О спасении

      Аиль, увидев сестру, не знал, гневаться ему или ликовать. Впрочем, стоило ему узнать причину её появления, как второй вариант отпал сам собой, уступая дорогу третьему: сердце больно кольнуло, словно кто-то безмерно жестокий проткнул его иглой, и в душе затаилось чувство безграничной печали.       Он мог сомневаться во многом: в правильности действий королевы Дильторина и короля Арандара, в собственной правоте, в том, любила ли Дараэль своего сына по-настоящему или он был не более, чем послушной марионеткой, удобной и верной. Но в своей любви к матери принц не сомневался.       Любовь и ненависть всегда шли бок о бок.       Аиль жил с уверенностью, что его мать в полной безопасности, ведь о каких опасностях может идти речь, если она отсиживается в Дильторине, когда в сердце войны отправляется не королева, а её сын… Ведь это он постоянно балансировал на грани между жалкой жизнью, полной сомнений, страхов и метаний между правильным и нужным, это он медленно терял силы, сражённый холодом чужих земель, и, стыдясь собственной уязвимости, не снимал перчаток даже в тёплом помещении. Аиль не сомневался в том, что однажды встретится со своей смертью лицом к лицу и либо проиграет ей свою душу, словно партию в шахматы, либо изгонит её на долгие десятилетия. Но Дараэль в глазах принца всегда оставалась несгибаемой и неуязвимой. Холодная, могущественная, жестокая, она оставалась живым божеством для сына, а боги, как известно, бессмертны.       Нет ничего более болезненного, чем ждать своей смерти и столкнуться со смертью близкого.       Близкого, коих у Аиля и без этого оставалось немного. А теперь — кто теперь у него остался? Ни отца, ни матери. Друзей — истинных, верных, не склонных льстить и искать выгоду — у принца не было никогда, отчасти из-за алчности окружающих, отчасти — из-за его дурного характера и неумения решать проблемы мирно. Осталась только сестра. Единственное существо, которое было рядом всегда, даже если физически Оратра находилась далеко.       И она, пожалуй, оставалась единственной, кому Аиль был нужен просто так. Не потому, что он наследный принц и надежда всех эльфов Синалии, а потому что он любящий брат. Пылкий, раздражительный, уставший и больной брат, на плечах которого свесив ноги расселось отчаяние. Барьером между ясностью ума и бесконечной пропастью оставались лишь безукоризненная вера, баранье упрямство, размытая надежда на свет в конце пути и любимая сестра.       Скорбь по матери овладела Аилем на считанные мгновения. Он словно застыл, парализованный и беспомощный, забыв, как дышать, двигаться и уж тем более — как разговаривать, но сумел вовремя взять себя в руки. Или по крайней мере создать видимость спокойствия, до боли вцепившись пальцами в края ремня. Как его учили во дворце? Наследному принцу негоже демонстрировать свои слабости.       А слабостей у Аиля в последнее время становилось всё больше и больше.       Коронация должна была пройти быстро и незапланированно, с соблюдением основных законов, но без торжества и всеобщей радости. Законы гласили: вся семья будущего короля должна присутствовать вне зависимости от их личных дел, желаний, места проживания и отношений. Вот она — семья. Одна Оратра. Ради соблюдения одного закона нарушила другой, убедив ксинта открыть портал. Коронацию обязан проводить верный слуга Маариса, представитель Солнца на земле. Вот и он — престарелый ксинт, плетущийся за принцессой и взявшийся невесть откуда. Должны присутствовать представители народа, будущие подчинённые новоиспечённого правителя, — и об этом Оратра позаботилась.       В короне не было необходимости. Головной убор — обычная безделушка, дорогая, но не имеющая духовной ценности. Истинным символом власти был сам правитель, признанный жрецами солнечного божества, собственной семьёй и своим народом.       «До чего же абсурдный из меня выйдет монарх, — подумал Аиль. — Слабый и молодой, лишённый своих желаний и несущий в мир желания других, с мечом в руках вместо короны на голове и коронованный не в родных эльфийских землях и даже не в Синалии, а на территории заклятого врага». Странный и убогий праздник посреди войны. Праздник, предшественником которого стала внезапная смерть.       