозвучало бы как самое мерзкое, жалкое и бесполезное оправдание. — Прости…       «Браво! — паникой билось в голове мужчины. — Браво, браво! Таких глупостей ты ещё не совершал! Что же ты не догадался кинжал из ножен достать, чтобы навредить другу ещё больше?» Не находя в себе сил ещё что-либо произнести, Эльдриэль нежно, извиняясь, боясь даже слегка надавить, взял ладонь Наи в свои руки.       — Я не… Девушка оборвала очередную порцию извинений лёгкой, непринуждённой улыбкой и махом свободной руки. Она не обижалась. Безусловно, испугаться она успела не на шутку, пусть и длилось это недолго, но южанину знать об этом было совсем не обязательно. Да и как жестами признаться в своём кратковременном испуге — Ная придумать не успела. К счастью.       Не желая ждать, пока Эльдриэль вновь начнёт тонуть в извинениях, девушка указала ему вставать, приглашающе подставив руку. Кажется, мужчина был настолько усталым, что даже не стал доказывать своё умение вставать самостоятельно.       Где-то за искуственно созданными горами палаток, шатров, укреплений и прочих построек, ещё слышались голоса. Среди них ярче всех выделялся недовольный тон Нуира, втолковывающего кому-то, что оставлять оружие на спальном месте — очень, очень плохая идея, и южанин задумался о том, как мог бы избежать неприятных воспоминаний, превративших его в безумца, валяющегося в сугробе, если бы не Нуир. Однако обвинять чужого капитана в собственных слабостях было делом недопустимым. За морем, на далёкой родине Эльдриэля, люди часто пользовались одной поговоркой: если твоего брата заколол враг — убей врага, если твоего брата проглотил дракон — смирись. Воспоминания стали для мужчины драконом, и смирения ему определённо недоставало.       Ная искренне желала помочь. Вот только не знала, как и почему. Почему человек, казавшийся ей успешным и сильным, сейчас запоздало отплёвывался от снега.       — Я должен идти. Идти не вышло. Путь преградил серый, похожий больше на шахматную фигурку, чем на человека, силуэт. Ная твёрдо решила: отпускать мужчину она не желает, и, будучи полностью уверенной, что воин не посмеет применить силу, встала перед ним, спрятав руки в карманы плаща. Подумав немного, девушка расставила ноги на ширине плеч: это, по её мнению, придавало позе внушительности. О том, как нелепо это может выглядеть со стороны, Ная не думала.        — Пропусти меня. Пожалуйста. Девушка не шелохнулась.       — Я не шучу. Никакой реакции.       — Что это за дурачество?! Ная предпочла проигнорировать это довольно обидное заявление.       — Хорошо-хорошо, — сдался Эльдриэль, — чего ты хочешь?       Впрочем, он уже догадывался.        — Ты хочешь, чтобы я рассказал, почему я повёл себя так… странно? Кивок. Возможно, делиться секретами с немым человеком не так уж страшно. Однако Эльдриэля больше беспокоило, что девушка может подумать о нём плохо. Её мнение почему-то сейчас стояло выше мнения остальных, а её внимательные глаза — важнее других глаз. Но было очевидно, что Ная так просто его не оставит.        — Хорошо, — в очередной раз согласился мужчина, — только давай для начала хотя бы зайдём в шатёр.       Шли быстро и молча. Ная крепко вцепилась в руку воина, словно боялась, что он сбежит.       Эльдриэль скинул с себя дублёнку, сполз на пол, садясь прямо на брошенный им предмет одежды, и прикрыл веки — то ли устало, то ли стыдливо.       — Ты посчитаешь меня жалким. И не мотай головой (я слышу, что ты это делаешь), — голос мужчины стал тихим и хриплым, как у тяжело больного человека. С трудом набравшись сил говорить и собрав воедино всю свою смелость, он продожил:        — Ты наверняка слышала о конфликте с эльфами из Дильторина. Дарван, наш капитан, погиб на их территории, так и не добравшись до людей, которых следовало спасти. Знаешь, почему сейчас нашим отрядом руководит Артур? Ему одному хватило мужества взять на себя эту ответственность. И за своё мужество он поплатился. Принц эльфов требовал расплаты или наш король — я не знаю и не уверен, что хочу знать, но приговор был вынесен — Артура заперли у колдуна. Я был в бешенстве. Я до последнего не верил, что суд в столице настолько прогнил, как не верил и в то, что моего капитана, моего собрата, моего, в конце концов, друга будут истязать за проступок другого, уже мёртвого человека. Это казалось чем-то невообразимым, каким-то бредом, которого в теории и быть не может. Но бред был настолько ужасен, что оказался реальностью. Не успели мы оплакать одного капитана, как у нас безбожно отняли второго.       Послышался тихий шелест — это Ная приземлилась рядом.        — Я решил тогда, что достану Артура из темницы, даже если ради этого придётся отдать свою жизнь. Моя жизнь в обмен на жизнь капитана — весьма выгодный обмен, не находишь? — Эльдриэль улыбнулся. — Этот человек дорог мне не только как предводитель, за которым не страшно идти, но и как друг. В Арандаре было не так уж много человек, имеющих власть освободить Артура. К королю меня бы даже не пустили, к эльфам же я не пошёл из принципа. До сих пор принц, если говорить откровенно, вызывает во мне неслыханную злость. И меня тогда посетила мысль: министр, давший Дарвану разрешение на спасение людей, должен быть заинтересован в освобождении героя этой миссии. Я надел парадное платье, подготовил длинную, аргументированную речь… А министр рассмеялся прямо мне в лицо. Заявил, что ему незачем помогать отступникам.       Мужчина запрокинул голову, опираясь спиной на какую-то деревянную тумбочку. Почему он не добрался до стула, предпочтя принять крайне неудобную позу на полу, — большой вопрос, оставшийся без ответа.       — Клянусь, я был готов придушить этого человека голыми руками прямо там! Я уже даже подумывал поднять мятеж, но внезапно сам же министр предложил мне способ договориться с ним, не проливая крови, — Эльдриэль неожиданно замолк. С опаской посмотрел на Наю, словно выжидая, пока она несколько раз обдумает его слова, наблюдал за её реакцией. Предчувствуя неладное, помощница лекаря невесомо коснулась предплечья мужчины.        — Он предложил мне отдаться ему в обмен на помощь.       Ная прикрыла рот рукой — испуганно или удивлённо. Эльдриэль не мог разобрать.        — Если бы ты могла говорить, ты бы назвала меня жалким и была бы права, — девушка яростно замотала головой, но этого воин не заметил. — Я согласился. Это всё, что я могу рассказать. Я надеялся выбросить из головы этот эпизод, уверить себя в том, что поступил правильно и что мой поступок спас нашего капитана, но… Сегодня пойманный некромант чем-то напомнил мне обо всём этом. Я потерял контроль. Извини, что заставил тебя переживать и что напугал. Мужчина говорил так, словно только что навсегда избавился от ненависти к себе, министру, колдуну и ко всему Арандару, однако от Наи не скрылось его напряжение. Для девушки самым ужасным явлением была невозможность помочь. Бессилие сводило с ума — возможно, так же сильно, как Эльдриэля сводила с ума злость.       «Всё будет хорошо», — хотела она сказать. Уверить мужчину в этом. Заставить его почувствовать себя сильным. И, не найдя иных способов продемонстрировать свою заботу, Ная с ещё большей осторожностью, чем при зашивании ран, уложила поникшую голову воина к себе на колени.       Раны души ей никогда раньше лечить не приходилось. Но ведь всему можно научиться?