Впрочем, торжество коронации, вызванное гибелью прошлого правителя, — не такое уж редкое явление. Только вряд ли раньше коронации были настолько вздорными и нелепыми.       Появлению Оратры принц был рад, и в то же время оно опечалило его: в Эгроте не так безопасно, как в Синалии, а когда рядом люди, идущие на верную гибель, — и подавно. А если погибнет Аиль, то защитить принцессу в этих землях будет некому. Разве что госпожа Нортон из уважения приставит к Оратре охрану, что, кстати, совсем не казалось бессмысленным. Но принц всё же предпочитал надеяться на себя.       Теперь он будет сражаться вдвойне яростно. Теперь он не имеет права не вернуться с поля битвы. Это вселяло липкий страх и смутную надежду одновременно. Причин для жизни стало больше, ведь пока жив Аиль, принцесса под его защитой.       Но лучше бы она оставалась в Нокхорте.       К коронации никто не готовился так долго и тщательно, как это происходило обычно в мирные времена на эльфийских землях. Не было ни торжественной рассылки приглашений, ни знатных господ среди гостей. Гостей вообще как таковых не было: в душном зале, который некогда служил воинам Нокхорта трапезной, местом собраний и встреч, собрались лишь престарелый ксинт, Рейна Нортон, несколько верных ей людей, эльфийская принцесса, будущий король Дильторина, его воины и пара слуг.       Столы пришлось сдвинуть к стенам, стулья — составить друг на друга, дабы освободить пространство и создать видимость чистоты и порядка. Присутствующие толпились и суетились, никак не желая найти себе место и замереть на нём, наблюдая за рождением нового эльфийского короля. Пыльные шторы на окнах перекрывали всякий уличный свет, и почему-то никому не пришло в голову их убрать. Вместо этого слуги с осторожностью и в последовательности, ведомой только им, расставили по залу канделябры с зажжёнными свечами.       Не чувствовалось той радости, что присуща всем в праздничные дни. Праздника не было. В воздухе клубились невидимые ленты отчаяния, напряжения и настороженности, словно не коронация должна была вот-вот состояться, а похороны. И атмосфера, как показалось Аилю, была соответствующая, похоронная.       Его отца, прошлого эльфийского правителя, если не считать его супруги, короновали в ясно-голубых одеяниях, свободных и лёгких, как облака в небе. И тогдашний король, как судачили подданные, стоявшие подле него в тот день, был поистине прекрасен и величественен, сливаясь с небесной высью. Принц не мог видеть этого лично: коронация отца проходила задолго до того, как Аиль появился на свет; зато в мельчайших деталях помнил королевские похороны.       Хоронили короля в этих же небесно-голубых одеяниях. Только теперь этот цвет стал цветом смерти, цветом кожи и губ покойного короля, цветом скорби всего народа, цветом слёз, пролитых его детьми. Лишь детьми. Королева Дильторина оставалась непоколебимо холодной, словно и вовсе не видела, что происходит рядом.       Аиль дал себе обещание: раз уж ему предстоит стать королём, он ни за что не позволит тем, кто в него верит, облачиться в голубой цвет. Не сейчас, когда мир и без того погрузился в ночной мрак, а беды накапливаются, сжимаются в кольцо и окружают, как толпа врагов. Король не имеет права уходить в те моменты, когда он нужен, даже если его уходу способствует сама смерть.       В зале было душно и странно пахло плесневелым хлебом. Суета не прекращалась, пока ксинт, настолько дряхлый и ослабевший, что не мог стоять на ногах без деревянной подпорки, на удивление резко и звучно не прикрикнул, принявшись командовать, что следует сделать и кто должен встать с ним рядом. Аилю, мрачному и притихшему, он приказал снять перчатки, обосновав это тем, что ладони будущего короля должны быть чистыми и открытыми, как его душа и намерения. Принц обнажил руки нехотя, но молча и смиренно, прекрасно понимая, что многих присутствующих удивит открывшийся вид. Бледные костяшки пальцев, ладони, запястья — всё было покрыто мелкими трещинами с тонкой корочкой запёкшейся крови. Создавалось впечатление, что раны эти не заживают, периодически распространяясь по телу дальше. Как Аиль и ожидал, кто-то за его спиной несдержанно охнул. Старый ксинт нахмурился, но предпочёл не издавать лишних звуков.       «Если мои ладони в крови, — подумал Аиль иронично, — можно ли считать мои намерения нечистыми, порочными и лживыми?»       Ксинт определённо решил именно так. Но будущий король был уверен, что знает о своих намерениях и поступках побольше, чем брюзжащий служитель Маариса. Недоверие к тому, кто предан Солнцу, несоответствие представлениям о правильном короле — очередное отклонение от нормы, связанное с предстоящим действом. Если прибавить к ним прочие оплошности, совершённые во время весьма кратковременной подготовки, можно получить целый ком абсурда.       Только Аилю совсем не хотелось смеяться.       Ксинт не стал делать красивых отступлений, не стал изящно жестикулировать, показывая гостям их места, как это обычно происходило на коронациях всех предшественников. Присутствующие лишь учтиво расступились, пропуская жреца и будущего короля в центр, и продолжили толпиться за пределами образовавшейся окружности. Совсем не так Аиль представлял себе этот день, а фантазировал на эту тему он достаточно много, особенно в детстве. И это ни у кого бы не вызвало удивления: наследному принцу всегда твердили о том, что однажды он станет королём. Вот только задумываться о том, при каких обстоятельствах освободится трон, не приходилось. Детям свойственны лишь радостные фантазии, особенно когда дело касается их далёко будущего. Дети искренне верят, что детство не закончится никогда, что небо всегда будет чистым и солнечным и что родители всегда будут рядом.       Так и в мыслях маленького эльфийского принца никогда не было тьмы и отчаяния. Были правила, был закон, общий для всех, был родной дворец, были цветущие яблони в саду и застёгнутый на все пуговицы до одной строгий парадный камзол. Он и представить себе не мог, как всё обернётся. То, что теперь было явью, раньше могло явиться к принцу лишь в страшных снах, о которых он бы никогда и никому не рассказал, боясь осуждения, насмешек или непонимания.       За окном завыл зимний ветер, и стены, казалось, затряслись под его натиском. Пламя свечей нелепо закачалось из стороны в сторону, задребезжали тени на стенах, отливая тёплым оранжево-коричневым цветом. Рваный, неуверенный танец теней, напоминавший о том, что всякое движение имеет свои начало и конец, внезапно притихшие люди и эльфы, сжавшиеся и растерянные, не до конца осознавшие, что следует делать дальше и стоит ли вообще что-либо делать, резкие, приторные запахи, наполнявшие комнату — всё казалось таким странным, таким несуразным… И до безумия правильным.       Правильность действий определяет разум, — решил будущий король. А правильностью тех действий, что были совершены в реальности, управляет сердце.       Пусть же разум мгновение помолчит.       Ксинт не заставлял никого ждать и сам ждать не собирался. Не поинтересовавшись, готовы ли присутствующие к появлению на свет нового эльфийского короля, он начал свою сокращённую в несколько раз речь, с педантичной точностью расставляя паузы в нужных местах.       Вначале он принялся рассказывать историю о двух божественных братьях, заключённых в небесные светила по собственной неосторожности. Ту самую историю, опустить которую не имел бы права, даже если бы коронация происходила посреди поля боя, внутри жерла вулкана или на плоту, едва держащемся над морской гладью. Ту самую историю, которую каждый эльф или даже человек, рождённый в набожной семье (а уж тем более наследный принц Дильторина), знал с пелёнок. Аиль стойко и мужественно вытерпел этот рассказ, полный излишнего пафоса и напыщенности, свойственных ксинтам в моменты их воспоминаний о Маарисе и Вирисе. Жрецы любое событие начинали этой легендой, а порой и заканчивали ею.       Рейна Нортон, у которой, как было известно некоторым, даже при воспитании и образовании, дарованными ксинтами, с богами как-то не ладилось, незаметно напряглась и едва сдержала нервный кашель. Впрочем, все взоры были устремлены отнюдь не на неё.       Оратра смотрела на старца с нескрываемым благоговением. Эльфийские воины были менее эмоциональны, но столь же внимательны. Эльфам вообще были свойственны излишняя набожность и слепое доверие к жрецам солнечного бога.       В широко распахнутых глазах Аиля читались печаль и готовность к чему-то неизведанному, совершенно секретному. Стоило старцу закончить свою речь о богах и перейти к более приземлённым существам, как наследник встрепенулся.        — Правители не избираются солнцеликим Маарисом, но действуют согласно его воле и вопреки воле его вероломного брата. Король не преследует цели завоевать славу и богатство для себя, но обязуется пролить кровь за свой народ и во славу его, — жрец скучающе прикрыл глаза, словно всё, что не было связано с божественным, его не касалось. Заученные слова воспроизводились им автоматически, без эмоций.       «Пролить кровь… — Аиль невольно опустил взгляд на свои руки. — Крови было предостаточно. И вражеской, и моей».        — Король не ищет снисхождения к своей персоне, но снисходителен к друзьям и безжалостен к врагам, — продолжал старец. — Король эльфов — надежда эльфов. В тёмные времена он факел, освещающий путь, в светлые — зеркало, отражающее и преумножающее всё прекрасное. Не народ служит королю, а король народу. Ксинт на мгновение притих, зачем-то обернувшись назад. Кому-то показалось, что служитель солнечного божества просто забыл слова и ищет за спиной того, кто может ему подсказать. Среди воинов Нокхорта пробежался настороженный шёпот. Однако вскоре в руках ксинта возникла глубокая глиняная чаша, наполненная вязкой, тёмной жидкостью, состав которой в полумраке определить было довольно сложно. Кто сумел так незаметно, словно тень, принести её, осталось загадкой. А вот содержимое Аилю, вставшему ближе всех к старцу, удалось узнать: кровь животного с добавленным в неё растительным порошком, производимым лишь служителями Маариса, из-за чего смесь приобрела мутный синий оттенок. Такой смесью рисовали орнаменты на телах новоявленных жрецов, а жёны расписывали ей лица своих мужей, уходящих в бой. Слияние грязного, жестокого, кровавого и светлого, пахучего, целебного всегда было для эльфов священным знаком. Кровь окрашивалась в синий не просто так: это служило символом победы. Свет поглощал тьму. Грязное отступало и обесцвечивалось.        — В моих руках хрусталь и радость… Хрусталя не было. Подготовка к коронации проходила в такой спешке и таком смятении, что на поиски хрустальной чаши не оставалось ни времени, ни сил. Хрусталь сменили на глину.        — …И будущий король, обязанный нести радость и свет своим подданным, станет продолжением этого хрусталя. Никто даже не засмеялся. Не осталось желания шутить и спорить. Усталость почти взяла верх.       Аиль мог бы назвать происходящее абсурдом, но этот абсурд давно стал его жизнью, оставалось лишь взять на себя ответственность за всякую глупость, творящуюся рядом.       А глупостям свойственно преследовать своих жертв до самого конца.       Ксинт приказал окунуть руки в чашу, и молодой эльф повиновался, смиренно встав на колени перед жрецом. Сначала холодная жидкость коснулась лишь кончиков пальцев. Тягучая, липкая, мерзкая, она неприятно холодила кожу, но останавливаться Аиль не намеревался. Одним внезапным движением, словно пловец, ныряющий со скалы, он опустил руки в чашу. Синяя капля, вылетевшая из ёмкости, словно неуместно шутя, упала на сапог ксинта. Руки, как углём исчерченные уродливыми шрамами, которые оставил наследнику престола холод, словно увязли в болотной трясине.       Чаша не хотела его отпускать.       Холод жидкости отступил на второй план, стоило эльфу почувствовать невыносимое жжение на каждом своём шраме. Такого эффекта от соприкосновения почти обычной крови с изувеченной кожей Аиль не ожидал. А его предшественники, думалось ему, вряд ли проливали эту жидкость себе на раны.       Пальцы дотянулись до дна, скрытого мутным содержимым, коснулись шершавой поверхности, прощупывая её и чувствуя местами выступающие над ней узоры. Кожа, казалось, покрылась плотной, непробиваемой плёнкой, жалящей, как скорпион. Чаша в руках ксинта невольно качнулась, и очередная порция летящих капель попала в цель. В этот раз на рукава обоих мужчин. Предмет слишком тяжёлый для старого жреца, — догадался Аиль. Ещё немного — и чаша вылетит из дрожащих морщинистых рук. Затягивать нельзя.       Однако синяя жидкость упорно не хотела расставаться с ним. Словно поддавшись гипнозу, с помутневшим рассудком Аиль смотрел в манящую глубину, не понимая, почему достать руки не выходит. В сознании всплывали неясные образы, полные темноты и грусти. Озеро. Чаша напоминала мрачное, пугающе спокойное озеро, не похожее ни на один из водоёмов, которые видел молодой мужчина в жизни. Если существовало в мире хоть одно место, которое, будучи совершенно далёким от колдовства и одновременно невероятно близким к волшебству, то оно сейчас находилось перед глазами будущего короля и притягивало его своими загадками.       Под синей водяной гладью наверняка скрывалась пустота. Или это мысли, переполнявшие голову Аиля, были пусты?       Жжение усиливалось. Раны болели, вынуждая эльфа с силой сжать челюсти и напрячь плечи. Издать любой звук, будь то стон, выкрик или просто растерянный шёпот, было бы для него преступлением. Впрочем, помощь подоспела вовремя, и ксинт сам отодвинул чашу, передав её тому же неприметному человеку за своей спиной и жестом указав эльфу встать.       Руки Аиля безвольно опустились, роняя на пол синие капли.        — Пусть кровь будущего короля станет такой же чистой и благородной, как та, что теперь течёт по его рукам, и пусть руки его несут лишь то, что поможет справиться с ненастными днями, — на этом моменте старец выжидающе взглянул на короля. Растерянный, загнанный, король стоял недвижно и ничего не слышал.       Аиль чувствовал себя абсолютно пустым. Пустым, как озеро, упрятанное в чашу.       Ксинт продолжал что-то говорить об обязанностях короля, о том, как важно сохранять самообладание и оставаться верным Маарису (то есть прислушиваться к советам жрецов и ни в коем случае им не перечить), но голос его доносился словно из-под воды. Тело эльфа оставалось стоять посреди дурно пахнущего зала, сознание же его всё дальше уходило от реальности, ныряя в глубины манящего озера тьмы. Наконец настал момент истины. Момент, когда ксинт, как предписывали законы, обязывался водрузить корону на голову нового правителя. Момент, когда соблюдены формальности и пройдена торжественная часть коронации.       Однако нельзя было урезать торжественность, которой и без того не было. Нельзя было создать корону в одном только воображении.       Старец, раньше, очевидно, не сталкивавшийся с подобными ситуациями, резко замолк и заметно оробел. Что стоило делать дальше — он и сам не знал. Не решил. Не придумал. Не сумел сымпровизировать. Лишь замер, растерянно глядя то на новоявленного короля, то на принцессу Оратру.       Последняя вела себя пугающе спокойно. Это не было обычной сдержанностью и уравновешенностью, что были свойственны ей и прививались в королевском дворце с нездоровой настойчивостью. Спокойствие было иным. Сложным, грузным, словно на плечах принцессы лежали невидимые валуны, притягивавшие её к земле. Словно она не хотела, чтобы эти валуны разглядел кто-то, кроме неё. Безукоризненная осанка, смиренное, верное молчание, выражение лица — всё оставалось прежним, таким, как привыкли видеть те, кто был с Оратрой знаком. Но взгляд её выдавал. Взгляд, полный чистой, болезненной преданности брату и готовности отдать за него свободу, душу, жизнь — что ни попросят, сухой, бесслёзной скорби, которая, казалось, проедала дыры в умах обоих детей мёртвой королевы, и праведной, озлобленной ярости.       Аиль никогда раньше не видел сестру такой. Если врагу и стоило бояться поражения, то не было сомнений в том, что именно эльфийская принцесса, великодушная, терпеливая, дружелюбная эльфийская принцесса теперь могла бы бросить в сторону Эгрота горящий факел.       Её сдерживали лишь разум и вера. В помощь солнца и в брата.       Причём в списке идолов на первом месте у Оратры стоял отнюдь не Маарис…       Ксинт продолжал растерянно молчать, однако ни от принцессы, ни от её брата подсказок не последовало. Если уж сам слуга солнечного бога не находил выхода, то как остальные могли принимать решения?       От тесноты зала и целого хора чужих вздохов кружилась голова. Нужно было проводить коронацию на улице, — подумал Аиль слишком поздно. Свежий морозный воздух хоть и кусал больно в носы и щёки, зато гарантировал ясность мыслей и спасительную бодрость. А болезнь, пожирающая эльфа, и без того прогрессировала. Терять всё равно нечего.       Болезнь.       Пугающая мысль посетила голову Аиля не в самое подходящее время. Оратре нельзя оставаться в Эгроте. Долгое нахождение в непривычных погодных условиях поразит и её, и тех эльфов, что её охраняют. В Дильторине никогда не было настолько холодных зим. Во всей Синалии не было. Мало того, что враг совсем близко и не упустит возможности навредить эльфийской принцессе, как только узнает о её прибытии, так ещё и странная болезнь может ему в этом помочь. Если Аиль свою болезнь пока кое-как переносил и ещё твёрдо стоял на ногах, то как поведёт себя организм хрупкой эльфийской девушки, для него оставалось загадкой, узнавать ответ на которую совсем не хотелось.       О нет, ему всё ещё есть, что терять. И эта потеря была бы самой страшной.       Помощь жрецу подоспела оттуда, откуда её никто не ждал.       Рейна Нортон, решительно задрав подбородок, сдедала шаг вперёд, оказавшись в паре метров от эльфа и старого жреца. Аилю почему-то думалось, что воительница не изъявит желания активно участвовать в коронации: всё-таки с ксинтами отношения у неё были достаточно напряжённые, если не отсутствовали вовсе. Мужчина не знал подробностей её биографии, но был уверен в том, что ксинты деятельности Рейны не одобряли, а та в свою очередь, будучи натурой свободолюбивой, испытывала к жрецам неприязнь. Поэтому дальнейшие её действия стали для Аиля неожиданностью.        — Я много лет занималась охраной наших границ, — произнесла Рейна уверенно, с вызовом, — и мои люди никогда себя не щадили, борясь за спокойствие и мир в Синалии. Я никогда не была знакома лично ни с королём Синалии, ни с королевой Дильторина, но заочно подчинялась первому, не зная, что он из себя представляет. Ныне же король изволил прятаться в стенах Арандара и уповать на волю богов. Я скажу страшную, грубую, непростительно дерзкую, но правдивую вещь: народу не нужен король, который трусливо ждёт чуда. Народу не нужен король, которого нужно постоянно защищать, взамен получая только пытки и страдания. Народу нужен тот король, который сам в силах защитить и себя, и тех, кто ему повинуется. Король из Арандара — не мой король.       Все вокруг удивлённо замерли. Подобные мысли посещали умы многих не единожды, но не было до этого дня человека, который бы решился эти мысли озвучить.       Нортон продолжала нещадно, резко, словно это отречение не стоило ей больших усилий. Словно она заранее знала, что никто не упрекнёт её в подобном мятеже.        — И королева Дараэль — не моя королева, да простят меня её наследники. Я не терплю трусости. Не терплю безразличия. И я не понимаю, почему мои подчинённые должны гибнуть за тех, кто не станет их оплакивать. Не хочу, чтобы Гунт погиб напрасно, как не хочу и сама отдавать свою жизнь впустую. И если уж всем нам предстоит умереть на этой бессмысленной, жестокой и полной лишений войне, то я бы предпочла погибнуть за достойного правителя. За того, кто соответствует бравурным речам, прозвучавшим сегодня, — женщина косо глянула в сторону ошеломлённого ксинта. — Я присягаю на верность истинному королю и без сомнений отдаю своё сердце в его владение. Отныне я подчиняюсь лишь ему и несу лишь его знамя, которое клянусь крепко держать в руках и не выпускать до самой своей смерти. Даю клятву оставаться верной и не терять мужества даже в безвыходных ситуациях. Даю клятву безоговорочно пойти на казнь, если королю будет угодно меня казнить за сегодняшнюю мою дерзость, но напоминаю, что я никогда не давала слова подчиняться Арандару и Дильторину. Ранее я клялась лишь в одном: защищать Синалию ценой своей жизни, а потому, скажу открыто, не считаю свои слова предательством.       Никто не произнёс ни слова, когда Рейна Нортон выпалила последнее предложение. Никто не произнёс ни слова, когда она, тряхнув коротко стриженной головой и как-то критически оглядев окружающих, с неестественной для неё робостью преклонила колено.        — Вы мой король. Именно вы.       Секунда. Две. Уже три. А дальше Аиль прекратил свой счёт.       Какой-то смуглый кудрявый мужчина в противоположной стороне внезапно повторил действие Рейны и встал на колено, смиренно, но более живо, чем это делала воительница. Эльф не мог припомнить его имени, да и слишком невероятным казалось происходящее, чтобы сохранять за собой умение рассуждать. Зато Рейна Нортон, бросив в сторону воина беглый взгляд, моментально узнала в нём южанина Вильдэ.       Внимание присутствующих теперь устремлялось вовсе не на того, кому была посвящена коронация, а на отважную, решительную женщину и её подчинённого, который не побоялся последовать её примеру, тем самым подписавшись под каждым словом своего командира. И, возможно, добровольно организовав себе смертный приговор.       Следующий шаг совершила эльфийская принцесса. Выбравшись из оков толпы и встав подле брата, она с честной, печальной, но полной любви улыбкой упала перед ним на колени.       Всё, что происходило дальше, показалось Аилю сном.       Один за одним, больше ничего не опасаясь, присутствующие склонялись, демонстрируя преданность новому королю. Мужчина даже на мгновение испугался: не навлечёт ли такая присяга гнев богов на тех, кто её осуществляет. Но тут же себя одёрнул, сделав вывод, что Маарис любит честных, а нынешний душевный порыв — самое откровенное, на что были способны дети солнца. Склонились эльфийские воины, синхронно выставив вперёд одно колено и опершись на другое. За ними склонились люди — кто-то быстрее, кто-то медленнее, но однозначно без сожалений. Душный зал превратился в лес опущенных голов и дрожащих от обильных движений свечей.       На ногах остался лишь ксинт. Служитель Маариса был верен своему божеству и иных объектов поклонения не принимал, строго и оскорблённо наблюдая за тем, как быстро новый король обретал всё больше преданных вассалов… Нет, не вассалов. Соратников.       Недопустимое стало правильным. *****       Эльдриэль, дрожа от холода и едва ли не вдыхая носом мерцающие на ветру снежинки, выполнял свой неотложный воинский долг — следил за молодым некромантом, попутно ругая проклятых тёмных эльфов и всю их магию. Один неопытный колдун, а столько указаний! И личная охрана, пусть не слишком многочисленная и готовая убить при малейшем отклонении от приказа командира.       А хотелось присутствовать на коронации эльфийского принца. Какую бы неприязнь к нему Эльдриэль ни испытывал, стоило признать, что эльф не всегда такой чванливый, раздражительный и горделивый. Порой он даже вызывал где-то в глубине сердца южанина уважение, только для того, чтобы Эльдриэль в этом признался, пришлось бы очень сильно его напоить.       Палатка некроманта располагалась на самой окраине лагеря. Преступника нарочно поселили там, где жить неудобнее всего. Даже ветер в этом месте был особенно холодным и до омерзения колким, словно вместе с ним по воздуху пролетали сотни и тысячи каменных крупинок. Эльдриэлю это совсем не нравилось, но приходилось терпеть и с надеждой ожидать своего сменщика. Даже пищу ему теперь чаще всего приносили сюда, к палатке на отшибе, ведь покинуть свой пост и пойти пообедать мужчина не мог.       Иногда это делала Ная.       Кутаясь в узорчатый платок, она вылетала из столовой в чём есть, оставив верхнюю одежду где-то на крючке, и, проваливаясь ногами в сугробы, весело бежала к Эльдриэлю с подносом, надеясь, что похлёбка ещё не остыла. Лишь убедившись в том, что воин принялся есть, она возвращалась. В такие моменты мужчина забывал о том, сколько оскорбительных слов он мысленно произнёс в адрес некроманта и сколько раз уже успел чихнуть, потирая замёрзшие ладони. Стоило ему видеть радость в глазах Наи, как Эльдриэль и сам начинал радоваться — уже хотя бы потому, что хоть кто-то в этом лагере не ходит угрюмый и нервный.       Улыбка для многих воинов Нокхорта становилась всё более редким деликатесом.       Пару раз помощница лекаря даже сумела скрасить ожидание Эльдриэля своей компанией. Безусловно, она не могла развлечь воина захватывающим диалогом, зато мастерски успокаивала его в моменты дурного настроения. Настолько мастерски, что слова ей были без надобности. Больше всего Эльдриэля поражало её бесстрашие: другие немногочисленные женщины лагеря, если не брать в учёт Рейну Нортон, избегали лишних встреч с нервными часовыми. А то, как Ная, став единственным человеком, с которым мужчина поделился своей болью, всё ещё не продемонстрировала к нему ни отвращения, ни чрезмерной жалости, стало поистине удивительным, непередаваемым явлением. Девушка не пыталась напоминать о том, как он припадочно валялся в снегу, но её взгляд словно говорил: «Я всё видела и не буду тебя осуждать».       Ная отличалась от других людей не только неумением говорить.       Сегодня помощница лекаря прийти не смогла: слишком много неотложных дел свалилось на её плечи. Обед Эльдриэлю принесла незнакомая старуха, которая тут же исчезла из виду, растворяясь в снегопаде. Приложив руку к плошке негустого супа, воин с разочарованием определил, что содержимое давным-давно остыло. «Не кусок льда — и на том спасибо» — подумал он и припал губами к посуде, намереваясь выпить суп, словно воду.       Движение вдалеке, скрытое летящими хлопьями снега, прервало скромную трапезу, вынудив Эльдриэля настороженно подорваться с места.       Дикие звери? До этого ни одно животное не решалось подобраться слишком близко к людям, чувствуя опасность. Эти, видимо, были глупее своих собратьев.       Эльдриэль терпеливо выжидал, когда же звери, коих, казалось, была целая стая, приблизятся. Снег застилал глаза, мешая обзору. Оставалось надеяться, что стая не решится устроить переполох в лагере и обойдёт его стороной.       На волков не похоже. Слишком крупные. Такие вообще обитают в этих краях? Или долгое пребывание на морозе и усталость сыграли с мужчиной злую шутку, наградив его умением видеть то, чего нет, и вздрагивать от каждого шороха? Но ведь снег не мог лететь сам собой из-под невидимых ног!       Размытое тёмное пятно приближалось, вызывая в сердце Эльдриэля смутные опасения. Мгновение — и всё стало ясно.       Лошади.       Всадники.       Алебарды. Луки.       Знамя Эгрота.       Миска неспешно, словно какой-то маг нарочно замедлил время, полетела в сугроб, глухо ударившись о землю. Суп с необъяснимой, обидной точностью угодил Эльдриэлю на штаны, расплескавшись по всей их площади, но теперь мужчину не заботили ни обед, ни его отсутствие. Не раздумывая ни секунды, он отчаянным жестом ухватился за боевой рог, пристёгнутый к поясу. Холодная медь коснулась губ.       Только бы успеть.       Вдох. Бешеный стук сердца. Пронзительный, полный паники выдох. Тишина была изодрана, изрезана, уничтожена безжалостным, тревожным гулом.       Самая ужасная и пугающая музыка не та, что играет на похоронах, а та, что им предшествует. Окоченевшие пальцы цеплялись за рог, как за единственное спасение. Не прекращая трубить, Эльдриэль выхватил из ножен меч, прекрасно осознавая, что в одиночку он ничего не сможет сделать, но разум требовал бороться до последнего.       От звука рога уже гудело в ушах. Не такую музыку воин предпочитал слушать и не при таких обстоятельствах. Но именно несмолкаемый рог успокаивал его сейчас, даровал утешение: друзья уведомлены. Они схватят оружие. Они успеют. Они останутся в живых.       Свист летящих стрел был почти неслышным.       Хоть в громкости Эльдриэль не проиграл.       Первая коварно вонзилась в живот. Мужчина хотел взвыть от боли, но не прекращал дуть в свой рог. Руки словно примёрзли к этому предмету, такому необходимому сейчас. Продрогшее тело ощутило странное тепло в районе раны. Воздух начал покидать его, зрение утратило чёткость.       Конец. Это точно конец. Теперь уже навсегда.       Отчаянная симфония прервалась лишь со второй стрелой, угодившей в грудь. Веки потяжелели. Последнее, что сумел разглядеть Эльдриэль, — кровь на снегу.       Однако кому эта кровь принадлежала — он уже не понимал.